Помоги проекту - поделись книгой:
Подобные переходы из одной гласной в другую были замечены языковедением. Гласные переходят по арпеджии: «гнезда – гнездо, бог – baya, cat – сот – kent, fercelle – porcus, Kund – сто, кот – chat», но часто бывает и небольшое повышение на полутон или тон: «kuh до-го-вендо» (или через вставку) «Hufe-huoba» и т. д.
Гласная гамма а-мажор расширяется в хроматическую: У+У О+ОЫ+Ы Ё М+А Э+Э Я Ю+Ю Е+Е И которая позволяет составлять прочия гаммы dur и mol.
Пример: гамма+У[26]
+У+О+Ы+Е+А+Э+Я+Ю+Е и т. д.[27]
3. Согласные суть мелизмы гласных, что доказывает тихо пущенная фоно-пластинка. Пока еще не удалось точно установить их музыкальную функцию и поэтому различаем согласные по форшлагам и трелям.
Пусть t обозначает, то небольшое количество времени, в которое произносится наименьшая согласная.
По последнему исследованию слог имеет вполне определенную длину: 8 или 12 t. Длина t как показывает опыт колеблется между 1/72 сек. и 1/108 сек.
Правила перехода согласных в индоевропейских языках подчиняется правилу перехода гласных. Повышение по арпеджии из д в т «пуд-пут». Из р в л у картавых; из б в г, к, «Бог – gott», «Ios – kuh», из к в х: «Kunt – kund». Перемещение гласной к-г: «kuh – go», выпадение з в с, л-ы после я, н-ы после ья, м в ы после э (у картавых). Б в п «дуб – дуп» и т. д. Удлинение из форшлага в вибрацию: Осип-Иосиф.
О твердом (ъ) и мягком (ь) знаке писать не приходится: они были хорошо исследованы ранее.
4. Вследствие равенства гаммы гласных с обыкновенною музыкальною гаммою-правила гармонии и контрапункта действительны и в гамме гласных. (Примером послужит любое стихотворение). Гласная гамма произносится одним и тем же тоном голоса, а затем интервалит на интервал в n полутонов выше или ниже. Формула равенства гласной произнесенной разными голосами такова:
x1 = x2 + n.
где x1 гласная x первого голоса, x2 гласная x второго голоса, n размер интервала.
Стих, написанный по правилам контрапункта предполагаем назвать петой[28] (от слова петь).
Выше были даны примеры влияния гласных на голос. В русских песнях: «Ноченька», «Во саду-ли в огороде…», «Ах вы сени…», в романсах и операх, где автор композовал для намеченных слов, видно влияние стиха, повышение или понижение мелодии стиха производится невольно вследствие октавного эквивалента гласных, часто гласные переносятся на интервал по арпеджии, что особенно заметно в песни «Во саду-ли в огороде…» В композиции со слов переложение подчиняется закону перехода гласных.
Особенно-древние напевы показывают, что музыка родилась от гласных и согласных – гласных. Часто мелодия слов совпадает с мелодией напевах[29]. У музыканта после каждого, стиха зарождается напев, который и есть напев гласных. В композиции, под влиянием и что музыка есть подражание нашему слову. Подтверждение закона находим в творчестве композиторов.
Пример двухголосой петы
5. По Гельмгольцу A = si и гамма а-мажор соответствует гамме si-мажор.
Каждая мелодия слова подобна смыслу слова. Примеры: «рад» мажорное трезвучие У-dur с повышением на полутон основой; «Бог» четыре смежных полутона. «Рай» четырезвучие У-dur, «Услада» ь-ti+мажорное четырезвучие ы-mol+двузвучие si-dur и т. п.
