Помоги проекту - поделись книгой:
Пимен Иванович Карпов
Кожаное небо
С. Куняев. Глухой, заколдованный плач…
120-летию со дня рождения Пимена Карпова
Роман «Кожаное небо» Пимен Иванович Карпов (1886–1963 гг.) начал писать в 1920 году и завершил в 1922-м, весьма для него тяжёлом.
В письме к знакомому библиофилу Александру Борисовичу Рудневу он сообщал, что
«пережил целую трагедию… едва только я приехал в Рыльск, оттуда домой, чтобы заняться работой над книгой, – вдруг узнаю, что дома у меня и у моих знакомых был обыск, что меня хотели арестовать, а за что – чёрт их знает! Перепугали старуху мать, она упала в обморок, лежала без чувств… и с тех пор она – в постели и сейчас не встаёт. Всю семью мою разорили. Я хотел было ехать обратно в Москву, просить Дивилковского, Каменева и др. о защите, потом махнул рукой. В случае чего дам телеграмму Воронскому. Решил писать большой роман, чёрт возьми, ведь я же в собственном государстве живу, на родине, на родной земле. каждую пядь которой отстаивали мои предки, чьи могилы безмолвно свидетельствуют об этом, – я русский писатель. сделавший вклад в сокровищницу русской культуры, – чего же мне бояться? А на политику я давно наплевал.
Ты, друг мой, пожури Воронского, а при случае и других – зачем меня терзают? Ведь это же скандал в бла-ародном семействе: преследуют „писателя – пролетария“, вышедшего из низов и т. д., ухаживают за каким-нибудь Вандервлипом, Урквартом, вообще – за целой сворой капиталистов, становясь перед ними на задние лачки. Нехорошо!..»
А одно из писем этого периода Карпов завершил следующей подписью: «Неудобный Пимен, умученный жидами».
Снова как будто все повторялось в жизни писателя, пережившего тюремное заключение за революционную пропаганду конфискацию издания романа «Пламень», изгойство в литературной среде. И вот изданы две новые книги стихов «Звездь» и «Русский ковчег», книга рассказов «Трубный Глас», – и все снова начинается по новому кругу.
Выходец из старообрядческой семьи, он настороженно встретил Великий Октябрь, разрушивший, по его мысли все социальные перегородки. Но уже летом 1922 года в родном селе при свете керосиновой лампы он записывает свои сокровенные мысли:
«Русскую революцию погубило германофильство ее вождей, особенно большевиков. Удивительно – ведь и старый мир погубило германофильство. Не отсюда ли это родство душ в дальнейшем: смертная казнь, охранка, крепостничество, ненависть к мужикам, барство, кастовая отчужденность от широких масс, ложь, достигшая геркулесовых столбов, и кровь, кровь без конца, беи края. Николай Кровавый – мальчишка и щенок перед Владимиром Кровавым. Чуть кто заикнется о гнете – „бандит“, и к ногтю.
А все-таки дело большевиков – в идее – христианское дело. Но проводит это дело в жизнь – Сатана, Но ведь в том-то и ужас, что иначе, как сатанинской тактикой, ничего нельзя пронести в жизнь – даже Божье дело. То есть сразу, сейчас. А ждать столетиями – кому охота? А впрочем, может в том и состоит каверза Сатаны, чтобы все сразу, сейчас.
Буржуи и вообще эксплуататоры, богачи – дети Сатаны. И поделом вору мука. Но если беднота их сейчас мучит, то какое право она имеет жаловаться на свои мучения в прошлом?
Нищие духовно – нищие материально. Сатана – отец в образе Христа. Заклание агнца – русского народа. Голгофа.
Параллель между Лениным и Николаем, Троцким и Распутиным, Дзержинским и Протопоповым…
Толпа единодушна только в несчастье и нищете. Но как только нищие дорвались до „общественного пирога“ – прощай единение, разговоры о солидарности трудящихся, о коммунизме и проч.!
Борьбу с крестьянами они называют „борьбой с эпидемией крупного рогатого скота“. Крестьяне для них – не больше, чем рогатые скоты. Отряды ЧК так и называются – „отрядами по борьбе с чумой рогатого скота“.
