Помоги проекту - поделись книгой:
Например, небо. Где это видано, чтобы небеса зияли четырехугольными провалами, через которые теперь снопами лился синий свет? А само строение их? Ведь они состоят из переплетенных между собой балок (?), эластичных и бесконечных, колеблющихся в такт подземному гулу! И простирается оно, небо, на высоте каких-нибудь десяти-пятнадцати сажен; а если прикинуть на глаз нормального человека, то самое большее на 1/20 часть сантиметра…
– Поразительно! Изумительно!..
От «небес» недоумевающий врач перевел глаза под ноги. И совсем растерялся…
Нет, это непостижимо!.. Неужели бесконечные падения отразились на его зрении? Или на мозгу? – в лобной части помещаются зрительные центры. Нет. Насколько помнится, лбом ему еще не приходилось преодолевать препятствий. Нужно думать, что зрительные центры в порядке… Вот задача!..
Почва состояла из прозрачных, как бы роговых, многогранных плит, плотно пригнанных друг к другу и обильно смазанных жиром; почти на каждую плиту приходилась одна бамбукообразная былинка, которая, если бы стояла прямо, превосходила бы врача своей длиной в три раза; но все былинки почти лежали на земле, точно ураган пронесся недавно и смял их.
– Ни-че-го не понимаю! – беспрестанно восклицал врач, бредя все дальше и дальше – к тому месту, где столь удачно обрушилось в свое время «небо»; и набрел наконец на раздавленное животное, плавающее в лужах собственной крови.
Новое зрелище породило новую растерянность.
– Ни-че-го не понимаю!..
И лишь когда Скальпель залез случайно в одну из кровавых луж и обнаружил в ней новое животное, похожее на безглавого удава, которое извивалось судорожно в предсмертной агонии, – только тогда внезапное просветление осенило его…
– Ба!.. Да ведь это – спирилла!.. Спирилла, вызывающая у человека возвратный тиф… А так как она может жить только в двух организмах, в человеческом и… вшином, то… враг, преследовавший нас вчера – самая настоящая платяная вошь! И то, что обрушилось на нее, не что иное, как палец! Ха-ха-ха!.. Значит, мы находимся на коже человека!.. Вот дуракус! Не сообразил сразу… Конечно, конечно; теперь все ясно… Подземный гул – это работа сердца, журчание крови в сосудах, деятельность легких… Плитообразность почвы – не что иное, как клетки покровного эпителия; бамбук – пушок, покрывающий кожу; небо – полотняная рубаха… Ха-ха-ха!.. Товарищ Даниленко! Товарищ Даниленко!..
Нужно сказать, что Скальпель свои мысли привык всегда облекать в слова и делать общественным достоянием, т. е. выражать вслух, вне всякой зависимости от наличия слушателей; а Николка, давно проснувшийся и не любивший без острой надобности покидать лежачее положение, наблюдал за ним еще с того момента, когда он благодушно поглаживал лысинку. Страшная обстановка смущала Николку не менее врача, а самое главное – мешала ему снова погрузиться в сладкий сон. Последнее было досадней всего, ибо мягкая и теплая почва, однообразный и ритмичный, как стихотворение старого поэта, гул, отсутствие пыли и ветра действовали как нельзя более усыпляюще… Теперь, когда врач, просветленный встречей со спириллою, просветил невольно и его, можно было закрыть глаза и с чистым сердцем использовать удобный момент, столь редко встречающийся в этом миру.
– Товарищ Даниленко! Даниленко, э-гой!.. Знаете, где мы находимся?..
Еще бы не знать! Николка превосходно знал это, но не любил два раза выслушивать одно и то же.
Не получив никакого отклика, врач, однако, не расхолодился, а с прежним исследовательским пылом направил свои стопы в другую сторону, туда, где почва круто поднималась, увенчанная, как казалось, бором тысячелетней давности.