Первый том «Размышлений о Гете»
Когда нам приходится встретить имя ученого торжествующей буржуазной науки, мы всегда можем быть уверены, что имя это уже заняло или имеет занять некоторое чрезвычайно определенное место в истории развития и завоеваний этой науки; поскольку он расходится гипотетически с существующими и господствующими школами, постольку он высмеян и отставлен, фактическая же часть его изысканий живет и не умрет, пока жива в человечестве вера в эксперимент, т. е., проще говоря, никогда. Совершенно обратное наблюдаем мы, сталкиваясь с представителями больших мистических учений, с их зачинателями, руководителями; здесь мы видим некоторое до нельзя странное явление, обусловленное исключительно житейскими комплексами случаев; нельзя понять, рассуждая просто и отвлеченно, почему память и история мистиков не переживает того же, что и память ученых; однако разница эта до последней степени очевидна. По явственной неопровержимой своей форме мистика вообще, с точки зрения наблюдателя, занимается только творчеством гипотез и установлением норм поведения. Эти гипотезы живут определенное количество времени, часто имеют необыкновенный, ни с чем не сравнимый успех и исчезают почти бесследно, слабо теплясь во всякого рода мемуарах; нормы поведения, желательные человечеству, до такой степени вообще ясны и общи, что отдельные их особливые приверженцы тонут в так называемой «прописной морали», вполне достаточной для большинства, не требующего, чтобы аксиомы эти были подтверждены личным высоким примером или тонкостью и глубиной художественного их выражения. Поскольку мы не оккультны, поскольку мы не думаем о себе в третьем лице, поскольку самое ортодоксальнейшее христианство является для нас идеалом недостижимым, поскольку мы в религии обретаем, согласно установленным обрядам, единение с непостижимыми сущностями, – постольку наша естественная жажда магизма жизни удовлетворена. И поскольку мы, русские, вообще чужды католичества, всегда неизменно сворачивающего со своим ультраразработанным христианством в места чрезвычайно мрачные и напоминающие обо всем, кроме Царства Божия, постольку нам непонятно (и больше, конечно, чем непонятно) борение западных мистиков против католичества, в какой борьбе – увы! – всегда мы замечаем следы чьих то чрезвычайно грязных лап и хвостов, усиленно мелькающих в рядах и той и другой партии. И, надо признаться, что тяготение к «союзникам» этим все же у католикоборцев сильнее, чем у самих католиков.
Говоря просто, западное мистическое учение – всегда есть нечто очень и очень кратковременное, следа за собой ощутительного не оставляющее, России, по преимуществу, совершенно чуждое и православию чуждое еще больше. – Представитель весьма раздуваемого теперь теософического (или «антропософического») учения, некий немецкий доктор Рудольф Штейнер, не только не представляет из указанного нами правила счастливого исключения, но, как раз наоборот, является трижды и трижды ярчайшим выразителем всех, поистине богомерзких недостатков его типа направлений. Сейчас полагается думать, что штейнерианство имеет в России, – особенно незадачливой на такие вещи, – солидный успех. Но, во первых, что в горестное наше время не имеет успеха? и что хорошее и доброе его имеет? Во вторых, мы все же осмеливаемся сомневаться, чтобы успех этот был солидным и особенно прочным. Правда, немало народу (и из людей довольно видных) ездило в Германию слушать лекции-откровения своего «доктора» (после чего, как показал четырехлетний опыт, являются домой со значительным ущербом для своих умственных способностей), но большинство из них – дамы, которым явственно нечего делать, да и вряд ли увидим мы лет через десять хотя бы слово какое в печати об великолепных железобетонных видимо – невидимых, астрально себе самим сосуществующих лабораториях, в которых от 12 до 2 часов дня занимаются исследованиями корней из минус-единицы, материализованных по последним способам, на прекрасных приборах, которые так тонко и отлично сделаны, что присутствие их в железобетонной мастерской совершенно незаметно, подобно одному чудесному королевскому платью, а от 3 до 4 предаются «общению с высшими сущностями».
Увы, кое где мы все же мы встречаемся с попытками распространить это «учение» (в Москве даже существует особенное книгоиздательство «Духовное (?) знание», выпускающее одно за другим произведения великолепного «доктора»), и очень естественно, что люди, для которых их собственный пиджак еще не превратился в их доброго знакомого, стараются закрыть глаза тем, у которых они видят совсем не то, что человеку видеть полагается и отвратить их от многополезных занятий, в роде созерцания своих ушей.
Такую чрезвычайно неблагодарную роль выбрал Эмилий Метнер в первой книге своих «Размышлений о Гете». Однако мы никак не можем согласиться, чтобы господин Штейнер, с его вандальским языком, неоспоримой литературной бездарностью, несравнимой любовью к трюизмам, существенной некультурностью, заслуживал бы чести, быть опровергнутым блестящими афоризмами и опытами Метнера на протяжении пятисот страниц! Легко сказать, пятьсот страниц! – и каково читать эти пятьсот страниц, когда там не переставая, на ряду с именами учителей человечества, Гете и Канта, повторяется имя австрийского буржуа, оригинальничанием создающего себе карьеру. Все, что говорит Метнер только о Гете, замечательно любопытно, тонко, артистично, всем этим можно только любоваться, но, к сожалению, таких мест очень мало; большинство же страниц преисполнено опровержениями Штейнера, часто очень остроумными, но вовсе никчемными, ибо на что опровергать то, что не может, и никогда не сможет себя установить? В истории увлечения маленькой части русского общества тенденциями Штейнера правдивый историк вспомнит про книгу Метнера, в двух словах похваливши ее-стоит ли из за этого работать? Кому нужна будет через десять лет полемика с позабытым еретиком?