Кулаки изобрели средство для борьбы с тружениками: чуть что заметил за бывшим эксплуататором и заговорил о законности – сейчас тебе: „А, бандит, саботажник! В Чеку!“ А так называемые ответственные и партийные работники, эти чекисты и проч., – это как сказка про белого бычка. Через 10 лет все нынешние ярые коммунисты будут ярыми защитниками собственности и „естественного подбора“ сильных, то есть кулаков и головорезов…
Расстрел сидоровских ребят. Накануне расстрела играли в орлянку, гуляли, плясали, играли на гармошке, веселились. А на рассвете – черная карета и расстрел у вырытой канавы. Недострелянные матюкаются, клянут палачей за плохой прицел. Сначала первую партию расстреляли скопом. Потом привезли другую партию (13 человек), залп по этим, и все-таки… не убили до смерти и всех закопал в канаву живьем, стонущих…доктора не было, да и вообще „волынка“.
О труддезертире, у которого произвели ревизию и самого взяли в трудармию, говорят: его выдали замуж за Ленина с приданым (корова, овечки и пр.).
В уездном город можно без конца наблюдать сцены, как ведут „ленинских невест“, а за ними приданое: коровы, овцы, свиньи, куры и проч. …
Что такое РСФСР? Тот же великий мастер Адонирама (легендарный строитель храма Соломона в Иерусалиме), в котором могут выступать за свою настоящую идею представители… народа – только не русского. Русским даже говорить о русской нации запрещено.
Что такое ВЦИК Советов? Корпорация половых, обслуживающих трактир „Совнарком“. Вместо всеобщего, прямого, равного и тайного голосования всеобщее воровство…
Страдания существуют для того, чтобы переплавить души, подобно огню, переплавляющего железо в сталь. Но бывает и так, что страдания совершенно уничтожают душу, из которой получается один только шлак, то есть ни годное ни для чего вещество. Вот кто в этом виноват? Кот виноват в безмерных страданиях человечества? Свобода? Глупость? Низость? Несправедливость? едва ли не более всего страдают именно угнетенные, а не свободные, умные, а не глупые, возвышенные, а не низменные, правдивые, а не лживые…».
Эти записи во многом служат ключом как к пониманию внутренней жизни Пимена Карпова, так и к пониманию сути его романа «Кожаное небо», впервые публикуемого.
Роман был завершен, но как видно, не был до конца отделан. И, похоже, Карпов до конца так и не решил – будет ли он предлагать его в печать под своим именем или под псевдонимом «Иван Котельников», проставленным наравне с подлинной фамилией автора на первой странице. Сам же он представил себя в прологе, написанном от имени «собирателя рукописей», как человека одержимого страстью к «безвестным исповедям, рассказам, заговорам, легендам», а роман – как «отрывки из рукописи кузнеца», найденные на «фабричном задворке». И вот в романе, написанном от третьего лица, временами происходит сбой: повествование герой романа «ковач Сидоров» начинает вести уже от своего имени.
Сам роман «Кожаное небо» – это, скорее, поэма в прозе, чем собственно роман. Произведение с рваным сюжетом, с несобранными концами, но пронизанное мощной единой лирической нотой, подобное предыдущему роману Карпова – знаменитому «Пламени».
Многое в «Кожаном небе» возвращает к «Пламени»: Сидоров – то клепальщик, то кузнец, то метельщик – отчетливо соотносится с вождем «пламенников» Крутогоровым. Его антипод Храповицкий – бывший офицер, режиссер и актер в рабочем клубе – производное от сатанаила Гедеонова. Дева Светлого Града кликуша Мария воскресла в «Кожаном небе» в образе Варвары – Аленушки – Лады – совершенно инфернального существа, первопричины всех кровавых катаклизмов, ибо
Словом, женское начало – причина всех нестроений, влечений, разочарований, катастроф. Явление «полонянки-Лады» пред ликующей толпой вызывает в памяти явление Марии перед ликующими «пламенниками». А еще эта Лада слишком напоминает Фаину из блоковской «Песни судьбы».
