Под небом кабаков, хрустальных скрипок в кубке Растет и движется невидимый туман, Берилловый ликер в оправе рюмок хрупких, Телесно розовый, раскрывшийся банан. Дыханье нежное прозрачного безшумья В зеленый шепот трав и визг слепой огня, Из тени голубой вдруг загрустившей думе, Как робкий шепот дней, просить: «возьми меня». Под небо кабаков старинных башен проседь Ударом утренних вплетается часов. Ты спишь, а я живу, и в жилах кровь проносит Хрустальных скрипок звон из кубка голосов. 25. IX. 1914 г.
Зима
Боре Нерадову
Вечер заколачивает в уши праздник Тем, кто не хотел в глаза ему взглянуть, Потому что все души тоскующие дразнит Протянувшийся по небу Млечный Путь. Потому что неистово и грубо Целый час рассказывал перед ними, Что где-то есть необыкновенные губы И тонкое, серебряное имя. Дразнил и рассказывал так, что даже маленькая лужица Уже застывшая пропищала: – Ну вот, У меня слеза на реснице жемчужится, А он тащит в какой-то звездный хоровод. – И от ее писка ли, от смеха ли Вздыбившихся улиц, несущих размеренный шаг Звезды на горизонте раскачались и поехали, Натыкаясь друг на друга впотьмах. И над черною бездной, где белыми нитками Фонарей обозначенный город не съедется, Самым чистым морозом выткано: Млечный Путь и Большая Медведица. Февраль 1915 г.
Самоубийца
Ел. Ш.
Загородного сада в липовой аллее Лунный луч, как мертвый, в кружеве листвы, И луна очерчивает, как опалы млея, По печали вытканный абрис головы. Юноша без взгляда, гибкостью рассеян, Пальцы жадно ловят пылкий пульс виска, Н тоска из шумов скрывшихся кофеен Приползает хрупко хрустами песка. Юноша без взгляда, – это ведь далеко! – Ну, почем я знаю загородный сад?… Юноша без имени, – это ведь из Блока, – О тебе, мой дальний, грустно-милый взгляд… Там, где кушей зелень, там оркестр и люди, Там огни и говор, и оттуда в тень, Проплывает в хрупком кружеве прелюдий, Как тоска и мысли, лунная сирень. Этот свет и блики I Это – только пятна На песке дорожек от лучей луны Или шепот шума вялый и невнятный В хрупких пальцах цепкой, хрупкой тишины. И не может выстрел разорвать безмолвья, Сестры, только сестры – смерть и тишина. Только взор, как пленкой, весь утонет в олове, И не отразится в нем с вершин луна. Апрель 1914 г.
Григорий Петников
«Сорвавши уздою лихости…»
Сорвавши уздою лихости В заведомой чужести дней, Ты вскинешь, и – взмахом выластишь Воздушную даль – последний. А когда за разбегами стужи Полуудушен, и полднем застигнут День на привалах ружи Я тогда ж за вещами постигну Очерк дел – лицом к весне, И с разбега в лень – радушный Станешь былями грустнеть, Но бросаясь в чуждый сумрак, Как бы умер бубен трудный – Своевольный, смертный лик . . . . . . . . . . Но тогда же хлынувши вслед ей И заводов взбыстренная пара, Обещала ему в последний Занавесить руками хмару. Я ты мечтая таинства, Убегаешь навеки в рощи, Думая, что ничего не останется И сказать невозможно проще. Май 1915 г.
«Как козыри весной разбросаны…»
Как козыри весной разбросаны Взлетают вверх на выстрел вести, Качаясь день на белом озере И возрастая к верной мести И каждый час, замедлив выступы, Обратным время, горем трав, – Какою же заметкою вытупит Живую речь – огонь отрав. И те же забавные вещи Не вынесут тяжесть воздуха, Как день в колыбелях блещет, Как в ширь развернувшийся позвук Изгибом бросает лето, А день неуверен в прошлом, Мудреным сметаясь следом – Его понимать не может. Грядущим сердцем считаешь червы' А ты умчишься все тем же ладом. Какой же свежий, не твой ли первый Тебя отметил своей оградой. И настроенный влад походами, Золотою подковой потоптан – Ты сменяешь весенними родами Над веками привставшим опытом Июнь 1915 г.
Севастополь.