Признаемся, что нам было чрезвычайно грустно прийти к такому выводу. Надеемся, что следующая книга «Размышлений о Гете» позабудет о существовании немецко-австрийского мистического авантюриста.
Травля Айхенвальда
Не пора ли уйти всякому, любящему искусство, в уединение кабинета, не пора ли художникам и исследователям в области эстетики признать себя в положении средневековых мучеников знания и творчества, дабы не быть возведенными на костер публичного позора. Официальная quasi эстетика их не услышит; развратная критика их или распнет, или растлит. (Способ растления: избиение писателя критикой, клевета, диффамация, литературный погром).
В прекрасном, благородной памяти журнале «Весы», который имел смелость не пугаться рева и писка критиканской своры, г. Б. А. Садовским было сказано правдивое и искреннее слово о критике Ф. Белинском. До него слышали мы то же от В. Достоевского и Л. Толстого. Так же, как эти мыслители, относился к Белинскому и Евгений Баратынский. Во всех четырех отзывах этих ясны-негодование и презрение, направленное на Белинского. Очевидно в писаниях Белинского было что то, чего не мог вынести никто из людей, преданных поэзии. И поистине, ни у одного русского писателя этого элемента не было в большем количестве.
Г. Ю. И. Айхенвальд с момента своего появления в литературе занял странную и несколько ложную позицию. Весьма трудолюбивый трудоспособный и одаренный человек, он, однако не нашел того стиля, который мог бы слить его с символистами, людьми, от которых он принял основы своего миросозерцания. И над г. Айхенвальдом в «Весах» посмеивались. Далее г. Айхенвальд, по непонятным причинам, ополчился против Валерия Брюсова, и таким образом вовсе порвал с символистами. Однако Андрей Белый в своей книге «Символизм» с ужасом перечислив гг. Стороженку, Венгерова, Иванова-Разумника, Овсяннико-Куликовского, Фриче, и др., писал: «как отдыхаешь после безпочвенного импрессионизма и откровенного варварства на художественных этюдах Айхенвальда»… («Символизм», стр. 599).
От символистов московских и принял г. Айхенвальд свое отношение к Белинскому[30]. Когда появлялся его «Силуэт Белинского» всюду, как по урочному знаку, поднялись усердные вопли, ругательства, угрозы и пр. Удивительного в этом, конечно, ничего нет. Непристойное занятие, именуемое «историей литературы» ведет у нас линию свою от Белинского, и никому из рабов и апологетов этого непотребства не будет выгодно, если лучшая часть нашего общества, зажав нос, закричит гробокопателям этим: «Ступай вон!» и всем им придется заняться чем нибудь подходящим, но менее громконазванным, например – открыть частную сыскную контору.
Г. Айхенвальд, прочитав всю ругань (в которой объединились все, без исключения, политические партии), забыл мудрую точку зрения, изложенную в поговорках – «критик лает-ветер носит», «на всякого доцента не наздравствуешься» – и попытался спорить с павианами 20-го числа, выпустил книгу «Спор о Белинском».
Совершенно ясно, что, если критику и передергивателю в ответ на его хулиганства сказать: «Да, постойте вы, батюшка! вы подумайте только – что вы говорите!..» – он озлится еще более, и ругаться, и бить кулаком по столу будет громче и отчаянней. То же случилось и с Айхенвальдом. И видно место в этой гнусной травле заняла московская газета «Русския Ведомости». Сперва она напечатала туманное брюзжанье г. Сакулина, прославленного «доктора русской словесности», выстроившего на могиле кн. Одоевского киоск для распродажи по дешевым ценам залежавшегося либерализма, и в № 142 уже вовсе непристойную статью г. Иванова-Разумника.
