Абан
Лев – медный сон пустынь, – горит безлюдий блюдо, Мираж – тропический обман. Шатровый караван, горбатого верблюда, Ведет гранатовый абан. Ползут созвездия по бархату индиго, Луна – янтарный апельсин. В сонь, страуся, моргнет седая тень дигдиги. Спит ветрогон – сухой хамсин. Оазис – гамаюн, кудесно успокоясь, Младенчит пальмное окно. Издальни дробнит звон – пустынный богомолец, – Опеньяв молчное зерно. Флюидвые волхвы, павлины волшебной пальмы, Качелят радуг барабан. Футурная весна безпланнит толпы – цамы… Крылатит Вечности Абан! Шмели
Шмели серебросные крылят, ворча бурунами, Смеются броской солнечью над людными трибунами. Пилоты смелоглазые, шмелей руководители, В безветрие стрекозятся в эмалевой обители. Небесная игуменья – симфония влюбления – Молчит молчаньем траурным в друидном отдалении. Бурлится шум пропеллеров. Глаза толпы овысены. Восторгом осиянная сверкает солнца лысина. Ослабли нервы летные. Пилоты жутко ерзают. Летят к земле. Встречайте их рукоплесканья борзыя! Тройка в тройке
Тройка в тройке колокольной. Громко, звонко пьяной тройке. Колокольни колокольней Колокольчик бойкой тройки. В тройке тройка пой, как тройка, Звонко громко, пьяно, тройко! Колокольчик колокольный Колокольни, колокольней!!! Колокольчик звонче тройки. Колокольня колокольни! Тройка тройкой колокольней! В тройке тройка пьяной тройки. Случайные
Амурет Игорю Северянину
Танцуй торжественней, – пророк, Воспой Кудесному эксцессы, Воспламеняющим экспрессом Экзальтированных сорок. Проснется Мир на лире мира, Венок оденет Ниобей, Друг, молодой луной вампира, Себя собою не убей. Волнуй толпу, зови к волне, Качай качель, качель экстазы, – Сверкнуть рубины и топазы, Как привиденья в лунном льне. Мечта звенит опушкой леса, Околокольченным Венцом. Душа испанской догарессы В тебе буянится ключом! Эскиз
Тепло в Июне, воздух чудный, Под вечер грезит коростель И пеленою изумрудной Травы ослезена постель. Вдали плывет над плоскогорьем Завечеревший серп луны. В слезах долина, точно в горе, Полна небесной тишины. Селенье спит, душе не спится, И чуда ждет – и мнится в тишь – Вот-вот примчится колесница В эдемы рая улетишь. Амфиан Решетов
Тревожный закат
В небе тревожный закат. Тучи в багряном вине. Птицы на отдых летят. Кто-то далеко-далеко, Кто-то на белом коне Скачет вдали одиноко. Овцы на мглистой дороге. Листья дрожат в полусне. Сердце в великой тревоге. В круге я темном и тесном Жажду я светлой струи. Мысли о Нем, Неизвестном, Тяжкие мысли мои. Теос
«Ego»
Интуиция.В страшную грозу – бурю родилось оно, это маленькое ничтожное «Я».
Оно родилось, но его не было для него самого: для его сознания.
Для окружающих его оно представляло желанную и ожидаемую игрушку-ребенка, для родных наследника и представителя рода, но для «себя» оно было непонятно. Мирно текли годы детства этого «Ego», и хотя он при всяких обстоятельствах называл себя: «Я, меня, мне», но все не мог понять: почему он, такое же «Я», как и другие, отделен от них, а иногда даже и враждебен им. Почему это?
Прошли школьные годы, он учился и жаждал знать все. И вот оно пришло – это всезнание.
Но было бы лучше для него – не узнавать этого всего!
Отжившие и жившие философы прошли через его сознание, научные выводы и глубокие впечатления жизни вторгнулись в его «Я»… и терзали, и ломали, и насиловали его безжалостно.
Знание только издали хорошо! Принятое в Себя, как сильно действующее средство, оно убивает или переделывает наше «Ego».