Божидар
«В небесах прозорных как волен я…»
В небесах прозорных как волен я С тобой, ущербное сердце – Утомился я, утомился от воленья И ты на меня не сердься. Видишь, видишь своды о́гляди В нутренний свились крутень; Холодно в моросящей мокреди, Холодно в туни буден. Небесами моросящими выплачусь – Сжалься, сердце, червонный витязь, В чащи сильные синевы влачусь Мысли клубчатые, рушитесь, рвитесь! Витязь, витязь в пляс истязательный Мысли, горло землистою Клуб земли, кружись, сжимай Горло длинной землистой мыслью. Горло, грудь сжимай туже, туже Длинной нитью клубка земли – Я слезами изойду на землю все ту же. Кличат крылья, взметнув корабли, В небесах гаснет витязь разительный. Витязь мается алостью: истязательной Рдяные в зенках зыбли розы, Побагровевшими доспехами вскройся. Брызни красной сутью живительной В круточные стремлении затени Затени, затени губительной. 26 августа 1914.
Мар Иолэн
Переложения из Шарля ван Лерберга
I Из таинственного скитанья Я принес тебе образ желанья И песню – о, слушай меня! Но оставил цвести я розы, Я не трогал вещей (лишь грезы!), Вещи любят сияние дня. Для тебя же мой пламенный взор Погрузился и в свет, и в тени, В ветер быстрый и в светлый костер, Во все радости мира рождений, – Чтобы лучше смотреть на тебя, Тени вечера раздробя. Ветер дышит, чтоб лучше услышать, Я подслушал каждый звук, – Слушай песни, выйди на луг, Слушай шопоты, нежный танец, Что свершает вечерний румянец. Чтобы знать мне, как прикасаться К твоей груди, к устам и смеяться, Как во сне – на сени струй Положил я, доверясь звуку, Мою легкую руку и мой поцелуй. («La Chanson d'Eve»).
IIПсихея Очи открой, огнями вея, Но тише, – спит любовник твой! Восстань, душа моя, Психея, Возьми свой светоч золотой; Смотри ясней: Любовь проснулась, Взгляни – уносится она, – В лучах и чуде встрепенулась, Тобой лучом одарена. – – И вот теперь с тобою тайна, Уединенье, нищета, Но в этих плачах не случайна Ее мечта и красота; Ты завтра грустною, но белой, За то, что мнила умереть, Печальное склоняя тело. Узнаешь радость – отгореть, И будущей зари блистаньем Научишься быть тихим сном. Божественных словес мерцаньем О воскресеньи золотом. IIIОжидание Из мира светозарной тени, Где ангелы вели меня, Кто мне откроет двери дня? – Я сплю – и мчится рой видений. Ветры плывут стезей пахучей На роз блестящих огоньки; В мои горящие зрачки – Они, как свет в морские кручи. Неверные часы и вещи! Там, где лежит цветов ковер, Напев божественных сестер Ко мне взлетает и трепещет. Дрожу: и в сердце страх и радость, И тихо ожидаю я: Вот – тень протянется моя И солнечная хлынет сладость. («Entrevisions»).
Переложения из Тристана Корбьера
Памяти Зульмы Она была богата двадцатью годами, Я – молод двадцатью рублями, Мы устроили общий кошелек, Он был помещен, как я мог, В неверную ночь, весенними порами. Луна продырявила это знамя, Круглясь пятью рублями; В эту дырку прошел наш рок: Двадцать лет и рублей!.. лунный цветок! Деньги мелочью – увы! – не рублями, Возраст тем же, а не годами! Все – из дыры в дыру – лунный цветок, Из кошелька в общий кошелек… – Приблизительно такой же рок! . . . . . . . . . . – Нашел ее весьма весенними порами, Весьма – годами, весьма – рублями; Те же: – дыры и луны цветок. Потом – все дева с двадцатью годами И… коммунальной служанки рок! . . . . . . . . . . – Еще потом: охота за прохожими господами, Что ценятся пятью ночами, пятью рублями… Далее: – засыпает обоих общий песок, И ночь не дырявит луны цветок. («Les Amours Jaunes»).
Переложения из Артюра Римбо
Блестящая победа при Сарребрюкеодержанная при кликах: Да здравствует Император! (Бельгийская гравюра, блистательно раскрашенная, продается в Шарлеруа по 35 сантимов)
Великолепен в центре Император, – Верхом, лилово-желтый мчит в огонь, Багровым пламенем лицо его объято, Свиреп, как Зевс, и добр, как папа, он. Внизу, у золоченых барабанов, У пушек розовых – войска умилены, И, стряхивая пыль с своих султанов, Вождя глазеют, ошеломлены. Министр налево, опершись на палку, Он смотрит и дрожит всем телом жалко; – «Да здравствует наш Император!» – А сосед Его спокоен. Кивер солнцем черным Горит. Среди – распластан дровосек, Мычит: «В чем дело?» – красный и покорный. Спящий в долине Балка наполнена зеленью; в ней река запевает, Легко взметывая на травы брызги серебра, – А в них солнца нагорного сияет игра; Маленький дол от лучей зацветает. Солдат молодой, – рот открыт и нагое темя, – Спит, залившись кресса цветом голубым; Он простерт и прикрыт травами всеми, Куда солнце дождит светом своим. В ногах его – цветет кашка. Улыбаясь, словно Больной малютка сквозь сон неровный, Спит. Баюкай, Природа, его – холодно ему и Благоуханья цветов ноздрей его не тронут, Спит он на солнце, в траве руки тонут, Спокойный. – И две красные ранки на правом боку. Из Новалиса Не медлить чудный чужестранец будет; Идет тепло, и Вечность близит шаг, От долгих снов Владычицу разбудит, Когда исчезнет мир в любовных пламенах, И хладну Ночь покинуть весь принудит, Лишь Сказка в старых воскрылит правах. На лоне Фрейи мир воспламенится И в страсти страсть тогда возвеселится. Майя Кювилье
* * * Le ciel est couleur des sauges Sur les peupliers chantants. Les yeux tournds vers l'horloge J'attends, j'attends, j'attends. Chut! un galop rdsonne, – Un casque d'or ciair a lui! – Mon coeur bat et l'horloge sonne – C'est Lui, e'est Lui, e'est Lui! J'ai reconnu Son visage Et je crois qu 'll est blessd. Mais mon coeur est ddja trap sage, – Passez, passez, passez. * * * Ce soir par mon ame inane Et inerte, a la queue – leu – leu, Les reves en caravanes S'en vont aux mirages bleus, De vos regards cindraires, О mon douloureux Vainqueur, Que mes tristesses navrdrent Et dont j'ai bruld le coeur! S'en vont a travers les sables Des jours a jamais dteints Aux levres inconsolables, Ou j'ai gravd mon destin. Priere Quel pensif et triste Verlaine, Quel suave Boticelli Ont revd sa robe de laine Et ses ongles longs et polis? Son visage est une aube claire, Son regard, – une claire fleur – Il sourit a toute coldre Et palit a toute douleur. Et le long du suave ovale De sa face, ses cheveus longs Sont couleur des avoines pales Et des miels parfumes et blonds – Et ses mains Idgeres sont douces Et leurs gestes sont triomphants Il caresse le bie qui pousse Et le cou des petits enfants – Je pleure a ses pieds, dans les herbes, Sous les arbres ddja roussis. Son oeil bleu est doux et superbe Sous la fldche du long sourcil – Mon ame n'est plus que de cendre Et hier, – elle fut de feu I – – Tres Calme, trds Simple, trds Tendre, Laissez moi toucher vos cheveux. – * * * En melodieuses teintes Le ciel blesse s'dteint. Le soir de verre tinte En rythmes argentins – Les fils tdldgraphiques S'effacent, affinds – Et pale, et pacifique, L' heure suave nait. Mon ame se chagrine, – He parlez pas si haut! – Les roses des vitrines, Agonisantes, – oh I – Me blessent de tendresse Trds triste, et de remords Lui dit, – bouche traltresse! – Des mots pesants et morts – Soir hyalin et tendre, Verrai-je encor demain? – Je suis un peu de cendre Au creux de votre main. – * * * C'etait si facile de vivre, C'est si simple, helas! de mourir – Vous fermdtes trop tot mon livre Et voudrez trop tard le rouvrir – Et vous pleurerez sur les lignes Ou votre destin fut inscrit. Mais je ne ferai pas un signe, Je ne jetterai pas un cri. Vous direz: «C'est moi, le Maitre. Je suis parti, je reviens.» Je repondrais: «Peut-etre. Je ne me souviens de rien.» Vous direz: «Ouvre moi la porte.» – Je n'ouvrirai pas, oh non! Je rdpondrai: «Je suis morte. Je ne sais pas votre nom.» Велемир Хлебников
Бой в лубке
И когда земной шар, выгорев, Станет строже и спросит: кто-же я? Мы создадим слово полку Игореви Или что нибудь на него похожее. Это не люди, не битвы, не жизни, Ведь в треугольниках, – сумрак души! Это над людом в сумрачной тризне Теней и углов Пифагора ковши! Чугунная дева вязала чулок Устало, упорно. Широкий чугун. Сейчас полетит и мертвый стрелок Завянет, хотя был красивый и юн – Какие лица, какие масти В колоде слухов, дань молве! Врачей зубных у моря снасти И зубы коренные с башнями Бувэ! И старец пены, мутный взором, Из кружки пива выползая, Грозил судьбою и позором, Из белой пены вылезая. Малявина красивицы в венке цветов Коровина Поймали небоптицу. Хлопочут так и сяк. Небесная телега набила им оскомину. Им неприятен немец – упитанный толстяк. И как земно и как знакомо! И то, что некоторые живы, И то, что мышь на грани тома, Что к ворону По – ворон Калки ленивый! «Страну Лебедию забуду я…»
Страну Лебедию забуду я И неги трепетных Моревен, Про конедарство ведь – оттуда я Доверю звуки моей цеве. Где конь благородный и черный Ударом ноги рассудил, Что юных убийца упорный, Жуя, станет жить, медь удил. Где конь звероокий с волной белоснежной Стоит, как судья, у помоста И дышло везут колесницы тележной Дроби злодеев, и со ста. И гривонось благородный Свое доверяет копыто Ладони покорно холодной, А чья она – всеми забыто. Где гривы – воздух, взоры – песни. Все дальше дальше от Ням-Ням! Мы стали лучше и небесней Когда доверились коням. О люди! так разрешите Вас назвать? Режьте меня, жгите меня! Но так приятно целовать Копыто. у коня: Они на нас так не похожи, Они и строже и умней! И белоснежный холод кожи, И поступь твердая камней Мы не рабы, но вы посадники! Но вы избранники людей! И ржут прекрасные урядники В нас испытуя слово: дей! Над людом конских судей род Обвил земной шар новой молнией Война за кровь проходит в брод Мы крикнем этот дол не ей! И черные, белые, желтые Забыли про лай и про наречья! Иной судья – твой шаг – тяжел ты! И власть судьи не человечья! Их, князь и князь, и конь и книга, Речей жестокое пророчество Они одной судьбы, их иго Нам незаметно точно отчество. Сергей Бобров
«Я к этой пристани верной…»
Я к этой пристани верной Упорным отталкивался шестом, – Я гнал за ветром северным, Я знал, что меня ждут. О, никни, багор великий, В безнадежную пропасть вод; Непостижные лики Ветер, извиваясь, рвет. Сорви, сорви, летун необычайный! Ко мне – руки мои! Леты, полумертвые дни, Жесточайший поход. 1913.
Судьбы жесты
Когда судьба занесена – На мир презрительным указует перстом (– На пажити, туманов прорывы – Там: – города, волноречье, взморье, Глубина караванов, изгибы, люди – На холод, на теми. Крепи, отливы –); Презрительным перстом, Низвергая тусклейшие ряды – Борозды, звезды ринутся, Раздвигая ослеплений бег и пробег. Тогда начинается, ломается явная пытка – И леты нервических летунов Оборвут искрометы, Землеломы, подводники С отличноустроенным ревом. Вы же, громы… А небесную пажить разломить Крыльям блиндажа удастся ль! Но лопнет струной золотой меридиан, Но, звякнув, иссякнет стран поток: Нежно опустит руки Рок. 1914.
Конец сражения
Воздушная дрожь – родосский трактор. О, темь, просветись, лети! Земля дрожит, как раненый аллигатор, Ее черное лицо – изрытая рана. Валятся, расставляя руки, – Туже и туже гул и пересвист, Крики ломают брустверы, Ржанье дыбится к небу. О, сердце, крепче цепляйся Маленькими ручками за меня! Смотри: выбегают цепи В полосы бризантного огня. И чиркают пули травою; Еще минута – и я буду убит. Вчера контузило троих, сегодня… что такое? Нечего и вспоминать, надо стрелять, – Это я – просто так. Но сегодня – какое то странное… И даже, – странные тики у рта! Как вниз уносится земли полоса – В мрак! в мрак! – Да, этого быть не может! Это просто так. 1914.
Черные дни
На тяжкий профиль блиндажа Метнулись легких куски, И радиотелеграф тонкий Скомандовал: – перелет. Тогда блиндиромобили Качались по мертвым телам; Счастливые долины Шампаньи Заливал пушечный гам. На гаубиц серые хоботья Дымки серебристые плыли, Вспухая то там – то там. Стрекотали и жали из дали, Из близи мортирные дула; И плыли, и плыли, и плыли, И тяжкую пажить пахали, На хвост сваливался биплан. Вы, черные сенегалы, Гнули штыки о каски; Падали – на милю не видно, Кончается ли кровавое поле! А бледные люди в Генте, Отирая холодные руки, Посылали на горы плотин Черный пироксилин, И горькой Фландрии горе Заливало соленое море. 1914.
Катящаяся даль
Хранительных теней привалы Воздвигаются внове. Но там меня ждут, не дождутся У лиловой воды Оби, – Издали розовых колоколен – Среди снегов стрекотанья: Стоит город Березов, Изгнанья почтительный ров, Руки складываются в котомку: Все. Я иду, иду. В тьму врезается тонкий Меч туманящих орд. 1914.
Забывчивость
Все застывало спорным утверждением, Все застывало (поверьте мне!), Когда за шумением шопот Порывался потухшей свечей! – Их, эти страны лимонадца и галопа! Страны черных невероятий! Каждый ход – вод пакетбот; Вся Европа играет (бутада!), – Все это – куски гарпий. Очень определенно и надоедливо: Одно: – ах, эти страны… Здесь все опять повторяется, Повторяется, Теряется, ряется. Какое наглое умиление, Необыкновенность моей радости, Умилительность этой ночи, Веселие обыкновение. 1914.
Опушка
Нет тоски, какой я не видал. Сердце выходит на белую поляну: Сеть трав, переступь дубов, Бег кленов. Темный кров лесов; ждать не стану. Когда раненый бежит невесело, Сердце, выдь, выдь ему на дорогу; Здесь окончится перекресток; – Тихо проходит лес, Пашни не спешат От струй рек. 1914.
Беглец
Твоим странствиям мелодичным, Что предписан, основан за конец? Будь же навеки обезличенным, Высокий беглец. Тебе – только трав шуршанья! – О, наверно я знаю! – И в беге: домов колыханья И трудов неисполненных рай. Жизни трудной Бесконечна тяжкая пажить; Не останавливайся, Пусть судьба твоя раньше не ляжет. 1913.
«На эти горных скал озубья…»
На эти горных скал озубья, Как вихри, взлетал иной океан, Клопоча, хоронясь в ущельных окнах, Он плескался, как голубь в огне. Когда бы я свежевейно проник В грезные мызы его овладений, Он глухо и тупо сорвался с ног, И скал стук был – цепей цоканье, – И быстрый водоросль, обрывистый клекот Мозг разбивал, раскладывая Мысли в домино. О, жаркого полка неудержные – ноги! Все эти завесы, склоны и покаты За одну выжженную солнцем неделю Продавал газетчик откормленный, Но покупатель за гробом шел. 1915.
Кисловодский курьерский
О, легкая мчимостьи о, быстрая улетимостьи Как – гул колес, стук, крик лег; Разверни хрип, вой мук живых, И со стрелки соскальзывай – раз, два, три, – еще: Раз, два, три! – железными зубами За безднами куснуть стык; зеленому огоньку Лепетнуть. Семафор – Язык Опуская, чтоб вырвать вой, – И быстрее: Мчее, левее, милее, живее, нежнее Змея живого медным голосом: – Хрип звезд, брань столбов, И – ровно, чудно – словно, бурно, И – нудно, емно, – скудно, до домны: По мосту летивея – Графиты… черноземы… сланцы… Станция. 10 минут. 1915.
«Дух вольный легко веет…»
Дух вольный легко веет, Улыбка мира, Нальчик! Ты нежнее глаз синих, Мудрых ущелий таинник. На тоненьком стебле Вырастает он над Кабардой; Вихрь с гор, свистун сладчайший, Плащами ударяет тело. Небесные звери Ложатся к тебе на плечи. Улыбка мира! – Горный царевич. 12. VIII. 915. Нальчик.
«Трепетающий шорох восторженности…»
Трепетающий шорох восторженности Многоустным духом; Вечеров замирающих мглистые… – Холодятся души ледников. О, пресветлый край льда! Исчисляя добычи бытий, Ты будишь дубков вокруг Крушину обвевать. Меня тащили за руки и бросили Высокожелезные силы; Я упал на лапы зверенком, Мог в мох укрыться я. 1915.
«Стрепеты стремнин стройных тесней…»