Этот господин, очевидно специализовавшийся на том, что Андрей Белый назвал «литературным погромом» – просто ругается. Несчастный никогда не слыхал, например, что на процессах ведьм были «адвокаты дьявола» и перевертывает это речение в простое ругательство, по славной привычке наших газетчиков. В общежитии такая «игра слов» называется «дамской логикой», когда она искрения, и несколько хуже, если она нарочита… С самого начала статья врывается в тон облыганья, инсинуации. Журнал «София», в лице г. Грифцова, заступился за Айхенвальда… – значит надобно «Софию» смешать с грязью, и г. Иванов-Разумник совершенно ни к селу, ни к городу (с точки зрения смысла, конечно, а не клеветничества) сообщает, что он не отвечает за то, что таких же статей нет в «Земщине», «Голосе Руси» и т. п. изданиях. Курбет красоты редкостной. Литературный громила кричит: «Держи вора!» – о, всем известно зачем это кричат в иных случаях. Ни один порядочный, уважающий себя литератор не осмелился бы писать так про «Софию». Г. Некрасов, ее издатель, и г. Муратов, ее редактор, до сих пор ничего нам, кроме хорошего, не принесли – и г. Иванов-Разумник, конечно, это очень хорошо знает. Г. Грифов также человек и культурный, и даровитый, его реферат о Константине Леонтьеве, читанный в 1913 году в Религиозно-Философском о-ве и вслед за тем, напечатанный в «Русской Мысли», это ясно доказал. И от Религиозно-Философского о-ва, и от «Русской Мысли» до «Земщины» дистанция почтенного размера. И это известно г. Иванову-Разумнику, и все же он считает возможным втирать очки читателям. – Далее он выуживает из старых «Весов» (1908 г., № 4) из статьи Брюсова «Проэкт всеобщего примирения»[31] пару, насмешек над Айхенвальдом, не указывая источника. Затем он уверяет всех, что Айхенвальд в «Речи» расхвалил стихи «с ошибками против ритмики и просодии». Этот рекорд бесстыдства заканчивает статью. Г. Иванову-Разумнику должно быть известно, что против ритмики погрешить нельзя, ибо ритм не задан поэту, а дан им самим, если же он и этого не знает, то лучше бы ему заняться каким нибудь другим делом, вместо литературы. Никаких, конечно, ошибок против просодии[32] в цитованных Айхенвальдом стихах нет, они примерещились лишь г. Иванову-Разумнику, не умеющему, очевидно, отличить, ямба от хорея, если же он может это отличие заметить, – мы, следовательно, вновь стоим перед самым наглым облыганием своего противника.
Вся статья г. Иванова-Разумника написана таким образом. Она слишком длинна, чтобы ее разбирать всю, и надеешься, что приведенных примеров достаточно.
Вот в лапы каких мастеров попал г. Айхенвальд. Искренно желаем ему перетерпеть эту отвратительную травлю. И он, и мы хорошо знаем, что теперешнее положение дела продолжаться не может: и через десять лет-слушайте, о, слушайте же, Разумники, Сакулины – все историки литературы будут чистильщиками наших сапог. Иначе быть не может, иначе и не бывает. Не вы ли визжали над символистами? и не вы ли на авторитет их теперь ссылаетесь?![33].
Два слова «Русским Ведомостям»: почему если некий администратор на основании передержки высылает еврея в Нарымский край – это позорно, и постыдно – и «сдерите с нас шкуру, а мы не замолчим» и все прочее? – и почему, если неуч либерал публично шельмует и обижает порядочных людей – это так и нужно, и очень хорошо? – Почему, если полицейская облава свела с ума мальчика – это черт знает что, «да где же справедливость и гуманность?» и так далее; и почему – если вы хотите вогнать вашей травлей человека в санаторий и посадить его на глицерофосфаты – это гражданский долг и прочее? – Вот здесь то и вспоминается прекрасное изречение одного из вожаков символической школы: «Все, что печатается в газетах, как правых, так и левых, – есть заведомая ложь». Честь имеем кланяться.
Осиновый колышек
Уже шесть лет в Москве существует журнальчик довольно своеобразного типа, – мы говорит о вездесущих и всезнающих серых книжках, «Бюллетеней Литературы и Жизни». Объявляя о подписке, этот журнал приводит отзывы прессы (20 изданий) из коих явствует, что пресса наша в непомерном восторге от «Бюллетеней». Сам журнал говорит, что он от века был замышлен в мечтаниях чуть ли не Достоевского… Состоит он из компиляций всего напечатанного за полмесяца и свода рецензий о вышедших за тот же промежуток времени книг. Дистанция досягаемости «Бюллетеней» огромна, даже лучше сказать-безгранична; в них вы найдете статьи об радиотелеграфии, о Вл. Соловьеве, об аборте, о футуризме, о всечестве, о новых пушках, об еврейском вопросе – словом, о чем угодно, благо матерьял дешев. «Культура» – во всех видах. Но первая часть «Бюллетеней» (компилятивная) мало интересна, ибо есть точный сколок с расторопной, «умеренно-прогрессивной» газеты. Зато второй отдел-сводка рецензий-столь прекрасен, что до него не додуматься никакому сатирику.