Счастлив тот, кто найдет в нем счастье; горе тому, кто не перенесет и не усвоит всего им воспринятого! Данный «Ego» был счастлив в этом: он понял Мир, Жизнь и Человечество и остался жить во имя Их: этого непонятного Мира, роковой случайности жизни, и однообразного, хотя и кажущегося разнообразным, Человечества.
Вадим Шершеневич
«Толпа гудела, как трамвайная проволока…»
Толпа гудела, как трамвайная проволока, И небо вогнуто, как абажур… Луна просвечивала сквозь облако, Как женская ножка сквозь модный ажур. И в заплеванном сквере среди фейерверка Зазывов и фраз, экстазов и поз – Голая женщина скорбно померкла, Вставь на скамейку в перчатках из роз. И толпа хихикала, в смехе разменивая Жестокую боль и упреки – а там – У ног – копошилась девочка сиреневая И слезы, как рифмы, текли по щекам. И когда хотела женщина доверчивая Из грудей отвислых выжать молоко – Кровь выступала, на теле расчерчивая Красный узор в стиле рококо. Vita nova
Руки луна уронила – Два голубые луча. (Вечер задумчив и ясен!) Ах, над моею могилой Тонкий, игрушечный ясень Теплится, словно свеча. Грустно лежу я во мраке, Замкнут в себе, как сонет… (Ласкова плесени зелень!) Черви ползут из расщелин, Будто с гвоздикой во фраке Гости на званный обед. Скерцо
An Vera Aitschuller.
(Я романтизмом вновь изранен… Немного грустно…) Лес туманен В поблекших кружевах ветвей, И вновь поет, как Северянин, Как Игорь, нужный соловей. (Где мрамор отыщу паросский?..) Пастушка с пастушком своим Бегут пред томною повозкой По снежной целине сквозь дым… (Ах, я неравнодушен к ним!). (Картонный полукруг столетий… Я заблудился в трех веках!) И рады мраморные дети, Амур приподнимает плети В белеющих, как пар, руках. (Благословение эпохе!) Бесстрелочный колчан сквозь пыль Стучит, звенит при каждом вздохе… Так вздрагивает в суматохе На улицах автомобиль. Повозка катится в долину И, словно зал, пустеет даль… (Ах, под старинную печаль Рождается у клавесина Напудренная пастораль!). Serenade en mi-bemol
Я нервно шляпу коверкаю И слушаю звуки голоса… Вы стоите перед этажеркою, Заплетая волосы. О, Бледная Дама, как жалко, Что Вы далеко там… Влажный запах фиалки Меж телом и Вашим капотом. Озираюсь на вечер душный, Улыбаюсь с тоской… Вам шлю поцелуй воздушный Дрожащей рукой… Ваши черные косы, как рама Овал лица обрамляют… Неужели не жалко Вам, Дама, Что мой поцелуй пропадает. Петербург
Деревья и крыши намокли И юноша бледный в монокле, Влюбленный в молву, Как в зеркало, смотрит в Неву. Проспект, побелевший от инея – Пробора надменная линия. И юноша с некою дрожью, На церковь оглянется Божью. Заплачет над жизнью загубленной, Над милой возлюбленной. Она пробежала, как волк, Он слышал лишь шорох и шелк; Мелькнула певучая шубка, Ушла в темноту… Голландская с копотью трубка Застыла во рту. Москва
Вот старушка беззубая, страшная, Позабыла вчерашнее, Славословит сегодня Она имя Господне. Возле гроба играет колечками Обручальными, Ставит свечки на гроб свой со свечками Подвенечно-сусальными. Хочет даже в гробу заневеститься, Обручиться с веселой минутою! Нагибается, крестится: «Прости, Господи, мне грехи лютые!». Подъезжает в карете ко храму Смерть угрюмая в трауре с севера И играет, как важная Дама, Рукояткою веера. Подает полумертвой невесте Просветленные вести В запечатанном сером конверте… И читает старушка, на посох Опершись; А в седых ее косах Улыбаются черти. Ex libris Дон-Жуана
Вы раскрыли по детски отважно, Как два веера черных, ресницы. Ваши тонкие губы влажны, Словно в новой книге страницы. Переплет, золотые застежки И фронтиспис из вычурных линий… И фарфорово-бледные ножки Открывает мне бархат синий. Как отрадно впервые страницы Проглядеть поцелуем нежным. (Потянулись отсталые птицы, Заплетенные шлейфом снежным). Все прочел: оглавление, цену… Овдовела душа в печали; И, постигнув мою измену, Вы еще доступнее стали. И знакомую книгу на полку Я поставлю к забытому строю, Прикоснусь я к новому шелку, Неизвестные книги открою. И только пред смертью старинной Я вспомню в последний миг: Как много на полке длинной Забытых книг. Диссонет
Н. Я. С.
В изящной рамке скуки был журфикс – (Ах, рамка та изысканно-потерта!).. Сменялись гости, как в железке карты, Но Вы вошли и замер зал, как фокс. И я, покивув чай и вкусный кэкс, Глядел на Вас. Лицо белей конверта… Кому письмо? Я знал, что строки флирта Внутри хранятся дерзкие, без клякс. Как вкруг берсо подстриженные кустики. Причесаны Вы тщательно, mon ange, Но взгляд сомнительней, чем fleurs d’orange. Наряда подвенечного… Устало На Вас взглянул – и вдруг – закон аккустики! – Над сердцем чувственность затрепетала. Письмо
Милая Дама! Вашу вержетку Я получил и припомнились вдруг Ваша вуаль и из скунса горжетка, Мой кабинет, голубая кушетка, Ваши духи и Ваш лысый супруг. Что Вам ответить? Сердце и радо – Слов не найти мне никак! Вы не поймете поэзной бравады! Милая Дама! Мужа не надо! Муж Ваш напомнил мне твердый знак. Как деликатен без мужа ужин! Устриц и раковин пестрая вязь! Вы утонули в облаке кружев. Муж Ваш, как «Ъ» для того только нужен, Чтобы толпа не заметила связь. Знаете, Дама: я только приставка, Вы же основа; я только суффикс! Только к вечернему платью булавка! Милая Дама! Салонная травка! Вами пророс комильфотный журфикс! Что же скажу Вам? Вас обеспокоив, Хочется вновь Вас отдать тишине… Завтра придете? А платье какое? Знаю! из запаха белых левкоев! Если хотите – придите ко мне! Свадебное путешествие
Широкой шиной вздымая пыль,
Легко несется автомобиль.
В. Брюсов. Мы поехали с Вами в автомобиле сумасшедшем Лепечущим по детски – в Папуасию Краснокожую. Фонари не мигали… Мы забыли зажечь их… И погода была очаровательно-хорошая. Сморщенный старикашка на поворотах с сердцем Трубил прохожим и они разбегались озабоченно. Мы верили во что-то (Ах, всегда нам верится, Когда мы рядом испуганной ночью!) По рытвинам выйти нам за ухабы и шлагбаумы Было легко и весело и, кроме того, надо же, Надо же уехать из столичной флоры и фауны И порезвиться экзотично и радужно. На скалы наскакивали, о пни запинались И дальше пролетали, хохотали и мелькали мы, Промоторили крематории и неожиданно, как в вальсе, В песках Сахары любовались на пальмы. Уехали из Африки и вдруг пред мотором морем Заиграли дали, мы хохотали, старикашка правил; Мы в воду въехали и валом соленогорьким Захлебнулись и умерли в сумерках яви. «Год позабыл, но помню, что в пятницу…»
Год позабыл, но помню, что в пятницу, К entrée подъехав в коляске простой, Я приказал седой привратнице В лифте поднять меня к Вам в шестой. Вы из окна, лихорадочно-фиалковая, Увидали и вышли на верхнюю площадку; В лифт сел один и, веревку подталкивая, Заранее ласково снял правую перчатку. И вот уж когда до конца укорачивая Канат подъемника, я был в четвертом – До меня донеслась Ваша песенка вкрадчивая, А снизу другая, запетая чертом И вдруг застопорил лифт привередливо И я застрял между двух этажей И бился и плакал и кричал надоедливо, Напоминая в мышеловке мышей. А Вы все выше уходили сквозь крышу И черт все громче, все ярче пел И только одну его песню слышал И вниз полетел. 1913. Москва.