Помните сцену, где страстный монолог Человек в очках о Фаине называют «плохой аллегорией»? ведь то же самое писал и Блок о карповском «Пламени»: «Плохая аллегория, суконный язык и … святая правда».
Карпов пишет роман, где аллегория сменяется символом, символ – аллегорией, и уже совершенно реалистическое описание поджога барской усадьбы, народный дом в городе Буйтуре и деревенские спектакли воспринимаются в нереалистическом ключе. В своем герое-повествователе Карпов акцентирует неискушенность, наивность, простодушие писательское, при том, что за внешней фабулой ощутим далеко не простодушный смысл.
Оба героя-антипода – и Храповицкий и Сидоров – переделыватели жизни, революционеры, бунтари, но Сидоров и в социальном, и в любовном бунте – вечно обманутый, тогда как Храповицкий – вечный оборотень и обманщик. Для Сидорова бунт – путь к общему свету, для Храповицкого – путь к достижению собственных целей.
Вся пореволюционная жизнь в романе – страшное похмелье для тех, кого «тянуло в кровь, как зачарованных птиц». Светлое и темное начала сливаются воедино как в Буйтуре – «проклятом гробовщике», так и в селе, где не жизнь, а сплошной ад. В городе носится по улицам «черный автомобиль», из которых неведомые расстреливают всех, кого не попадя (в реальной жизни подобный автомобиль-палач носился по петроградским улицам в 1916 году – слухи связывали этот кошмар с Распутиным), а в селе «бога отменили… расшерстили-перешерстили: кого на торфяники загнали, кого в каталажку за гордыбаченье, а иных заложниками взяли, вроде как бы на склад».
«…В крови – дух угасал». Но свято место, как известно, пусто не бывает.
«…Востлевало лукавое праздное слово. И чем темнее, тлене, грубее, кровавее, ядовитее были уста, из которых извергалось слово, тем неожиданней одурманивало оно толпу, как магия, взрываясь порохом». Это было в
Крики «Да здравствует радость!» кажутся предсмертным стоном, прерываемым смехом филина. Филин – символ ночного мрака, и его смех – как смех сумасшедшего. Над «режь-публикой» нависает
В собрании «истинно русских» во дворце барона Толля? В тайном сборище тех, кого «ловили и расстреливали на месте»? жуткую картину этого собрания рисует Карпов. Крики, шум, гам, «прожекты», планы… Храповицкий и здесь успел – чекист, рядящийся под истинно русского… «Планы. Тысячи планов! А выполнение всех планов поручить Храповицкому – этот спасет!»
В ответ на возглас «Объявляю денежный сбор!» раздался не менее внушительный ответ: «Красные на лестнице!» И все разбежались.
И единственный, кого мучит в романе неотступная дума о любви и свете на святой Руси – Сидоров, ведущий тайный дневник, где «запутались давно уже тайники скитские, лесная скифская дрема, глушь и поддонные пророчества о Горнем Светлом Граде Грядущем», Сидоров, покрытый тьмой и тщащийся разорвать ее пелену. Сидоров, переживший все трагедии, перевидавший все смертоубийства.
Роман «Кожаное небо», судя по всему, так и не дошел ни до одного редакторского стола. Он остался частично в машинописи, частично в рукописи в архиве Пимена Карпова и ныне публикуется по его единственному первоисточнику, хранящемуся в РГАЛИ (ф. 1368, оп. 3, ед. хр. 2).
2 декабря 1925 года Карпов писал в очередном письме к А. Рудневу:
В это время произведения Карпова уже не появлялись в печати. Лишь в 1933 году вышла маленькая книжечка «Верхом на солнце» – отдельные небольшие главки из огромного мемуарного романа «Из глубины». Следующей публикации пришлось ждать еще 23 года, когда в «Советском писателе» книга «Из глубины» была наконец издана в чрезвычайно урезанном виде.
