Венедикт Март
Собрание сочинений
Том 1. Великий град трепангов
От издательства
Предлагаемое вниманию читателей собрание сочинений завершает работу по публикации творческого наследия поэта и прозаика В. Марта (В. Н. Матвеева, 1896–1937), начатую нами в 2018 г. с первым за почти 100 лет переизданием трехтомного романа В. Марта и Н. Костарева «Желтый дьявол» (издание было завершено в 2019 г.).
Издательство Salamandra P.V.V. и составитель собрания выражают глубокую благодарность сотрудникам Хабаровского краевого музея им. Н. И. Гродекова, Государственного архива Хабаровского края, Музея истории Дальнего Востока им. В. К. Арсеньева (Владивосток), Государственного литературно-мемориального музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме (Петербург), Российского государственного архива литературы и искусства, Государственного архива Российской Федерации, Российской государственной библиотеки и Российской национальной библиотеки за помощь в работе.
Неоценимую помощь в сборе материалов оказал нам Александр Степанов, без энергии, упорства и настойчивости которого настоящее издание не могло бы состояться.
С. Алымов. Правнук Виллона*
(О Венедикте Марте)Есть странное и непобедимое очарование в беспутных поэтах, зигзагами идущих по жизни, но находящихся на безукоризненно прямой линии мечты.
Пьяницы, дебоширы, бретеры и развратники, любившие шумные таверны, ночлеги в стогах свежего сена, звездные кейфы на бульварных скамейках – эти выходящие из берегов прилично-прилизанной жизни существа напоминают собой метеоры, упавшие с неба и не умеющие жить, как люди живут.
Слишком мягка почва ординарных человеческих чувств и эмоций…
Наслаждения, страдания, страсти массы людей так вязки и илисты, что камень, упавший сверху, обязательно стремится в силу своего превосходного веса на дно…
На самое дно!
И поэты – небесные камни – каждым днем своего существования уходят глубже и глубже в бездну пороков, разврата, иногда преступления.
Черная глубина для них всегда предпочтительнее светлой плоскостопии…
Стремительное падение, даже на дно, имеет всю прелесть полета…
* * *Франсуа Виллон [Вийон] был и остался совершеннейшим экземпляром неприкаянных поэтов. Он несравненный отец всех непричесанных, взлохмаченных, беспутных любовников музы, не имеющих постоянного жилья, живущих на улице, на бульваре, в тюрьме, на речной барже или под мостом.
Виллон – дважды висельник – отчаянный вор и убийца и, вместе с тем, мечтательнейший мечтатель, начал собой беспокойный ряд бродячих певцов, чей «дом везде, где неба свод, где только слышны звуки песен».
Поэты этого склада, которыми владеет «дух беспокойный, дух порочный», грешащие наркозами, нищенствующие, часто весьма жалкие по внешности – внутренне являются величайшими крезами грёз, собственниками ослепительных сокровищ духа. Верлен – создавший наиболее трепетные «песни без слов» в самые грубые дни своей жизни – близкая родня Виллона.
Артур Рембо – забияка и грубиян, любивший, лежа в грязной канаве, смотреть на звезды, тоже один из виллонов.
* * *На улицах Харбина живет один из виллонов. Нелепая, совершенно не похожая на уличных прохожих, фигура взлохмаченного человека в длиннополом, цепляющемся за ноги пальто.
Городской шарж из бодлеровского альбатроса с перебитыми крыльями; перебитые крылья заменяют полы пальто. Пальто странного человека измято и производит впечатление никогда не покидающего плеч. Словно его обладатель – вечный шатун; наивный медведь, выгнанный из берлоги.
Ползет Харбин – город отяжелевшего мяса и отяжелевших мыслей, от ресторана к ресторану, от клуба к клубу, от кровати к кровати.
Альбатрос в пальто пересекает улицу; подковыливает к витрине. «Параболы» Кузьмина… «Кровь-руда» – Шкапской… Книжки стихов машут из окна руками обложек. Приветствуют…
Прекрасная встреча поэтов… На улице русско-китайского города. Без слов… Душа к душе.
Странный человек в пальто отрывается от витрины. Косо режет мостовую. Подбегает к прохожим:
– Я – Венедикт Март. Купите мою последнюю книгу… – И протягивает тоненькую тетрадку, заполненную сумасшедшей, каллиграфической вязью.
– Ода к чернильнице. Писал в морфилке при свечке. Это – автографика…
Прохожие проходят.
Иногда берут, посиневшую от чернил и тоски, крошечную тетрадку – кусочек творческого неба – и, равнодушно сунув ее в карман, проходят. Прохожие всегда проходят. А Венедикт Март смотрит на крашеные лоскутки бумаги – деньги. Зажимает их в кулак. Проваливается в темном боковом переулке.
* * *Венедикт Март падший, уличный ангел, делящий свои досуги между наркозным супом и любованием облаками – несомненный правнук Виллона.
В нем, этом полупогибшем – в будничном смысле – поэте спрятан удивительный голубой родник мечты.
И когда ухабы жизни особенно причиняют ему боль, он прикасается, иссохшими от земных лишений, губами к лазурным струям и поет, увлажненные небом мудрые песни, почти молитвы.
У Марта много шаманских, непонятных, истерических выкриков, путаных и бессвязных, как бред. Большинство его стихов таково.
Но у этого же Марта есть прозрачные, задумчивые строки, понятные ребенку. В «Китайских стихах», изданных в Харбине, много таких глубоких примитивов, удивительных, как вода озера, в которой и ничего нет и в то же время заключен весь мир. Бездомным поэтам, швырнувшим свои души под ноги мира, открыты души всех народов и все века.
Марту открыты тайны внешне незначительных явлений. Его исключительная зоркость проникает за кожу очевидного. Для него ясна цель прогулки двух синих фигур, скрестившихся, выставленными крючками – мизинцами, которые –
Бредут, раскачивая руки, Фальцетом тощим выводя Тягучие сдавленные звуки Беспечной песенки бродяг. Праздничное блуждание этих друзей, выжидавших в сонливых буднях праздничный часок ведет их туда – в «Искусственный Рай», где трещит масляный фитиль и на кончике тонкой иглы плавится коричневый шарик наркотических блаженств – опиум.
Марту известно это.
Его жизнь иная, чем у всех.
У всех на обед – суп с лапшой, какие-нибудь рубленые котлеты или там антрекот. А у Марта – белый порошок или синеватая вода морфия.
Не виноват же он, что у него отвращение к мясу и нет возможности уйти от мясных лавок Харбина!..
Вот он и уходит, в белые долины.
«Куда-нибудь вон из мира, слишком жалкого для того чтобы называться миром!..»
И Март бродит.
Бродит, как земля в марте в которой и мерзкая осклизлость, загрязненного навозом и пылью льда, и засасывающая, трепетная синева ночи и свежесть восторженной земли, глядящей в небо глазами тысяч фиалок.
Неподвижный, жестко-летаргический воздух становится мягким, как щека возлюбленной. Оттаивающие крыши кадят ладаном. На земле – белые бумажки; пожелтевшие, намокшие окурки; грязь. Грязь синеватая, особенная, словно ее помазали небом.
Март всегда какой-то нескладный. Брызжет на дорогие женские меха мутной водой и золотит нищих солнцем. Март мутный; март – смутьян. И таков же избравший себе псевдонимом март – Венедикт Март.
Он бродит весь талый; весь наполненный грязью и небом. Жалкий, вызывающий возгласы порицания и негодования. Но, Боже мой!..
Осевшие и неподвижные, неужели вас не радует близость неприкаянного?!.. Близость души чистого мечтателя пусть в грязном пальто. Ведь это же подвиг. Жить для чистой мечты, а не для чистого пальто и всю жизнь расшвыривать многокаратные грезы, тогда когда все вокруг грезят о бриллиантах. Единственный прочный богач, которого не разорят валютные колебания. Нелепый бродяга, смешной человек-птица с вывихнутыми крыльями, шаркающими по земле, держащий в своем творческом клюве кусочек синего неба. Один из немногих уцелевших виллоновских потомков – Венедикт Март.
Порывы*
(1914)
Мои первые
юношеские
стихотворения
посвящаю
дорогому
отцу
Юности
Други, в горы, на вершины! От позорной паутины, От житейской суеты! Достигайте высоты, – Храм божественной мечты. И от грязи улетая, Юность, юность золотая, Над землею пролетая, Сбрось оковы скуки-тины! Прочь тоска и гнет кручины! Пусть восторженно-красивы Ваши юные порывы! Позабудьте жизни чад! Стройно, звучно, нежно, в лад Голоса пусть зазвучат! Смело, дерзко над землею В лучах света ли, под мглою, С гордо поднятой главою Пойте юные мотивы!.. Будьте солнечно счастливы! «Ты минута счастья…»
Ты минута счастья, Светлого, как день. Ласкою ненастье Согнала, как тень Светлыми глазами Разбудила грудь, Теплыми словами Разогнала жуть. Вспомнил я былого Нежные мечты И мечтаю снова, Так же, как и ты. Прежний образ милый Предо мною, вновь, – С свежей новой силой Вспыхнула любовь! Долго ль будет длиться Юности порыв, Долго ль будет тлиться В сердце, не остыв?!. Выше, дальше!
Все кругом гадливо, серо, Мелко, нудно и смешно. Что ж, – на чувства даже мера, Мыслить вслух и то грешно! Надоели мне больные, То ничтожность, пустота, Или слишком желчны, злые… Затерялась красота!.. Нет красивых, нет видений Вдохновляющих меня, Ярких, сильных впечатлений, Нету солнца, нет огня! Надоели мне печали, Холод, темь тоски гнетет! Песни скорби отзвучали. В сердце новое растет! Рвусь в заоблачные дали, Выше, дальше от людей… В сердце пали, зазвучали Песни радости моей!.. В лесу
Песни, песни для души Зазвучали из тиши, Из тиши, из мглы ночной… Шелест слушая лесной, – Сердце грезам я отдам, Я отдамся весь мечтам. Тихий, тихий ветерок Обегает вмиг лесок, Нежно шепчется в траве, Увивается в ветвях… На горах, в лесу в гостях Отдыхаю в мураве. Ветер-ласка шепчет мне О небесной стороне, О лазурной глубине О нездешней жизни-сне. Ветер-фея сонмы грез С звезд далеких мне принес… – В этот миг готов навек, Кончить жизни тяжкий бег! Вещий знак*
Призрак смерти, призрак красный Заревом пожара, Вкруг земного шара, Загорелся страшный, властный. Сколько смерть творений Бога Мертвою тропою Унесет с собою?.. Смерть – безвестная дорога!.. Может быть, знак искупленья Этот призрак красный В век больной ненастный, Знак святого обновленья… Может быть, кошмар развала, Смерти смех костлявый; Призыв величавый К жизни нового Начала… Солнце жизни засияет После красной бури… …Вещий знак в лазури Яркой радугой сверкает! Ветер
Что ты ветер, пес ворчливый, Ноешь, воешь за окном! Ты мешаешь мне, сварливый, Позабыться сладким сном. Уж огни в домах погасли, Светит лишь фонарь кривой… Что же этот ветер даст ли Отдохнуть душе больной?!. Все осенние мотивы Жалобно твердит, твердит. Хоть на миг бы смолк ворчливый… Точно на ночь он сердит… Грезы
Окружили туманным кольцом… И глаза и улыбки и слезы… Если б был я могучим певцом, – Рассказал бы я чудные грезы, – Зажурчал бы свободным ручьем, Засверкал бы улыбкой игривой, Взволновался б пьянящим ключом И увлек бы я песней красивой!.. другу
Детства чистые порывы Нас сближали, нас роднили; Были мы тогда счастливы, – Мы мечтали, мы любили. Все, что душу волновало Все, что мы тогда любили, Все, что сердце наполняло Меж собою мы делили. Мы расстались… Ты далеко… Ты далеко… Я мечтаю Я мечтаю одиноко… Одиноко я страдаю. Сны
О, сны, ночные сновиденья, Вы воскресили грудь мою. Я снова радость пробужденья, В восторге пламенном, пою!.. В моих ночах проснулись гимны. В груди опять звучит струна. И вновь воскрес твой образ дивный, – Моей любви восход, весна, Я полон прежних дум, мечтаний, Восстали тени прежних дней… И трепет нежных ожиданий, Как будто вновь свиданье с ней. И сны тоску мою согнали Порывом радостной мечты, Сны озарили ярко дали, Из грез к ним сбросили мосты… «Тучи над главою…»
Тучи над главою Грозные нависли… Тучей грозовою Взволновались мысли. – Эх, борьбы, развала, Новых созиданий!.. – Сердце простонало, Полное страданий. – Чтобы силы не дремали, Чтобы дали засияли, Сгибли б сердца гнет-печали! «Позабыл я тяжелое горе…»
Позабыл я тяжелое горе, Среди бора зеленого гор… Полюбил я мятежное море, Полюбил его ширь и простор. Мне милей твоей речи живой Этот говор игривой волны; Ярче ласки твоей молодой Заласкают красоты весны. Не увидит уставший мой взор В твоих страстно манящих глазах, Безграничный, лазурный простор, Что светится в небесных далях… Не разбудишь ты песней своей Что пробудят напевы волны, Не расскажешь душе ты моей, Сказки моря – волшебные сны. Я без ласок твоих, без тебя, – Отдохну лишь с природой одной, И ее безгранично любя, Я воскресну душою больной, Снова петь свои песни начну, Загорюсь, заиграю я в них, Воспевать молодую весну Зазвучит мой воскреснувший стих!.. Моему поэту
Рифма красавица плещется В чудных сплетениях слов. Мне все как будто мерещится Образ, созданный из снов. Я понял твои откровенья, Скорбь в твоих звонких стихах. Мне чудятся те же виденья, Так же я вижу их в снах. Мне дали твои засияли, Горные выси твои, Печали мне близкими стали, Радость цветочной любви. Ты мой поэт отдаленный, Музыкой песни своей, – Думой согрет вдохновленной, Жизнь мою с песнею слей!.. Огонек*
Черная, грозная ночь Сумрак и дождь за окном… Скучны и серы, как дождь, Мысли мои об одном. Где-то зажгли огонек, – Тихий, лениво вдали Сонной полоскою лег… Тени пугливо сошли. Что-то тревожит меня. Что?.. – Я не знаю и сам… Нежно головку склоня, Вся отдалася ты снам. Что?… Безмятежность твоя ль? Нежный ли сон твой, дитя? Что не поймешь ты печаль? Иль, что живешь ты шутя? Нет!.. Не тревожат меня Мысли, что я одинок, Нет, – то сияньем маня, Грезы зажег огонек. «Если тоска непосильною тенью…»
(Посвящ. Г. И. Л.)
Если тоска непосильною тенью Ляжет на сердце больное мое, Если душа отдается моленью, Грезы ль внезапно встревожат ее, Если не в силах согнать я сомненья, Думы тенящие, думы мои, Если в груди загорит вдохновенье Ярче, чем раннее утро любви, – Музыки, музыки тихо звучащей Хочется слышать в пространстве немом, Чистой и светлой, как сердце молящей, Нежной, как греза, как ласка над сном. «Твоя песня слетала туманом…»
Твоя песня слетала туманом Она плакала нежной росой Увлекла мою душу дурманом, Непонятной, пленящей красой. Ты с земли. Ты тоска пред рассветом, Ты случайный порыв от земли Завладела ты мною поэтом, Засверкала в манящей дали, Отуманен безвестной судьбою Я пытался понять мой предел Я готовился к пыткам и к бою Я был дерзок от силы и дел. Ты явилась моим испытаньем, Пробудила ты силы мои. Ты – предел моим юным мечтаньям Ты – рожденье страданий любви. Сон
Мне снился странный тяжкий сон: Как будто ночью убегаю… Бегу… куда и сам не знаю… Вдруг слышу где-то чей-то стон. Мне стало страшно жутко вмиг, Но я иду на стон далекий. Иду усталый, одинокий… И вот пришел, с трудом достиг… На серой каменной стене Метался человек громадный. И воздух душный, спертый, чадный, Мешал дышать свободно мне. Давил ночной кошмарный зной Молчала мертвая природа, И вдруг услышал я: «свобода»… И стон чужой мне стал родной. Я оглядел страдальца лик, Родная скорбь светилась в взоре, – Скорбь о свободе, о просторе… И понял я, и я постиг!.. И вдруг рванулся с силой он, Могучий богатырь страдалец, Услышал я, – ночной скиталец Цепей тяжелых гулкий звон. В цепях?!. Закован он, – силач!.. Кто заковал тебя, могучий?!. Он зарыдал слезою жгучей… Все рассказал мне этот плач!.. Старик
Одним он глазом смотрит в гроб, Другим – красотку раздевает. В морщинах низкий, желтый лоб, Уж седина все покрывает. Давно бессилен, озлоблен, Не душу грешную спасает, А, мыслью мерзкой опьянен, О невозможностях мечтает. Вся жизнь его – сплошной разврат, Преступный шаг, сменялся новым; На склоне лет он стал богат, С богатством – скрягой и суровым. Он сколько жизней загубил, Того и сам, поди, не знает!.. И сколько юных, нежных сил Развратной жизнью разбивает!.. К чему, зачем родился, жил?.. Что сделал нужного народу? Что в этой жизни совершил, Имея силы и свободу?!. Кого, на жизненном пути Хоть раз пригрел своим приветом?! Искавшему помог найти, И путь светил ли сердца светом?! Уйди, старик!.. Уйди от нас Не место здесь, где много силы… Уйди, старик, твой свет угас! Ты нужен только для могилы. У могилы
(Памяти Иры Соколовой)
Чья ты странная тень?.. Я не знаю тебя. Что ты ходишь весь день, Точно ищешь, скорбя? Тебя нет, ты ушла… Иль огонь твой в груди, Догорел уж до тла Иль шепнул: – ты уйди?!. Ты была молода, Ты лишь начала жить… Может быть жизни льда Не смогла ты разбить? Может быть, ночи тень На тебя налегла Й сменила твой день Беспросветная мгла? Или душу разбил Проходимец чужой, Не понял, не любил, – Ты осталась с тоской?.. Чья ты странная тень? Я не знаю тебя, Что ты ходишь весь день, Точно ищешь, скорбя?