– Это, конечно, кожная растительность, – сказал он и тем не менее решил ее исследовать, имея тайную надежду найти там что-нибудь съедобное.
В одном месте, у подошвы бора, на холме «небо» почти соприкасалось с «землею». Этот пункт мог послужить хорошим окном в потусторонний мир. Врач скоро достиг его. Не стоило больших трудов подтянуться на руках и пролезть в четырехугольный провал.
Собственно, ничего нового и интересного в «заоблачном» мире не оказалось: та же падающая пыль, буреносный ветер и сине-фиолетовое небо. Но врач имел способность в старом отыскивать новое и везде находить материал для просветительной деятельности. И здесь он нашел его: над «небом», иначе, над рубашкой, воздух искрился мелкими прозрачными шариками; это был туман, сырость, характеризующие плохо вентилируемую комнату.
«Вот где гигиена плачет», – с профессиональной скорбью подумал врач, прыгая вниз в твердом намерении немедля призвать друга к «окну» и прочесть ему утреннюю лекцию.
Лекция, однако, не состоялась.
Слишком резко повернувшись в ту сторону, где остался Николка, и в просветительном энтузиазме не заметив рядом большой ямы с обрывистыми жирными краями, Скальпель скатился вниз, как на лыжах, бережно храня на устах улыбку, предназначенную для друга. Все-таки он успел что-то крикнуть. В этом было его счастье.
Николка вовремя проснулся, как раз в тот момент, когда врач, взмахнув руками, скрылся из его поля зрения.
То была крайне неприятная минута для пробудившегося ленивца: потерять врача значило потерять не только хорошего товарища. Навсегда утратить надежду на прекращение «физиологического опыта», а следовательно, и на возвращение в нормальное состояние – вот что это значило.
Немудрено, что Николка понесся, урагану подобный, на предательский холм…
Здесь ему преградила дорогу яма. Она была настолько широка, что прыгать через нее не рискнул бы лучший прыгун. Николку больше интересовала глубина ее; но как это узнать, когда края ямы походили на гладко отполированный лед?.. Заглянуть внутрь представлялось делом невыполнимым. Оставалось одно: зычно окликнуть друга…
Последовал ответ, из которого явствовало прежде всего, что обладатель голоса пребывал в полном здравии, хотя и находился отменно глубоко. Ответ радушно приглашал спуститься вниз…
– Но как спуститься?!
Из тьмы долетело:
– Сядьте, друг мой, у края и оттолкнитесь. Остальное предоставьте инерции…
Сильное желание лицезреть невозмутимо-благодушную физиономию ученого друга недолго боролось с опасением разбиться при падении.
«В конце концов, есть у него голова на плечах! – резонно подумал Николка. – Он знает, куда приглашает!»
Через три-четыре секунды приятели имели удовольствие обняться, что и сделали с большим чувством, как после многолетней разлуки.
Николка не разбился и даже не ушибся: дно ямы заполнял теплый, упругий жир. Упав на него, он раза три подскочил вверх, прежде чем окончательно занял позицию подле Скальпеля. Жир облепил его с головы до пят.
– Не трудитесь, друг мой, чиститься, – посоветовал врач, держа перед собой прозрачный шар, похожий на круглый бычачий пузырь, и с чавканьем высасывая из него какую-то жидкость.
Действительно, Николке удалось очистить только самые необходимые для жизни органы: рот, нос и глаза. На всей остальной поверхности тела толстым слоем остался лежать жировой налет.
– Знаете, где мы находимся? – не утерпел доктор.
– Знаю, знаю, доктор, – неприятно разочаровал его Николка, желудок которого поднял беспокойную возню. – Вот скажите-ка, что это вы кушаете?
– Вы знаете?!.. Впрочем… соловья баснями не кормят. Хотите закусить? – Он предупредительно запустил руку под себя, в толщу жидкого жира, и извлек оттуда второй прозрачный шар.
– Вот, пожалуйста. Прорвите оболочку и пейте… Здесь можно хорошо поправиться…
Николка подозрительно повертел шар в руках, проткнул его пальцем и понюхал.
– Гадость, доктор! Что это такое?..
– Физиологию читали? – спросил врач, не прерывая своего занятия.
– Ну!.. И вы…?!
– Да. Это человеческое сало, если хотите. Но что поделаешь, голод – не тетка!..
– Я не буду есть этой дряни!.. – Николка сердито отшвырнул шар. – Что я: людоед, что ли, какой?..
– Напрасно, – пожурил врач, – больше вы ничего здесь не найдете… А жирок, уверяю вас, вкусный.
Не кончив первого шара, Скальпель полез за вторым: ему на самом деле нравилось новое кушанье.
– Знаете, ведь человеческий жир – идеальный продукт: он не требует над собой работы желудка; целиком всасывается и откладывается в организме… Бросьте ломаться, кушайте…
Николка поднял шар, осмотрел его со всех сторон и снова бросил с тяжелым вздохом:
– Нет, убейте – не могу!
И насупился, так как его желудок держался противного мнения.
– Хотите, повторим маленький кусочек из физиологии? – невинно предложил врач, словно не замечая всей трагедии друга, а в то же время от полной души желая ему победы над предвзятым отвращением.
– Хотите, повторим?..
Николка понял, что врач хочет дать ему время оправиться, и быстро согласился:
– Хочу.
– Мы находимся сейчас с вами в отверстии сального канала или протока, как его еще называют. Таких отверстий на коже человека имеется бесчисленное множество; они разбросаны по всей ее поверхности, за исключением ладоней и подошв ног. Там их нет… Каждый, проток идет глубоко внутрь, впрочем, дальше границ кожи не заходит, и оканчивается сальной или жировой железой, которая, как показывает ее название, вырабатывает жир. Этот жир сначала выходит из железы в виде вот этих шариков, так называемых жировых клеток. Поднимаясь вверх, клетки постепенно растут и наконец, достигнув известного уровня, лопаются. Из них вытекает жидкий жир. Его назначение – смазывать кожу в целях предохранения ее от растрескивания и для придания ей эластичности…
Николка между тем снова поднял противный его сердцу шар и с пристальным вниманием рассматривал его.
– Обыкновенно сальные протоки выходят на поверхность кожи вместе с волосками или с пухом. Каждое отверстие имеет в себе один волосок. Вот, между прочим, и в нашем протоке растет такой… (Врач указал на короткое и острое бревнышко, находящееся у периферии ямы. Николка посмотрел туда и в то же время незаметно поднес шар ко рту, как бы нюхая его)… Там, внизу, где мы повстречались с тем страшным животным… Вы знаете, кто это был?..
– Угу… – Николка не успел проглотить и сконфузился. Врач немедленно отвернулся.
– Да. Это была вошь… Так вот. Внизу кожа покрыта пушком, который едва заметен для глаза нормального человека, а нам представляется в виде длинных сабель. Вы видели, что вокруг каждой такой сабли имеется круглое отверстие; это – тоже сальный проток; наш – значительно больше его, и это потому, что он открывается вместе с настоящим волосом, а не с пухом…
– А на какой части тела мы находимся? – спросил Николка, уже значительно подкрепившийся и восстановивший поэтому интерес к внешнему миру.
– Мы находимся на груди. На груди человека, который, по всей вероятности, спит, лежа на спине… Теперь вы хотите спросить, как я это узнал?.. (Николка совсем не имел такого намерения, ибо, запустив руку под себя, тянул второй шар). А вот как. Прежде всего, этот подземный гул производят легкие и сердце. Как вам известно, их лучше всего выслушивать – у больного, к примеру, человека – спереди, т. е. на груди. И затем: если бы мы были на спине, то не сидели бы подле такого волоса; на спине имеется лишь пушок… Вот…
Николка залпом выпил содержимое второй клетки, сморщился и невольно произнес:
– Ну и гадость!..
Врач не выдержал роли и прыснул:
– Ха-ха-ха! Вот и вы приобщились к людоедству!.. Ха-ха-ха!..
Николка не отставал: раз дело сделано, можно и похохотать. «Идеальная» пища и крепко набитые желудки сказались в припадке неудержимого смеха. Необычайность обстановки и засаленный вид приятелей только подливали масло в огонь. Их хохот увеличивался при взгляде друг на друга…
Сальный проток никогда не видал такого веселья. Оно плескалось через края ямы и на целый сантиметр разливалось кругом…
В самый разгар буйного веселья, когда ему оставалось весьма немного, чтобы перейти норму, когда Скальпель катался мячом по яме, захлебываясь и от смеха, и от жира, а Николка дико выплясывал неизвестно что, – оглушительный их хохот вдруг покрылся в тысячу раз более оглушительным ревом… Одновременно поднялась такая канонада («от сокращения мышц», – пояснил перепуганный врач), что уши никакого микроскопического существа не выдержали бы, если бы их не закупоривал жир. Все тело заколебалось… Жировые клетки сорвались и запрыгали, как бешеные.
– Хозяин проснулся, – догадались приятели и поспешили обвязать себя вокруг пояса старым, надежным волокном. Они приготовились не напрасно.
«Хозяин» принял сидячее положение, мощно потянулся, и «гости» бомбой вылетели из сального протока, атакованные по всем направлениям жировыми клетками.
8
– Эка, зажаривает! – успел таки вымолвить крайне довольный Николка, прежде чем его тело стало рисовать в воздухе причудливую ломаную линию.
Его друг – неразлучный, благодаря канату, – описывая и руками, и ногами, и носом те же сложные параболические движения, не выявлял огромной радости по поводу изменившегося положения вещей. Как-никак, возраст Николки обладал перед его возрастом известной привилегией – в смысле более легкой приспособляемости к многообразным случайностям их новой жизни. Эти случайности, пожалуй, даже успели войти в кровь и плоть Николки, словно он их всосал с молоком матери и, кроме истинного удовольствия, ничего другого не доставляли. Скальпель, наоборот, по свойствам своего организма, скорей был склонен к консерватизму; например, он всегда предпочел бы пребывание в мягкой жировой яме тому безрадостному и бесперспективному полету, который они совершали теперь, кувыркаясь, подобно цирковым клоунам, и ударяясь то о дырявое полотно рубашки, то о волосатую кожу пробудившегося хозяина. Собственно говоря, они снова (который уже раз!) проделывали свой старый, хорошо испытанный воздушный трюк, – разве только с некоторыми вариациями, привнесенными особенностями новой обстановки.
Тут, чтобы читателю не было странным, – как это, совершая столь часто свои необычные полеты, наши приятели до сих пор не сломали себе позвоночника, – необходимо замечание.
Дело в том, что, уменьшившись до размеров микроскопических существ, – существ, перед которыми даже едва заметная солнечная пылинка становилась громадной величиной, – Скальпель и Николка теперь так мало тяготели к земле, приобрели такую легковесность, что незаметные для нормального человека воздушные течения для них являлись мощными колебаниями и токами. Эти токи, исходящие от всех предметов с температурой выше температуры окружающего пространства, поддерживали приятелей при их падениях, ослабляли силу ударов и столкновений и всякое падение превращали почти в плавный, неопасный спуск.
Только исключительные обстоятельства, как например, гимнастика, которой слишком усердно занимался Сванидзе и которая вызывала вихревые колебания воздуха или сквозняк, могли причинить им некоторый вред. И то, падая на какой-либо предмет, они всегда встречали исходивший от него противный ток; последний служил тормозом всякого стремительного полета.
Теперь на пути их полета постоянно становилась полотняная рубашка; она, в конце концов, и приняла их гостеприимно, вернее, поймала одним из многочисленных своих отверстий.