В 1985 году подборка стихотворений Пимена Карпова была опубликована в антологии поэтов есенинского круга «О Русь, взмахни крылами!» Тогда же было найдено ставшее знаменитым стихотворение «История дурака». Предложенное в альманах «День поэзии-1989», главными редакторами которого был Петр Вегин, Алексей Марков и Дмитрий Сухарев. Оно было отвергнуто тем же Сухаревым и составителями Татьяной Бек и Тамарой Жирмунской со следующими резолюциями:
В 1991 году в издательстве «Художественная литература» вышло первое избранное Пимена Карпова в серии «Забытая книга», включившее в себя роман «Пламень» в поздней авторской редакции 1924 года (вопреки утверждению А. Дугина, при жизни Карпова не публиковавшейся), книгу стихов «Русский ковчег» и неизвестные главы из романа «Из глубины». По выходу этой книги в издательство пришло письмо из Старого Оскола от писателя Николая Харченко, в котором он сообщал буквально следующее:
«Пимен Карпов и Н. С. Хрущев – земляки. До появления „с грудой написанного“ в „Советском писателе“ он, насколько мне известно, побывал с рукописями у Хрущева, оставлял их у него. Сам Хрущев вряд ли что читал, но кто-то из доверенных лиц ознакомился и поморщился. Но Хрущев посоветовал дать хоть что-нибудь приемлемое. Выбор пал на воспоминания о былом, и они, якобы в страшно отцензуренном виде, опубликованы. Земляки с трудом достали эту книгу, но местные идеологи не разрешили выставить ее на стенде в районном музее рядом с портретом Пимена Карпова. Якобы чуть не сам Суслов сказал, что опубликование воспоминаний было крамольной ошибкой, идеологической беспринципностью Хрущева. Сейчас же тот экземпляр затерялся, и Пимен Карпов на родине в музее гол как сокол».
Трудно сказать, что реального и что легендарного во всей этой истории. Но с 1996 года на курской земле в селах Хомутовка и Турки ежегодно проходили карповские чтения, делались доклады, читались стихи. В конце концов в Курске вышла книжка «Певец Светлого Града» с текстами Карпова и материалами чтений, составленная Николаем Шатохиным. Вот только ни собрания сочинений, ни полновесного однотомника поэта и прозаика «новокрестьянской» плеяды нет до сих пор. А прошло уже пятнадцать лет со времени издания небольшого «избранного», и в прошлом году исполнилось 120 лет со дня рождения полузабытого писателя.
Как писал сам Пимен Карпов,
Плач «глухой», но «заколдованный». И расколдовать его по-настоящему еще предстоит.
Хотелось бы, чтобы публикация романа «Кожаное небо» заново всколыхнуло память о русском поэте и прозаике, которому когда-то Сергей Есенин написал на своей фотографии:
Кожаное небо
(От собирателя рукописей)
Загадка моей жизни – страсть к безвестным исповедям, рассказам, заговорам, легендам. За свой век я собрал их до сотни. Все это рваные рукописи неизвестных мне авторов на клочках оберточной бумаги и т. д. – каждой из них я дорожу, точно также, как влюбленный дорожит письмами своей любви.
А может быть тут и нет загадки. Ибо в последнее время, задумываясь над значением того или иного документа для культуры будущего, я пришел к заключению, что ценность рукописи обусловливается не тем, кто ее писал, а тем, как и когда она написана. Удивительно, почему ничтожные записи так называемых героев, в большинстве случаев обыкновенных тунеядцев, хранятся в музеях, издаются, изучаются, а рукописи безвестных тружеников, рукописи, отличающиеся всей непосредственностью чувств, – гибнут бесследно? Не потому ли, что все мы варвары?
Как часто мы, обозревая в великолепных музеях и книгохранилищах автографы разных знаменитостей, замираем над ними в благоговейном трепете… Между тем цена подобным реликвиям – ломаный грош. Ибо в них есть все, кроме человеческой души, за редким исключением.
Судите сами: теперь ГИЗом издаются на народные деньги роскошные тома, заполненные скудоумием венценосных и невенценосных деятелей – разных Романовых, Гогенцоллернов, Людендорфов, Победоносцевых, графов Витте и т. д. Дошло до того, что недавно опубликованы записки и письма некоего жулика Ковнера, потому что он украл много денег, – деяние, в некотором роде, историческое. Скажите, кому все это нужно? Но если записки этих выродков, говорю я, издаются, то неужели нельзя издать записки безвестного рабочего, раз в них горит и трепещет большая душа? Это было бы чудовищно.
Вот почему я так страстно собираю, храню, а время от времени буду опубликовывать безвестные исповеди, рассказы, так или иначе отражающие человеческую душу, душу труженика.
На этот раз я предлагаю вниманию читателя отрывки из рукописи кузнеца. Происхождение отрывков совсем недавнее. Найдены они в 1921 г. на фабричном задворке. Ни имени автора, ни того, жив ли он, узнать при всем моем старании не удалось.
Долго мудрили над рукописью те, кому она попала в руки (и первый я), норовя обкорнать ее и так и эдак. Но напоследок всем нам стало стыдно, и рукопись оставлена такою, какою была найдена. Да это и понятно, так как каждое слово отмечено печатью высокого мастерства. И все же это только отрывки – «зарубки», как они названы кем-то при нумерации разрозненных листков с оглавлением их. Поэтому и почерк рукописи разный. Так, в заглавии, затерявшемся где-то в уголке одного из листков, слово «Кожаное» выведено крупными энергичными линиями, тогда как слово «небо» – едва заметными черточками, точно писавшему ненавистно было это слово. А в общем во всех листках изломанные линии – точно зигзаги сейсмографа души от тех ударов жизни, что потрясли писавшего. А может, и не его одного? Тогда не лучше ли отнести рукопись не к исповеди одного, а к исповеди многих? Я это и делаю здесь. Но при этом я должен сказать несколько слов о себе и… о раках-толмачах.
Дело вот в чем. В один из установленных для обозрения моего хранилища дней, когда я позволил себе прочесть несколько отрывков из предлагаемой исповеди, мне было кем-то заявлено, что это подлог и что сам я, собиратель подобного рода материалов, – буржуй, развожу мистику, истерику и еще черт знает что. Это, дескать, не записки кузнеца, а литература упадочника-интеллигента.
Словом, поднялся страшный вопль головотяпов и толмачей по моему адресу:
– Мистик!.. Истерик!.. Буржуй!..
Тогда, возмущенный, заговорил я. Вот что я сказал, обратясь к головотяпам:
– Глупцы! Самая уродливая мистика – это блуждание в трех соснах, то есть в трех словах, вроде выкрикиваемых вами; самая неизлечимая истерия – это глупость; самая отъявленная буржуазность – это «к ногтю». А все вместе это вы дураки.
– Мы тебя знаем!.. – не унимались головотяпы.
– Обо мне вам меньше всего нужно знать, – возразил я, – Но из жалости к вашему убожеству предваряю вас: слов, особенно дурацких, я на веру не принимаю, стало быть, я не мистик; ваших угроз не боюсь, так как нервы у меня канаты и я не истерик; а хотя ныне и занимаюсь научной работой, но еще недавно был батраком, плотником, каменотесом, участвовал в Октябрьской революции – ясно: я не буржуй. Так зарубите же себе на носу, дураки: клевета, помноженная на глупость, есть преступление, более страшное, чем, скажем, убийство. А всякое преступление, как известно, карается законом. Если же для вас закон не писан, то это не значит, что мы живем в беззаконной стране. Вот и все. Имеющие даже ослиные уши, чтобы слышать – да услышат.
– А – а-а… убить его… – кинулись на меня с кулаками все, а главным образом толмачи. – Упадочник!.. до такого упадка довести русскую литературу – за это убить мало. Нет, довольно!.. Будем переводить иностранцев… а доморощенных писак-самозванцев – на костер!..
Но, отстранив этот кулачный аргумент толпы грозным взглядом, я все так же продолжал, на этот раз обратясь уже к толмачам:
– А вы, толмачи, достаточно ли сообразительны, чтобы больше не лить крокодиловых слез на счет упадка русской литературы? Прочтите полностью «Кожаное небо», и вы увидите, что слезы ваши напрасны. Или и для вас только и света, что в окне переводной иностранной дребедени? Короче говоря, или и у вас ума – кот наплакал? Если так, то вот вам мой совет: бросьте гоняться за гнилыми иностранными фабрикатами. Поддержите добротное отечественное производство от руки. Самая модная шляпа, хотя бы и с клеймом «Берлин», «Париж» или «Лондон», не прибавит к голове ума. Поэтому давно пора поумнеть, толмачи, и читать и переводить только то, что отмечено печатью мастерства и вдохновенья. Вот, если это рукопись неизвестного рабочего проймет ваши толстые кожи огнем новых мыслей и новых образов, не в пример иностранным многим вещам, в которых есть все что угодно, только не мысли и не образы, – если словом, вы упьетесь «Кожаным небом», я тогда предоставлю в ваши распоряжения ряд новых, более совершенных вещей безвестных русских авторов, простых рабочих, чтобы вы, напоенными ими, окончательно сделались великодушными и твердыми в борьбе, упорными в работе и главное – мудрыми. А пока – за работу!..
Когда я закончил, то увидел, что в помещении никого не осталось. Оказывается, истина для дураков – все равно что Доброхим для фашистов – белогвардейцев.
Часть 1
Зарубка первая. Ясные соколики
Буйтур – город светел цветами, но тучен ненавистью, огнем, кровью. Живут здесь все головорезы, поджигатели, праведники. Кругом – степь, глухие дебри, лихие деревушки, какой-нибудь нелепый кирпичный завод в овраге. Тишь. Но когда из тяжких туч войны вырвалась завируха – гроза и захлопала по России крылами Жар-птицы – тут-то зашевелились и степные здешние праведники – ясные соколики.
В двадцати верстах от Анучино, за городом, усадьбу барскую громили так: ночью с большака притарахтели на телегах – точно драконы на перепончатых крыльях – обсмоленные какие-то зепачи в рваных шинелях да в зипунах порыжелых – ясные соколики. А за атамана бритобородый какой-то матрос лихой, в брахле: забубенная голова – колташка.
И закрутилась шайка чертовым колесом вокруг гуменника, по сараям двора. Оцепила дворец барский с колоннами да фокусами лепным кольцом стражи крепким, цепью железных тел неразрывной.
– Зачинай!..
– Крррой!!.
– Заапу-зы-ривай!..
Запузырили. А когда каленое крыло красного петуха ударило диким прибоем в обалделые совиные глаза бритого матроса в брахле, – заулюлюкала шайка. Потащила из амбаров, из сараев добро на возы. Засвистел тут матрос – брахольщик, над соколами сокол. Ухнул сам, с рыжебородым каким-то поддужным своим – через окно, в дом барский: щекотать коготками хозяев.
– Аггаа!.. – загоготал там, в доме, завыл волчьим лютым воем зокоперщик. – Вот когда ты попался мне в лапы!.. ггаддюка!.. Огго-го-ооо!..
…Визг девочки – за окном… Хрип, будто ранена…
И все: треск, дрызг, заглушенные крики, дикий визг – все сплелось вдруг в чертов клубок резни, матюгов, крови. Через окна, в глазах красного петуха – вот: кого-то пришпиливали штыками к перинам там. И гремел матрос-барохольщик свирепо:
– Узнала меня… стерва?! Поиграла со мной когда-то? Теперь попляши!
И опять – хриплый женский вопль заглушенный. Уже в шали черной, будто в волне, выбросили из окна хозяйку-барыню, красавицу русоволосую, оголенную. И тут же из окна вдруг выпрыгнул седоусый багровый какой-то храбрец с пистолетом в руке, в халате: хозяин должно. (Все так же дико визжала за окном девочка, будто помешанная…)
– Агггааа!.. Тты-ыы еще тут?.. старый хрыч?..
Это подоспел из окна закоперщик матрос: пришпилить все норовил храбреца штыком, в спину, насквозь, к земле припаять.
– Гуляй, роба!.. – шайка разошлась.
Гоготал петух. Мужики уже из деревень обапольных – верхами. И на телегах. Толклись у гумна, робели… Но, зов заслышав, клекот сокола над соколами:
– Тащи, голь перекатная!..
Ринулись наперебой в рвачку…
Это – ястребята. Добро господское таща, развеивали, что перышки воробьиные; мясо жареное на скотном дворе растаскивали, когтя его из ляжек горелых коров да телят вилами. Матрос-стервятник сам распределял мясные пайки. Чинно все рвали, молчаливо, сурьезно.