Без всяких комментарий «Бюллетени» перепечатывают отзывы почти о всех книгах.
И вот, перечитав сводки рецензий о стихах за весь 1914 год, мы впали в самое безнадежное отчаяние. Из этих всех отзывов выяснилось… Но пусть лучше читатель сам на несколько минут погрузится в этот заплесневевший кисель.[34]
«Путь Агасфера», стихи г. Вознесенского; «Утро России» похваливает, «День» также, «Совр. Мир» говорит, что «на такой философии далеко не уедешь», «Речь» негодует. – «Детское», стихи г. Эренбурга; «Речь» говорит: «удачно, легко, подвижно, просто, отлично, победительно», «Киевская Мысль» похваливает, указуя все же на подражательность (а как это можно подражать поэту, который пишет на другом языке??), «Очарованный странник» недоволен – «мало самостоятельности». – «Стихотворения» г-жи Крандиевсич; – «Вестн. Европы»: «Подлинный поэт», «Новь» скромно восторгается, «Жатва» также, «Утро России» также, «Россия» также, более осведомленный «День» говорит, что он все это слышал где то и раньше, «Северные записки» на иностранном quasi-философском диалекте покашливают в положительную сторону, «Речь» – «милый и честный талант» увы, мало обученный, «Путь» тает от восторга. – «Счастливый домик», стихи г. Ходасевича; «Северн. записки» хвалят, «Жатва» деревянным десятипудовым язычком своим мямлит что то о лаконизме и «заветах Пушкинской школы» – одобрительно, «День» похваливает но косясь на «ситцевость» стихов, «Современник» в тихом и мелодическом восторге, «Утро России» – «одна из самых интересных книг за последние года», «Новь» – «глубокая искренность», «Голос Москвы» – «просто, уютно, изящно, чисто, вдумчиво, серьезно», «Московская газета» – «подлинный и крупный поэтический талант». – «Стихи» г-жи Копыловой; «Приазовский край» – «законченно, совершенно, изящно, красиво, прелестно, лукаво, закованно, изысканно», «День» – «что то есть», «Приаз. Кр.» – «чутко, задумчиво, грустно, очаровательно, глубоко, интимно, скромно-изысканно», «Заветы» – «своеобразная прелесть… но не слишком убедительно», «Речь» «нечто есть». – «Четки», стихи г-жи Ахматовой; «Россия» – «чутко, нежно, красиво, свежо, мягко, грустно-примиренно, резко-страстно, мило, верно, безыскуственно, зыбко, многогранно, талантливо, правдиво, истинно-художественно, проникновенно», «День» – «художница слова», «Ежемесячн. журн.» очень доволен, «Очарованный Странник» еще больше, «Новь» – «подлинный поэт, очаровательная интимность, изысканная певучесть, хрупкая тонкость, подлинная поэзия», «Речь» похваливает поучительно. – «Печальное вино», стихи г-жи Инбер; «Одесск. новости» – «изысканность, доведенная до простоты», «Киевская Мысль» – «грациозно, красиво, трепетно, интимно… но вычитано у французов», «Новая жизнь» – «прелестные стихи», «Утро» – «большой талант», «Речь» похваливает условно. – «Пятый сборник стихов г-жи Рудич», «Вестник Теософии» – «трогательная простота и искренность», «Нов. Время» – нежно восторгается, «Речь» хвалит, «Вестник Европы» также. – Легенда будней, лирика (??!) г-на Цензора; «Речь» – «популярен, потому что… вульгарен, недурно, симпатично, искусство, искренность, очень русский, просто, непринужденно», «Свободный журнал» – «определенно-талантливо, остро, спокойно-лирично, весенне-томно», «Иллюстр. Петербургск. журн.» – «стихотворения Цензора доставляют много минут истинной радости читателям», «Нива» – «талантливо, истинно поэтично». – «Златолира» Игоря Северянина; «Русское Слово» – «любительство, безвкусно, парикмахерская галантерейность, хороший тон Гоппе»… «настоящий поэт», «Киевская Мысль» – «не поэт, а сопрано, нежно-певуче, отсутствие естественности», «Моск. газета» – «читается с напряженным любопытством, коммивояжерский шик», «Раннее Утро» – «подлинная поэзия, подлинные шедевры, парикмахер», «Вятская Речь» – «изысканно изящно, истинный поэт», «Тифлисский листок» – «зерно поэзии, меж плевелов», «Отклики» – «вульгарно, грубо, некрупно, неинтересно, пошло, безвкусно, стишки, проклятие и ужас», «Новь» огорчается, «Раннее Утро» – «парикмахер, галантный приказчик парфюмерного магазина», «Руль» – «напрасно Северянин думает, что до него никто не читал Апухтина, Надсона, Плещеева» – «На пристани», стихи г-жи Моравской; «Заветы» – «новый поэт, подлинный поэт, собственная тропинка», «Речь» снисходительно похваливает, «Нов. Жизнь» – «много глубокого чувства», «Современник» – «свободно и естественно», «Соврем. Мир» – «что то трогает читателя», «Северные Записки» – «мило, но не более этого». – «Самовар», стихи г. Садовского; «Гол. Москвы» – «тихая поэзия», «Вестн. Европы» – «явственны блики солнца русской поэзии, Пушкина», «Сев. Записки» – похваливают, «День» – «прочитывается с неослабным вниманием и интересом», «Новь» – хвалить, «Речь» – «надумано, но не продумано». – «Полынь», стихи г. Сухотина; «Свободн. Журн.», «Гол. Москвы», «Путь», «Утро России» хвалят, «Новь» – «стих не поет, а хрипит, кашляет и срывается» – «Арго», стихи г. Эллиса; «Приднепр. край» – «умно, вдумчиво, оригинально, неподдельно, мечтательно, прелестно», «Приазовск. край» неудовлетворен, «Новый журн. для всех» – «тонко-мелодично, искусно, изящно, прозрачно, просто, ясно». – «Вечерние песни», стихи г. Нечаева; «Голос Москвы» – «истинный поэт, великое служение, искренность, сердечность, задушевность, прелесть», «Живое Слово» – «трогательно, добро, здорово, не простая поэзия (?), победа духа», «Путь» – «искренно», «Педагогич. лист.» – «видно[35] симпатично, искренно». – «Земная риза», стихи г. Радимова; «Речь» – «блогоговение, чистая красота, безпримесный восторг, содержательно, серьезно, богато, талантливо, ценно, прекрасно, невыразимо-очаровательно, настоящий поэт», «Свободная Жизнь» – поразительно – задушевно, ласково – любовно, «Новое Слово» – «поэт, хороший язык, положительно недурно», «Биржевые Ведомости» – «гомеровское спокойствие, эпическая радость», «Русское Слово» – «талант, прекрасная искренность», «Утро России» – «чрезвычайно интересно, но слишком сладостно» – «Марина Мнишек», стихи г. Сандомирского; «Голос Москвы» – «очень красиво, но не вполне удовлетворительно по форме, но все же красиво», «Новь» – «звучно и благородно своей простотой», «Путь» похваливает, «Руль» – неудачно, «Русские Ведомости» – неудачно. –
Мы не убавили и не прибавили от себя ни одного слова к этим удивительным «отзывам». Но что же должен делать читатель? Все стихи, что пишутся в России, сказываются одинаково «красивыми, трогательными, изящными, многогранными etc», хотя все «несколько несовершенны по форме»! Очевидно надо бедному читателю купить все книги стихов, прочесть их, впитать в себя их «невыразимую прелесть» – и тут же скончаться от внезапного и острого идиотизма.
И что за потрясающия оценки! Совершенно несомненно, что единственная книга из перечисленных, от которой не хочется запить горькую – «Златолира» Северянина. И ее то больше всего и ругают! «Хороший тон Гоппе»… вопит-кто бы вы думали? – ни за что ведь не догадаться! – «Русское Слово», газета, шовинистов, обскюрантов, par excellence, где бумажными горами ворочает Немирович-Данченко, а arbiter elegantium – некий г. Яблоновский! А мыльцо «секрет красоты» с заводика г. Ходасевича уж больно то хорошо! А яичница мистическая г. Эллиса! – То то утонченно! И Радимовская деревенская смоква, хоть и полежала – а все ж: товар! «Самоварчик», может, прикажете? Фу ты пропасть! Что за навождение! И хлопается – держись, читатель! – лихо хлопая, и всех перековыривает отчаянная (гуляй, голова!) – вот какая! – «лирика», чтобы выразиться, господина Цензора! А вы говорите Северянин! Смешно с!.
Нам никогда еще не было так скучно, как в эти полтора часа, когда мы выписывали эту серую бессмыслицу. Но ею достигнуто одно: сего числа такого то месяца и года документально доказано, что 1) все, что говорится в России о любви к печатному слову и литературе – есть вздор, 2) все, что говорится об упадке литературы есть также вздор, ибо все книги одинаково хороши[36]. Пожелаем нашим милым, любезным и вдумчивым критикам долгих лет для писания все той же непроходимой чуши – и закроем «Бюллетени». – После нашей сводки всякий стихотворец почтет личным оскорблением, если обзовет его поэтом эта куча жеванной бумаги.
Критика трехдольнаго паузника
Г-н Б. Томашевский, напечатавший в «Аполлоне» (1915, № 10) весьма дельную рецензию на нашу брошюру «Новое о стихосложении А. С. Пушкина» делает нам несколько упреков, на которые мы считаем долгом ответить – отнюдь не из гипертрофованного самолюбия, а в целях упрощения (для читателей) вопроса о трехдольном паузнике.
Главным упреком г. Томашевского нам кажется замечание о том, что мы обратили мало внимания на цезуры. Нам это кажется недоразумением. Мы не смеем сказать, что г. Томашевский плохо читал нашу книжку, но осмелимся упрекнуть его в том, что он не попробовал проверить наши изыскания на живых стихах. Ибо иначе он заметил бы, что цезуры не были обойдены нами; это ясно из того, что мы различали паузы альфного и бетного вида, а также усложненные трибрахоиды Лермонтова. – Мы не отмечали цезуры в квартолях и квинтолях, дабы несколько упростить понимание нашей таблицы ритма «Сказки о рыбаке и рыбке». Если это и погрешность, то погрешность во всяком случае небольшая, так как, несмотря на то, что квартоль равняется «–_ _ _ –», в ней могут быть цезуры лишь паузн. ф. «b» и «c», то есть она может иметь два вида:
1. –_ |_ _ – и: 2. –_ _ | _ –
так как квартальная стопа есть две объединенные стопы, из коих одна несет усложненный трибрахоид альфного или бетного вида, –
_ _ – |_ _ * | * _ – |_ _ – =_ _ – |_ _ _ – |_ _ –
Квинтоль же может иметь цезуру только одного вида «c», ибо квинтольная стопа есть две объединенных стопы, из коих одна несет простой трибрахоид:
_ _ – |_ _ * | _ _ – |_ _ – =_ _ – |_ _ _ _ – |_ _ –
Усложнять же и без того сложную схему нашу указанием того – «b» или «c» квартоль, вероятно, не требовалось.
Г. Томашевский далее пеняет нам на то, что по нашему методу один и тот же ритм можно записать двояко в некоторых случаях и утверждает, что мы сказали сами на стр. 10 и 30. Но на стр. 10 мы говорим что:
(1)_ _ –_ _ *_ _ – = (2)_ _ –_ _ _ _ –
но это равенство мы утверждаем, как равенство абстрактное; то есть говорим, что вырванные из двух стихотворений две такие строки будут равенствовать друг другу – но с другой стороны (а в этом то и заключается существо дела) такая строка в трехстопном стихотворении будет иметь первый вид, а в двустопном – второй. – То же самое нужно сказать об установленном нами на стр. 30 равенстве:
«– abt –» = «–»
Далее идут уже упреки менее существенные, в порядке жестикуляции. Упрекает нас г. Томашевский в «кружковщине», которая заставляет нас отыскивать в стихе «какие то крыши и корзины». Недоумеваем – почему какие то? У Андрея Белого изъяснено – что есть «корзина» и что есть «крыша». Если же г. Томашевскому не нравятся сами по себе эти слова в приложении к стиху… мы потрясаемся недоумением: ведь так мы, пожалуй, дождемся возражений анатомов-эстетов по поводу называния таких то костей «тазовыми», или астрономов-эстетов по поводу «Псов». Но так как, вероятно, и сам г. Томашевский, впадая в столь монументальный тон по поводу терминологии Белого, отлично знал, что пишет самые явственные пустяки, то об этом дале говорит не стоит.
Новый Домострой
Об этой «странной» книжке везде говорят, пишут, – ей удивляются, ее прославляют, как своеобычный подвиг. Завтра: «В четверг 30 февраля в новой аудитории политехнического музея Яблоновской прочтет лекцию Правда Жизни. 25 % чистого сбора в пользу третьего участка дамского попечи…» и так далее, Послезавтра о том же прочтет Гр. Петров, через неделю о ней напишет мусью Тальников в «Современном мире», еще через день Северянин пробравурит о ней, задергается Ховинну, а там она, несмотря на то, что «отпечатана в ограниченном количестве экземпляров», выйдет пятым изданием.
«Странную» всех взбудоражившую книжку написал некто, скрывшийся под инициалами «Л. Н.». Книжка называется: «Этюды (метафизические, психологические и критические заметки)» – Книжка по форме напоминает не то дневники, не то письма к одному определенному человеку. Говорит она решительно обо всем – любовь, философия, жизнь, смерть, человек, женщина, сон, добро, бедствия, и т. д. все нашло себе место у г. Л. Н. – Эта книжка прославляется и будет прославляться как некий глубоко обоснованный внутренним борением катехизис жизни. Автор книги – очевидно, не писатель; писатель написал бы все это, нужно думать, острее, короче, ясней; наш же автор часто наивен, повторяется, язык его небогат. И мы не стали бы говорить об этой книге – если бы она не была интересным подтверждением одной нашей скромной мысли.
Символисты очень любили акцептовать самым определенным образом то обстоятельство, что учение их – «символизм» не есть лишь литературная школа, но есть (и главным образом –) миросозерцание. И за символическим миросозерцанием Брюсова, Бальмонта, Белого, Иванова, Блока естественно было ожидать появления общепонятного, общедоступного обывательского символизма. Так было бы: углы пообколочены, неровности сглажены и «мно-гогранье» символизма превратилось бы в пилюльку. Но – а это то и есть самое любопытное! – обколоченные грани превратились бы в кучу мусора и пилюлька должна была иметь серенький, грустный и вовсе неаппетитный вид. И этот вид должен был существенно совесть с тем, что мы увидели в символизме и за что мы его так сильно не любим. И вот мы дождались символического домостроя. – Наш автор говорит о философии, но любимые его имена-Шопенгауер и детерминисты, говорит о писателях, но лучшими эпитетами награждает Уайльда[37], и таков он везде и всюду. Несомненно, кроме того, что он – «барышня» по собачьей терминологии Розанова; иначе бы он не говорил так бессовестно пусто о том, что он именует «любовью».
Один из близких нам по мыслям людей писал в 1913 году: «Модернисты опоили русскую литературу специями сладостными, стряпней елейной, супом дерзания и смирения; они напустили на нас легионы аматеров и специалистов по тонкостям…»; один из этих «аматеров» и «специалистов», самый маленький и неискушенный, написал книжку «Этюды». – Вой верного пса на заброшенной могиле символизма. Осимволистившийся «третий элемент», Серая и бездонная дыра. Неоинтеллигенсткий Домострий.
Как пишутся рецензии
Как пишутся рецензии? Обыкновенно дело происходит так – заходит Иван Иваныч, сотрудник «Нашего Визга», в редакцию сего почтенного издания, подходит к зевающему над гранками секретарю.
– Здрасте, Пет Федыч!
– Здрасте, Иван Ваныч!
– Ну что новенького?
– А что у нас новенького?
– Да все так – вообще.
– Тихо?
– Да-тихо.
Пауза.
– Что это у вас лежит?
– Что лежит?
– Да, вот-на столе.
– А, это! – прислали ерунду какую то, – для отзыва.
Иван Иваныч погружается в книжку.
– Дайте мне почитать.
– Возмите… Может, черкнете что?
Иван Иваныч морщится.
– Черкните, какая вам разница?
– Ну… ладно, давайте, напишу.
Через два дня рецензия готова, напечатана.
В № 2328 газеты «Утро» напечатана рецензия на книжку г. С. Боброва «Лирическая тема» г-на Ю. В., кончающаяся следующей фразой: «Тенденциозный и крайне односторонний подбор поэтических иллюстраций еще более обесценивает эту книжку.» – В видах выяснения истины приводим список авторов, цитованных в «Лирической Теме»: Риг-Веды (15 цитат), Языков (10), Жуковский (9), Баратынский (7), Маллармэ (б), Пушкин (5), Коневской (4), Тютчев (3) и Франциск Ассизский, Новалис, ван Лерберг, Гете, Лермонтов, Фет, Остолопов, Пастернак (по одной). – (Итого 16 авторов и 65 цитат). Где же здесь тенденция и крайняя односторонность. Казалось бы можно говорить о противоположном. Каким путем г. Ю. В. додумался до такой фразы?
Разгадка очень проста. Шестьдесят пять этих цитат разбросаны по всей книге, – где их там искать и читать! – а на первой странице книжки г. Боброва напечатано: «мы приводим примеры лишь из тех авторов, тенденции коих нашей соответствуют.» И вот эта, несколько нескромная фраза, преломившись в рецензентском мозгу, и превратилась в уже приведенный шедевр.
Библиография
Поделиться книгой: