Кожаное небо

…У оного хоть раз в жизни, но загорелось сердце восторгом перед улыбкою девушки, перед глазами ее, полными ветров с далекой звезды… И этот один был – мечтатель и подвижник, одержимый. У другого же, у трезвого и здорового, у филина, – никакое такое сердце ни перед такими какими глазами не загорелось. Но тело его испепелила черная страсть. И этот другой был урод, убийца.

И пытали они друг друга, оттого, что старая пролилась кровь, – вино ночи.

– Что ты … наделал?

– А ты молчи. Революция не любит шуток шутить. А он – сводник, черносотенец… Он мне был преградой к ней… удовлетворен его кровью… Молчи.

…Вот откуда все вихри, все бури, землетрясения, битвы, то есть из-за светлых глаз женщины (ну там и темных – это все равно). И восторг голода, и кошмары предательств. А пламя подвигов – ерунда. Будь она тысячу раз проклята, эта любовь, чертова заводиловка!..

…И женщина сама, когда закрутилась с солнцем, нет, с целыми созвездьям, в ночах да и буйствует, вот, избытком ярых сил, да и не раскрутить этой любви!.. Людям же, птицам и зверям принесла она войны, мятежи, убийства, пытки, кровь, подлость… И опять проклятье, и опять восторг, – откуда все эти змеиные дела?.. Питер. Октябрь.

…Через три дня встретились они все – двое тех мужчин (грязных, оборванных, бессонных) и женщина – в кабаре (филин был тут актером). На женщине было черное строгое платье. Она говорила с печалью в сердце:

– Ну, здравствуйте. У вас, кажется, нет приюта?.. Приходите в мой дом… Отец убит на улице… Я похоронила его только вчера. Муж куда-то уехал, а может быть… тоже убит… А вы приходите. Там у меня есть какое-то общежитие. Не знаю. Я уезжаю.

– Куда?

– Не знаю. Фу, гады!

Зарубка третья. Давняя победа смерти

…Двенадцать лет тому назад все это было так: Сидоров, тогда еще юноша желторотый, одного усмирителя должен был убить где-то в театре. Но когда он, вымуштрованный комитетчиками, франтовато одетый, с глупой улыбкой – весь ненависть – пробрался в роковой час в театр – встретил вдруг там девушку. Или женщину? Кто знает. (Где-то ее он уже встречал до того; в снах?) Обжегся об огонь глаз ее дрёмных, сизо-синих, затерянных в омуте длинных ресниц… (А все же выслеживал Сидоров глазами и усмирителя, нащупывал браунинг, забытый в кармане.) Но тут приблизился спутник с наглым волчьим взглядом, какой-то военный. Звякнул шпорами перед Сидоровым.

– Что вы тут делаете?..

Глупое что-то пробормотал в ответ Сидоров. Потому что он не сводил глаз с девушки…

И подошел к ней еще третий влюбленный. Это и был он. Усмиритель. Барон Толль. Девушка взяла его под руку. А военный, взбешенный, срывал уже ненависть – на Сидорове… И ломались стрелы отвергнутых в лютой молчаливой схватке… Все так: усмиритель ускользнул от пул. Любовь победила смерть.

…А потом они подружились – отвергнутые. Из-за возлюблено – из-за ненавистной. Страстные признания чередовались с адскими проклятиями… И она в редких встречах потом – в театре, на выставке, на вечере – одинаково строга была с обоими и одинаково маняща… Иногда казалось, кто-то из них уже достиг чего-то, а следы ее пропали… Но бредили ею тогда отвергнутые влюбленные все так же страстно.

…Так было двенадцать лет тому назад… Да, она улыбалась только невинно и кротко. А за нею – неотступно химеры крови, взмах черных крыльев… Кто знает, девушка она или женщина, человек или дьявол?

Зарубка четвёртая. Печаль о былом

…Это о рабочем квартале: печаль о былом. Это всем вспоминается вот уже одиннадцать лет.

…Она – на фабрике. Как она попала сюда?.. Кто сманил ее в трущобы тёмного квартала?.. Кого она сманила?.. Ушла от родных, беглянка.

Жила она тут в грязном облупленном доме. А для всех это было святилище, где заключены все тайны и разгадки, храм солнца!

…Когда над старым рабочим кварталом раскрывала черные свои крылья колдунья-ночь и молодые работницы, разбредшись по каменным коробкам, засыпали нежным сном, души простых охватывала извечная тревога любви… Как неприкаянные бродят все по тротуарам переулкам, измученные долгим каторжным трудом, но влюбленные в легион стройных и нежных девушек – работниц… А больше всего – в неё, в царицу душ простых, в девушку с жуткими иссиня-темными, а и светлыми глазами великомученицы.

За нею, словно тень, кляня и благословляя, следит Сидоров и ночью и днём… Крадется как шпион. Озирается по сторонам. Крепко зажимает в руке острый нож…

Каждый вечер она, отдохнув дома от фабрики, одетая в чёрное, точно схимница, выходила из-под ворот облупленного дома… Пропадал где-то в кривом, темном переулке…

А Сидоров взглядом ворона провожает её… Молится ей и проклинает – ведь он любит её… Ох, страхота, как же не любить цветок тюрьмы, голубую незабудку?.. Как не петь девушку из тёмного квартала – неприступную?

В дыму, в смраде фабрики улыбнулась она свирепому ветру жизни. И загрезилась о невозможном счастье.

…Город, город! Проклятый гробовщик. Не забыть кузнецу звериный рев твой: он оглушил навеки темную душу, отнял любовь – девушку из темного квартала…

В старом облупленном доме, битком набитом фабричной голытьбой, жила целая орава бедных (в вязаных платочках) девушек – нежных, влюбчивых, сумасбродных…

И каждая цвела. И каждая носила в усталых глазах тайну первозданную, в улыбке – замирное откровение… А ведь они только грезили о счастье.

И всех больше грезила она, неугаданная беглянка…

Но это поймет только мудрый. Что в сердце девичьем, влюблённом в невозможное счастье, – все начала и коны. Что улыбка девушки из тёмного квартала скажет больше, чем горы прочитанных книг…

Её никто не знал. А что только творилось из-за неё в рабочем квартале!.. И звали её тут – ну, скажем, Варварой, сказкой – Алёнушкой, Ладой, и лет ей тогда было – ну, скажем, восемнадцать… А в неё были влюблены, по крайней мере, тысяча человек. Да что тысяча – вся фабрика! И все – старики и мальчишки, холостяки и женатые – только и жили ею… Только и было у них радости, что встретить в тёмном квартале багряным закатом Алёнушку-Ладу… Украдкой впиться её вдохновенным взглядом, помечтать о невозможном счастье…

Голод, каторжный труд, унижение – вот чем живут рабочие промозглого квартала… Но расцветает величавым колдовским цветком закат… Лазурь окутывает души вещими снами. Ревёт, сотрясает землю гудок. И рабочие бегут из-за станков сломя голову к выходу…

А там уже – девушки, молодые женщины, хохоча, толкая друг дружку, расхватывают одежду, влюбляются. И среди них – Лада в вязаном платочке и ситцевой кофточке… Грустит о неведомом и колдует светло-чёрным колдовством не то царевны, не то праведницы…

И никто не посмеет и подойти к ней близко. Все только издали ею восторгаются. Ловят вещий закат в праведном её магическом взгляде. Кричат люто всё о том же: о невозможном счастье.

Ох, как поёт тогда сердце вещей девушки! Всё цветет её улыбка – улыбка святой русалки! Целует эта улыбка всех, кого не встретит, и тут же и шлёт всех к ладу, да и молится за всех…

А за неё – тоже молятся… подруги, благоговея перед красотой её и сердцем. Старики, возомнив, что к ним вернулась молодость. Мальчики и мужи, опьянённые хмельными улыбками праведницы…

Ночами же из-за неё в глухих переулках меж молодёжью происходят сражения – священная распря любви!..

Зазубрина пятая. Достойнейший

…На фабрике же очутился тут и Храповицкий – каким-то инструктором, уже без золотых офицерских погон (сам он их снял ли ему сняли – так и осталось неизвестным). Орудовал в рабочем клубе, изобретал, актерствовал, закатывался шакальим хохотом. И всё юлил по вечерам около облупленного дома, рокотал на гитаре…

А за ним и остальные. Музыканты, поэты, изобретатели завелись в рабочем квартале. Подняли мировые вопросы. И всё из-за любви к безвестной бедной фабричной девушке – беглянке, со святым сердцем и вещими зорями колдовских глаз…

А больше всех старался, кажется, Сидоров. Оно и понятно: ему было тогда всего двадцать лет – как же тут не безумствовать, не кричать о любви!

И он старался. Любовь и война, любовь и революция, любовь и творчество – вот о чём ораторствовал кузнец в рабочих кружках. А меж тем там же делались открытия в химии… Изобретались крылатые драконы… Создавались поэмы – все о любви, все из-за любви… Но никто из рабочих не знал науки любви…

…Оттого ли, что уж чересчур много говорил о девушке и о любви или из самолюбия, – но возревновали к Сидорову поэты, философы и изобретатели. Ощерились на него.

– Ты что распелся, брат?.. – вскакивали одни, грозя кулаками. – Уж не вообразил ли ты, что она… в тебя влюблена?.. Как бы не так!..

– Молчит!.. Нуль внимания!.. Он, видите ли, философ! – ехидничали другие едко. – Недаром… он как-то проязычился, что-де философы выше поэтов и, вообще, химиков!..

А третьи, пораскинув умом, изрекли торжественно:

– Справедливость прежде всего!.. В наш демократический век… всё должно разрешаться голосованием… Поставим на голосование вопрос: кому из нас должна отдать предпочтение… товарищ Алёна?..

Толпа загудела:

– Голо-со-ва-ть!..

– Это великолепно! Дорогу достойнейшему!.. – ликовал Сидоров, не сомневаясь, что достойнейший этот – он.

Но и все, оказывается, не сомневались в этом. Все предлагали себя наперебой в достойнейшие. Крики, страстные схватки кончились все же миром.

А достойнейшим был признан, увы, не он, а Храповицкий… Теперь уже у него отращены были волосы; был он теперь уже не только изобретатель, актёр, пройдоха, но, оказывается, еще и оратор, поэт, художник, а вдобавок – литейщик-инструктор. Тут же ему поднесены были цветы, лавровый венок и лира. А главное, наговорено было страшное множество учёных вещей, с марксизмами, коллективизмами и другими измами. Загадочно только молчал достойнейший. А устремлённый в одну точку совий взор его как будто усмехался ехидно.

Всё же, встретив назавтра Алёнушку-Ладу на бульваре, Храповицкий рассказал ей о своём избрании. Та как будто ничего не поняла… И только робко да молчаливо подарила ему голубую незабудку… из бумаги.

Шестая зазубрина. Друг или… чёрт знает что

…Говорил Храповицкий тогда Сидорову глухо:

– Будем братьями… К чёрту барство!.. Не за горами пролетарская революция… Тогда будем динамитом орудовать… Можешь вообразить?.. Бар всех поперережем… Зови меня прямо: Егорка… Будем вместе работать в подпольных революционных кружках… Теперь я – литейщик…

– Я вас … другом считаю… – робел кузнец.

– Говори мне «ты»… Чего там знать! Видна птица по полёту… Итак, навеки – друзьями!.. Жарь – Егоркой!..

– Ну что ж… будем…

– Ты мне о своём кружке расскажешь… Посвятишь, так сказать. А за Ладой ты брось стрелять… Она не за тем тут… Тут, брат, целая трагедия!.. Она мне… незабудку подарила… Молчи…

– Ладно. Чёрт знает что!..

И они расходились. И каждый из них кумекал друг о друге: друг или… чёрт знает что?

…Какая это… трагедия с Ладой?.. Ему – незабудка. Да. Но поцеловала, тёплой нежной рукой коснулась девушка только кузнеца.

Было же это так: ночью подымался Сидоров по полутёмной лестнице облупленного дома к себе на чердак. И, запутавшись в какой-то кладине одной из площадок (а может быть, магнит его сюда притянул), зацепившись за какой-то ящик, поднял кузнец шум.

На шум выбегает из-за двери Алёнушка-Лада, любимая им люто и безнадёжно, в ситцевой кофточке. Пышноволосая, трепетная… наскакивает на кузнеца с разгону, целует, касаясь тёплыми открытыми руками, шепчет:

– Ты!.. Милый!.. Пришёл!..

– Кто это?.. Коля, ты?..

– Нет, это я… Сидоров!.. – шепчет кузнец, безумея от счастья. – Я люблю тебя, товарищ Варвара…

Но товарища Варвары уже и след простыл – только её и видел кузнец.

– Я не Варвара! – смеётся откуда-то сверху.

…В тесной комнате, в душную белую ночь, томясь о солнце, о лазурном, металась знойная. Жила сумасбродством девичьим. Бредила и рыдала, не знаю отчего… А наутро молчальницей и схимницей строгой полузакрывала алое лицо своё вязаным платочком. Шла с подругами на фабрику… И толпа, встречая её, молилась ей благоговейно.

Но никого она не замечала: ни длинноволосых поэтов, ни широкоплечих бойцов, ни химиков в очках… Никого. Молча проходила по тёмному кварталу. Отворачивалась от горячих вздохов и томных взглядов.

Колдовала глухим колдовством…

– Зазналась, шельма!.. – глухо роптала рабочая молодёжь. – буржуи, вишь ты, за нею приударивают!

…Бабёнки фабричные сплетничали тут же про Ладу. Будто автомобиль заезжал как-то к ней откуда-то. Буржуй сивоусы какой-то охаживает её: ребёнка – девочку – сделал ей… Отец проклял её, Алёну-то, а она и пришла вот на фабрику…

А влюблённые прямо-таки сходили с ума от ненависти к Ладе… Несчастье совсем сроднило их, они уже не добивались, кто из них достойнейший, а только терялись в догадках: чтоб это значило – не пронять Ладу ничем?.. И всё клялись тут один другому в вечной дружбе.

Зарубка седьмая. Пропала Лада

…Как-то кузнец, увидев Ладу и раз, и другой – на набережной Невы, в белую ночь, остановился. Кого-то она искала. Кто-то тут даже подкатил к ней на автомобиль. Но она быстро отбежала. Так вот что значил тот поцелуй на лестницу: это был возлюбленный её… Но – кто?..

…Совсем пропала Лада, точно в воду канула… Но кузнец знал, где она. Да и весь квартал теперь уже знал: в гранитном дворце над Невою. Оттуда за нею подъезжал к облупленному дому автомобиль..

Схапал проклятый буржуй красоту, полонил!

…Точно землетрясение, точно чума или ураган, пронеслась над рабочими кварталами чёрная эта весть… Захлестнула дикую толпу проклятиями, ненавистью… Забастовка – не забастовка, а и не работа: запружен квартал – ни проходу, ни проезду. На фонарных столбах – горячие головы… Размахивают все руками… Клянут кого-то… Требуют на расправу…

– Круши буржу-азию!..

И всем понятно, что из-за Алёны все это. Непонятно только многим новичкам, кто такая эта буржуазия, немка аль француженка, что Алёну (иль Варвару? Иль Ладу? всё равно) закабалила.

– Умрём… а вырвем из цепких лап… нашу жертву… нашу мечту!.. – надрывался кто-то на фонарном столбу. – Товарищи!.. Это требует… наша пролетарская …честь!..

– Ура!.. – ревела толпа. – Не посрамим!..

Закат раскрывал над кварталом багряные крылья. И сыпалось с крыш огневое пророчество, последнее…

…Лада не пройдёт больше по тёмному кварталу. Жуткие цветы закатные больше не отразятся в чёрно-светлых её глазах великомученицы…

А толпа грустила о невозможном. Прощалась навеки. С золотым своим расставалась сном. Женщины прятали свои глаза под ресницы; девушки больше уже не мечтали, работницы, о короне царевны, о венце праведнице – истая праведница и царевна развенчана!.. Её поцеловал Лихой.

И поэты больше не пели; изобретатели не изобретали крылатых драконов… Затихла, выдохлась священная брань бойцов!.. Как будто солнце навеки заходило в жизнь… Невозможная сказка из тёмного квартала!..

Зарубка восьмая. Посольство

Но вот снаряжается посольство во дворец над Невой. Рабочий народ требует ответа, кто шкурёхе дороже – свой ли брат, пролетарий, или проклятые буржуи, что сманили её, чтоб бросить потом, как негодную ветошь, её, чья вдохновенная красота была оправданием пролетарского мира…

Ах, она поймёт, чуткая, она вернётся к своим братьям, к честному труду, праведница!.. А не вернётся – проклятие всего пролетариата да падёт на её распутную голову!

– Аминь! – гремела толпа.

И напутствуя посольство в гранитный дворец, наказывала строго-настрого толпа:

– Скажите ей: на общественный счёт, на товарищеский… будем ей покупать наряды! Квартиру ей сымем!.. Жениха найдём красавца!. Нам ничего и не надо… Лишь бы глаза попасти на красоту… Вернись, мол!.. А не вернётся – всё равно убьём!.. Так и скажите… Слышите?.. То-то!..

…Сидоров ничего не слыхал, не понимал… Старая боль… Когда его там, в театре, заворотила магнетическим своим взглядом она… А потом он лгал товарищам-комитетчикам, будто впопыхах забыл браунинг в кармане пальто…

Тогда она спасла жизнь – вольно или невольно, это неважно – тому, кто сеял смерть… Так пусть же эта смерть разит её саму теперь, проклятую ведьму-шкурёху!. Это – бесповоротно. Сидоров убьёт её на глазах всех, на глазах всего посольства – из забытого браунинга…

…Зашла, отцвела любовь, любимая звезда закатилась, песня отрыдала… Молчи, заглуши боль, сердце!..

Не разорвалось сердце. Вот рабочее посольство в доме, где полонена прекраснейшая из смертных, чью красоту – рассказывай миллионы лет – не, расскажешь…