А когда отгоготал красный петух и проглотил в горластую свою пасть всю усадьбу барскую, шайка собралась тут стрекача задавать.
Впопыхах рыли яму под елкой. Матросы тащили туда женщину, красавицу русоволосую. Да вырвалась она вдруг в заросль, куда-то дико метнулась. Так и пускай ее: живою все равно не уйдет, да и мертвая пригодится… А все ж ушла.
Тогда под жабры матросы самого седоусого храбреца-хозяина, знать, взяли… Оглушили ударом приклада по башке, язык подкололи, глаза, что ли, да и пустили на все четыре стороны… только гикали, потешаясь:
– Заглянь в яму – не миновать тебе ее!
А девочка, будто белка подстреленная, визжа, все припадала где-то за кустом к матери-красавице: насилу оторвали пащенка; кто-то концом штыка отколупнул крохотную девочку-зверька. Тут шайка, телеги нагрузив, в чехарду играть принялась. Поиграли соколики, да и укатили…
– Убили… робенка не пожалели, вороги!.. Ай, дышит!..
И ушла, старая, с девочкой. Ни души не осталось в усадьбе – только полыхало, освещая окрест, ночное зарево.
В Буйтуре, заревом тем встревоженные, копошились на рассвете уже обыватели. Откуда-то примчались доброхоты-разведчики, рассказали: мужи-то поднялись вороньем черным на свою мать, Русь. Сметают огненными крыльями усадьбы, школы, больницы. А образованных – водителей своих и отцов – режут да засаливают впрок. И приготовились обыватели-отцы принять напор мужичины грудью: понацепили через плечи старые заржавленные сабели, понагрузились тяжелыми пистолетами – сбились у калиток пугливыми гурьбами, ждут…
Но стоило наутро шайке с матросом-заводилой проездом через городок промчаться верхами по шляховой улице и степь, как все гурьбы отцов провалились по подвалам.
– Пропадай моя телега, все четыре колеса!.. – скулят в подполье.
А мужиков так и не дождались. Даже на базар ни один не приплелся. После обнаружилось: мужики сами прятались от городских – ясных соколиков.
Не до соленья, знать, им было.
Зарубка вторая. Незадолго перед тем
Питер – химеры трущоб и дворцов. Дыба громад. Тут жили они – пройдоха и праведник, вернее – Сидоров и Храповицкий, рабочий и праздношатающийся (или наоборот). Филином называл сам себя этот и вороном, а искателем – тот. Каждый в лютых убийствах (шла гроза революций) искал разгадок жизни, а бежал от самого себя. И каждый гремел там, на площадях убийств, как спаситель своих. Но скоро обоим было уже не до спасения: всех тянуло в кровь, в огонь, как зачарованных птиц.
Конец голгофе или начало? Октябрь. Эти двое – рабочий и белоручка, эти друзья-враги – начали в бурю ту подвигом за всех, а кончили – убийством… для себя… Химеры величия и страсти. А от химер до убийства – один шаг.
Убивали же профессора Штакельберга так. Ночью, пока на улицах грохотали броневики, а с чердаков сбрасывали юнкеров, – эти двое, подвижник и пройдоха (скрюченный, точно и прям филин, с винтовкой за плечами), – искали женщину. Но квартиру ее охранял на лестнице дворник с челядью. (Да, может быть, хозяйки и не было там, как не было и хозяина – барона). Все равно: кто-то должен был заплатить кровью за поруганную любовь филина.
…У дома – метнулся вдруг всклокоченный старик в меховой шапке – профессор. Он о чем-то убивался, кого-то молчаливо корил.
Сказал один, сбегая по лестнице вниз, тот пройдоха-филин, хрипло:
– А, старый сводник! Его-то мне и надо!..
И у стеклянной двери подъезда снял с плеч винтовку. А спутник-рабочий сказал:
– Подожди… В чем дело?..
Уже на мостовой – выстрел в упор. Старик валится на камни плашмя, дымясь. … Туту вот седые клочья волос вместе с клочьями меховой шапки и мокнут в луже руды.
…А потом друзья-враги долго смотрят друг другу в глаза. И вспоминают давнее…
Поделиться книгой: