Сдвигология русского стиха

Детское отчаяние Луна пришла на ходулях И постучалась в отекло, Где это мы? Не в аду ли? – Так невозможно светло!..

Естественно, что высокая луна появляется на ходулях – но каким образом? Не так ли, как у Маяковского.

Раскинув луч – шаги Шагает солнце в поле.

Или, как предполагал автор, ходули – длинные тени от оконной рамы, отбрасываемые луной?!..

А вот о времени, бредущем медленно-провинциально, тоскливо, скучно:

Было нас двое: я и дремота, Время лениво щелкало орешки…

И наконец о гибели вселенной:

Все церкви заперты паникадильным ключем Сторожа ушли на пикник  Умерших…

Здесь образы уходят в «наобумные» дали!..

От сдвиговых образов один шаг к сдвиговым словечкам к поэтическому слово-творчеству, словообразу:

Там старая зима из матовых сребринок Зимяткам маленьким нашила перелинок. . . . . . . . . . . Узкие врата прощальни Я запереть не могла… . . . . . . . . . . Рыбка у зыбки – таясь Лакала из глаз ребенка Выпученные обедки дифтерита Прямо из карусельного кружева Ночью выпал бордюрный мальчик В червячью, мягкую ямку.

Ямка – могилка, вякающая, неприятная, – звукообраз!

Может быть дальнейший путь поэтессы – заумный язык со всем его звуковым и образным богатством!..

Сдвиг синтаксиса

(В стихах Н. Хабиас)

У Хабиас сдвиговой прием сильно обнажен, на первом плане, а за ним волочатся мокрым хвостом рассказ, тенденция, тема.

Обилие неологизмов, переходящих в звуковой ряд, в разорванное слово, заумный язык… Вот шорохи, движение тела, любовная шалость –

Шорчато шар-шур!

Передача улиц: кружение слов по городу и беготня города в словах –

Ласкаю кольцами городу душу жимают кулак а встречных желт подбородок панталонах болтает па глазами лезу лестницу веретенье лыбьих домов а память стынет навесом набухшия вен пятачкам истертых лохм а хмокают писк шлюхи прежними а я теперь опоряжняя мотаю локонов клок,

Кольца души поэта обнимают улыбки (лыбки) облысевших домов и улицы после продолжительного отсутствия. Строятся отдельные сценки городской жизни:

Рабочему Случал кронштейн с крышей бицепс бараб брань высоко забирает рыжий седьмой плечом достать облягнула стена щипцами и нащуп пробковый лоб оглоблей рука без рубахи через солнце молотом бьет а в казачьи усища кронштейна бородавку тощих костылей чтобы ветер вьюзг в отчаянии подгибая под ним колени.

Сдвиговой прием оживляет конструкцию стиха, динамизирует слова!..

Даже засидевшаяся в кресле бабушка прорезывает зрителя:

Серым сюртучке. Переломлен книгу На какой странице Иоанна покинула Нонешний году и смерть ближе А дедушка улыб над диваном.

Поэт Хабиас чувствует в себе присутствие небесных светил:

О кланяйтесь мне совнархозы Священник и шимпанза Я славнейшая всех поэтесин Шафрана Хебеб Хабиас.

Пряность последней строчки – контраст архи-современных словечек на шляпе священников и шимпанз.

Поэт Валентин Катаев

О «фонетических ассоциациях»

Дорогой тов. Крученых!

Спешу поделиться с Вами некоторыми своими наблюдениями в области звукообраза.

Смысловое значение какого нибудь данного слова прямым ассоциативным путем вызывает ряд других слов-значений, ничем друг с другом не связанных, кроме чисто субъективных представлений.

Звучанье слова, фонема, определенная звуковая конструкция – излучает ряд других слов, фонем, органически спаянных друг с другом совершенно объективными, звуковыми условиями. Я называю такой ряд – рядом фонетических ассоциаций.

«Звуковые повторы», не так давно установленные О. Бриком в качестве давно существующего стихотворного приема и принцип Хлебникова – «внутреннее склонение слов» – суть родители фонетических ассоциаций.

Сейчас этим приемом начинают пользоваться в широком масштабе.

и в третий плеснув, уплывает звоночек сплошным извиненьем: жалею не здесь. (Пастернак)

Ряд: звоночек – извиненьем – здесь, – до такой степени связаны фонетически, что в композиции всей вещи образуют прочную ветку темы звененья, совершенно закрепляя ее.

Еще из Пастернака:

милая, моргая, поспит где то сладко и фатаморганой любимая спит…

Моргая-фатаморганой! Здесь совершенно невероятное остранение (термин Эйхенбаумана, кажется) слова фата-моргана. Звуковая целесообразность вполне оправдывает рискованное применение этого слова и укрепляет за ним новую значимость.

Еще позволю привести пример из своей последней вещи:

И ползя на рейд черпать, Пузоватый кузов Гнал качая черепа Черепах-арбузов

первый ряд: черпать – черепа – черепах (укрепление темы арбузов) второй: – пузоватый – кузов – арбузов (темы парохода).

Здесь скрещиваются два ряда. Получается короткое смыкание и – искра разряда, запечатлевающая звуко-образ.

И так – вывод:

«фонетическая ассоциация» – сильный прием, позволяющий развивать и закреплять данную тему в плане определенной стихотворной композиции.

Если хотите – «фонет. ассоц» некий каламбур, но это совсем не плохо, потому что словесная острота и неожиданный блеск, возведенные в степень поэтического приема приобретают ценность прекрасного оружия… но пользоваться им следует с большим тактом, помня, что чисто механическое применение (без подлинного чутья к языку) обращает его острие в грудь бестактного бойца.

привет Валетин Катаев.

Пекинская горка

зима 922 года.

Сдвиг композиции – сдвиг эстетики.

Аполлон в перепалке

(живопись в поэзии)

«Крученых

ногу втыкаешь ты

в мяхкаво евнуха»

(Терентьев)

Рисунок – перпендикуляр сразмаху!

Необычное положение ноги: штопор или бурав…

Композиция у Пушкина – естественное хождение, шатание из угла в угол, и только смерть прекращала, проводила необходимую для рисунка черту!..

А в приведенном Терентьеве – необычность живописной компоновки!

«Мой милой лежит в больнице,  В поле дерево растет!» «Пароход плывет по Волге,  По стене верблюд ползет»! (частушка)

Горизонталь пароходного рейса, пересеченная вертикалью карабканья верблюда – верблюд, воткнутый в пароход!

Кажущаяся нелепость – мудрость рисунка!..

Живопись – проявитель такой композиции поэта и начертание звуков: ударяемые крученых и ты дают звуковой тык штычек в отдувающегося, как пуховик, «мяхкаво евнуха»!..

«Как памятник трезвый Публично сплю» (Терентьев)

(Человек, не стесняющийся делать публично все!)

Памятник ложится, но сейчас же протестует и встает, потому что он «трезвый»: резкий, прямой, резво вытянутый во фронт!

И тут же – «сплю» – распластанная постель (сравни: лежа бегаю)

Перпендикуляр мигающий!

Все изображается в неприсвоенном положении и направлении: ветер дует снизу – «вой из войлочной туфли лихо радуй».

– лихо радуй и лихорадуя (лихорадочно и пр.)

«Пока не упрусь дощатой подошвой В собственный каинный рост» (Терентьев) «Суп наголо» –

суп, выдернутый наголо!

«Красота со взломом»! –

лом, продырявливающий икону!

«Совершенно неизвестно чего пожелает Мой желудок Хотя бы через пять лет С луком растянутого бульдога Ежа Баталион телят Или перепоротую кашу Лилилильню Из фисталя». (Терентьев)

Построение: растянутый бульдог (растянутый куб!), воткнутый еж (нож), марширующий баталион телят (!) и снова – каша разливная и перепоротая

«Поэзия что такое? Укража дойное молоко А корова?!!!! Слово! А бык???? Язык!» (Терентьев)

Корова стоя читает газету. Ноги – четыре перпендикуляра. Бритва языка подкашивает тяжелого быка – поэзия определяется графически! (Только при разборе я заметил, что в рукописи после четвероногих слов по четыре вопросит. и восклицат. знака!)

Каждое построение протыкается, проткнуто (проклято):

«Сливки мокко модница Висла яблоко Николай угодник» (Крученых-Терентьев)

Созвучные слова. Общность их и в построении, которое выражается одним рисунком (–₁1): поверхность сливок на тарелке, рядом – стоящие жестянки и модница Яблоня повисла – а может, река Висла или висячая – и на берегу яблоко-ня, а повыше гладильной скрижалью заушающий Никола Угодник –

– не подходи, а то выгладит!

В страхе бегут «дезертировавшие меридианы» – сухощавные поджарые спортсмены, растянутые в бесконечность (лежачие бегут)

Три названия перпендикуляра:

1) кличка «трезвый» (человек)

2) Николай Угодник (дух)

3) Дезертировавшие меридианы (вселенная) «Птица-тройка! Кто за ней угонится»?!..

Наконец-то Щедрин дождался, что (мы) стали к нему перпендикулярны – смотри его «будьте перпендикулярны» (сравни: «я очень вам перпендикулярен»)…

Воткнутый под прямым углом кинжал классической трагедии не трогает современного сердца: он кажется холостым чертежом. По Аристотелю, красота доканчивалась гибелью. Акробатические выдумки старого искусства не были сами по себе достаточно интересны, почему публика верить могла в основательность танца только после сломанной шеи: это ее убеждало и восхищало!..

«Красота в погибели» «Любовь и смерть» «Философия трагедии» «Рай на небеси»

Веселье достигалось привешенным черепом

«Прими сей череп, Дельвиг, он Принадлежит тебе по праву»

– Кубок – череп!

«Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья» (Пушкин)

Грубость вкуса, воспитанная старым искусством, требует искренности лирика и гибели в трагедии. Мы живем в варварское время, когда «дело» ставится выше «слова», а у Терентьева: «цветут какаисты Бревна смехом», воткнутая нога (кинжал) – цветет сама (интересно осуществить все это на сцене!), а что делается с продырявленным евнухом – для композитора не видно, – сажаем мудрецов на кол, устраивая громоотвод жизни

«Не упускайте случая Сказать глупость, Усыпительной пулей уносится Всякая пакость (Терентьев из книги «Херувимы свистят»).

Были подвижники, стали сдвижники!

«Сорок соборов на одну Лизу» – такой размах!..

В драмах Зданевича дан кинематограф перпендикуляров – ежеминутно встает и падает:

В «Янко» частокол-разбойников, косая блоха и распяленный Янко, испускающий вяло «фью».