– Стоп! – несколько с опозданием выпалил запыхавшийся врач. – Кажется, на этот раз мы отделались пустяками…
– Если не считать, что вы задели меня ногой по носу, – отвечал Николка, освобождая между тем голову, защемленную меж двумя волокнами и дрыгая в воздухе ногами.
Соединенными усилиями его неудобное положение через минуту было ликвидировано, и Скальпель поспешил принести извинения в своей неловкости, следствием которой явился распухший нос Николки.
Новая их станция находилась в двух шагах от кожи хозяина, который в это время свирепо сотрясался всем телом, совершая утреннее омовение лица. Сквозь рубашку проникал холодный ветер, а от тела, наоборот, несло жаром; и врач предложил перебраться на кожу, «так как сидеть голым меж двух крайних температур не особенно приятно, не говоря уже об опасности для здоровья…»
Они перебрались на кожу, поросшую знакомым уже им «бамбуком» и, найдя уютное, защищенное местечко – «в выходном протоке потовой железы» (пояснение Скальпеля), каждый по-своему отдался отдыху после утомительного полета: врач принялся размышлять вслух, Николка внимал ему безмолвно и изучал окрестности.
– Прежде всего, эти бамбуковые заросли, – говорил врач, – мы их видим не в первый раз. Это – пушок. Здесь он несколько гуще; значит, настоящий участок кожи реже подвергается внешним воздействиям, более защищен. Возможно, что это – спина или бок нашего хозяина. Этот пушок, как нам известно, покрывает кожу человека сплошным покровом, за исключением тех мест, которые служат человеку местами соприкосновения с внешним миром. Таковы: ладони рук, подошвы ног, губы – собственно там, где они окрашены, и другие незначительные поверхности…
– Для чего нужен человеку пух? – перебил Николка, привыкший мыслить, что каждому предмету имеется в природе известное назначение.
– О! Вопрос уместный! – с удовольствием отозвался врач, замечая, что Николка хорошо следит за его речью. – Но в этом случае ваше материалистическое миросозерцание не удовлетворится моим ответом.
Пушок, облекающий человека, как раз не имеет никакого назначения. Вернее, он его утратил. Нельзя же думать, что он защищает человека от охлаждения. Одежда выполняет эту роль в совершенстве… Было время – давненько это было, 2 или 3 миллиона лет тому назад (более точно я не могу высказаться), – когда человек ходил без одежды и не знал благотворного действия огня, тогда этот пух, имевший вид густой шерсти, действительно хорошо противостоял холодам и служил единственным средством защиты человека от ночной свежести или даже от зимних стуж. Но как только человек научился обращению с огнем, стал делать себе жилища и ткать одежду, его волосяной покров, утратив свое значение, стал понемногу редеть и уменьшаться, т. е., как говорят, атрофироваться. Так атрофировались, например, глаза у крота, тысячелетиями привыкшего жить под землей… В настоящее время этот пушок только подтверждает наше предположение о животном происхождении человека. Очевидно, наши предки мало чем отличались от остальных животных, покрытых шерстью, к примеру, от обезьян…
На приятелей пахнуло вдруг холодом – стена, отделявшая их от внешнего мира, – рубашка – исчезла. В отверстие потовой железы хлынул яркий синий свет; вслед за тем отверстие стало быстро сужаться и чуть не придавило приютившихся в нем.
– Хозяин разделся, – сообразили они, отодвигаясь вглубь канала, в котором сидели.
Поднялся невообразимый шум, треск; усилилось в несколько раз гудение – все это исходило из глубин тела.
– Значит, мы теперь переживаем гимнастику уже не на одеяле, а в самом гимнасте, – сказал врач, – это гораздо интересней…
– А почему закрылось отверстие? – спросил Николка, недовольный внезапным заключением.
– Не беспокойтесь. Скоро откроется… Как только тело разогреется, мы снова увидим свет.
Поделиться книгой: