Причудливая Лия, Тебе дала природа Желания живые И в них мерцанье мёда. Ты роза Иордана, Ты, смуглая, светла, Взгляну, и сердце пьяно, Как вешняя пчела. Мейта
О, нежная Мейта, Ты грёза Востока, Ты песня, ты флейта, Что где-то далёко. И флейтой хочу я Владеть, дорогая, Огнём поцелуя В ней песню слагая. София
Звук София – лозунг мудрый, Оттого в воздушных косах Ты среди черноволосых Лик являешь златокудрый. Ты ещё совсем загадка, И, среди сестёр одна, Ты как тихая лампадка, В час когда поёт весна. Агнеса
Огненной ярости искра упала В сердце, которое хочет. В мире горенье. Но пламени мало. Сердце о бо́льшем хлопочет. Вот почему ты сидишь у камина, Жёлтой окутана шалью. Грезится мысли пустыня. Равнина Сжата песчаною далью. В крае далёком пятно изумруда, Это оазис цветущий. Верный избранник прибудет оттуда, И уведёт тебя в кущи. Зэльда
Газель обречённая тихо дрожала. Взнесённый зажёгся мерцанием нож. Как смерть беспредельна. И жизни как мало. Как бег по лугам травянистым хорош. Секунда, и брызнули алые струи. Какому свирепому богу нужна Кровавая брага? К земле в поцелуе Припала убитая. Сон. Тишина. Но был чарователь в том действе жестоком. Он прах обагрённый как глину смесил, Вложил огнедух в средоточьи глубоком, Вдохнул в изваянье дрожание сил. И девушка встала. Открыта, румяна. Готовая к жертве. Несчётно добра. Идёт, как выходит заря из тумана. И смех её светел, как звон серебра. Инамэ
Пять лёгких звуков, Инамэ, Во мне поют светло и звонко. Махровой вишни, в полутьме, Мне лепесток дала Японка, И расцвела весна в зиме. Один единый лепесток Она мне молча подарила. Но в нём любовь на долгий срок, Завладевающая сила, Неисчерпаемый намёк. На жемчуг – жемчуг по тесьме, И расцвела нам хризантема В снежисто-месячной чалме. Люблю тебя. Твой лик поэма. Цветок вулкана, Инамэ. Ниника
Ты нашла кусочек янтаря, Он тебе дороже был червонца, И вскричала, радостью горя: – «Я нашла, смотри, кусочек Солнца». Затаив желание своё, Ты вбежала в Море прочь от няни. И вскричала: «Море всё моё!» И была как птица в океане. Ты схватила красный карандаш, И проворно на клочке бумаги Начертила огненный мираж Солнечной молниеносной саги. Ты взросла как тополь молодой, От смолистых капель благовонный, И пошёл, как путник за звездой, За тобой, путём Судьбы, влюблённый. Я не знаю, в чём твой час теперь, Между нами реки, горы, степи, Но везде в тюрьме ты сломишь дверь, И играя разорвёшь ты цепи. Кира
Где ты, Белый Лебедёнок? Я пою, пронзён тоской. Твой зазывный голос звонок За рекой. Ты была мне наслажденьем Разметавшейся весны, Затененьем, осененьем Тишины. Я тобою был волнуем, Взятый вдруг цветочной мглой, Уязвлённый поцелуем, Как стрелой. Ты была мне радость лета, Сказка в сказке, сон во сне, Ты была движенье света На волне. Ты была мне веер смелый, Что трепещет чередой, Юный лебедь, лебедь белый Над водой. Ты куда же улетела? Прилетишь ли? Память длю. И тебя я без предела Всё люблю. Дагни
Правнучка Скандинавских королей, Валькирия, уставшая быть в бое, Во взоре дремлет Море голубое, Что знало много вёсел и рулей. Скажу «Люблю», и этот взор светлей. Бьёт Полночь. И в протяжно-медном бое Всё прошлое, глухое и слепое, Прозревши, слышит долгий гул аллей. Созвенные звездятся в розах росы. Я их вложил в прославившийся стих, В кувшин вина, где много струй густых. Мне снится. Я Гаральд Светловолосый. Я твой, мечта. Мы двое. Воздух тих. И для меня ты расплетаешь косы. Елена
Я переплыл с тобою океаны, Я пересёк громады диких гор, И пламецвет слагался нам в костёр, И рододендрон расцветал румяный. В горячей Майе призрак марев рдяный, В Египте, в храмах древних, тайный хор Богов, богинь, хранящих свой убор, Самоа остров счастья, Солнцем пьяный. Их много, стройных стран и островов, Где в сказку жизни заглянули двое. Нас обвенчало Море голубое. Друг к другу мы пришли из мглы веков. Колибри, сновиденье световое, Мы будем пить до смерти дух цветов. Анна
Цвели цветы на преломленьи лета, Их было много, красочных химер, Порвать спешивших грань всех пут и мер, Когда пришла ты с ласкою привета. Ты вся была в старинный сон одета, И я, как умилённый старовер, Вступил с тобою в храмовой размер Торжественно-напевного сонета. Я разлюбил тобою – лепестки Цветов, струящих сладкий чад отравы. Ты мне дала сиянье тихой славы. В часовне, где забвение тоски, Мы рядом, мы светло в блаженстве правы. И вьются ожерельем огоньки. Катерина
За то, что ты всегда меня любила, За то, что я всегда тебя любил, Твои лик мечте невыразимо мил, Ты власть души и огненная сила. Над жизнью реешь ты ширококрыло, Тебе напев и ладан всех кадил, И тем твой дух меня освободил, Что ты, любовь, ревнуя, ревность скрыла. Пронзённый, пред тобой склоняюсь в прах. Лобзаю долго милые колени. На образе единственном ни тени. Расцветы дышат в розовых кустах. Движенью чувства нет ограничений. Я храм тебе построю на холмах. Двое
Уста к устам, безгласное лобзанье, Закрытье глаз, мгновенье без конца, С немой смертельной бледностью лица, Безвестно – счастье или истязанье. Два лика, перешедшие в сказанье, Узор для сказки, песня для певца, Две розы, воскурённые сердца, Два мира, в жутком таинстве касанья. Души к душе мгновенный пересказ, Их саван, и наряд их предвенечный, Алмаз минуты, но в оправе вечной. Узнать друг друга сразу, в первый раз. Ромео, ты сейчас в Дороге Млечной С Джульеттой ткёшь из искр свой звёздный Час. Мерцанье
Глаза затянутые дымкой томной неги. Волна распле́сканная брызгами на бреге. Зарниц разме́танные сны, излом огней. Любви почудившейся свет с игрой теней. Глаза осме́ленные тайной глаз хотящих. Цветы зажёгшиеся сказкой в тёмных чащах. Любовь пронзающая больно и светло. Всепроницающее – лик меча – весло. Солнце («Солнце, горячее сердце Вселенной…»)
Солнце, горячее сердце Вселенной, Ты восходишь и бродишь, ты плывёшь и нисходишь, И в томительной жизни так расчисленно-пленной Золото блеска ты к полночи сводишь. Я стою на пределе, и шаром кровавым Ты уходишь за горы, уплываешь за Море, Я смотрю, но над лесом, осенним и ржавым, Только ветер – с собой в вековом разговоре. Вот я один. Клад утрачен мой ценный. И хоть целое Солнце заключаю я в сердце, Разлюбив человека, я лишился Вселенной, Нет больше веры в единоверце. Ночь («Ночь, с миллионами солнц…»)
Ночь, с миллионами солнц, разбросавшихся в дали бездонной, Ночь, в ожерельях из звёзд, и в запястьях из синих планет, Ночь, всеокрестная тьма, и вселенский покой углублённый, Ночь, замиренье души, выходить не хотящей на свет. Ночь, я любил как никто, и стократно я ранен любовью, Ночь, из тебя я исшёл, но смешал красоту я с тоской, Ночь, вся в чернейших шелках, о, дозволь мне прильнуть к изголовью, Ночь, ниспустись мне в глаза, погрузи меня в вечный покой. Зов («И лепет сказочный полузаснувших птиц…»)
И лепет сказочный полузаснувших птиц, И тень дремотная сомкнувшихся ресниц, И тишь закрывшихся двустворчатых темниц. Где жемчуг будущий ещё повержен ниц, И пряжа зыбкая немеющих зарниц, И клик слабеющий отлётных верениц, И строки вещие желтеющих страниц Одно горение, свеча одних божниц, Зовущих к виденью навек ушедших лиц. Череп
Тих на полке зрящий череп, Вестовой немых веков, Говоритель мёртвых слов. Если б дать ему покров Крови, плоти, – в равной мере б Он со мною, в дымке снов, Слушал медный бой часов. Сердце к сердцу рассказало б Что проворный бег минут Там соткал, как ткёт и тут, Змеезвенный звонный жгут Слов, признаний, сказок, жалоб, Что твердыня и редут Неизбежно упадут. В мяч играть ли или в крикет, В меч, в пращу, в копьё, и щит, Или в камень маргарит, Или в зорный цвет ланит, Но виденье и Египет, И в святыне пирамид Жив один рисунок плит. Сердце верно побороло б Вечность жажды видеть сон, Если б понял каждый он. Что напевы всех времён Только стоки в дымный жёлоб. Где текут со всех сторон Миги марев, мёртвый звон. На узоре, на примере б И любая здесь она Увидала, что дана Нам в любленьи глубь без дна, Что разумен только череп, И его судьба верна, Ибо в смерти тишина. Мера
Тьма черты перемещает. Ночь – из края теневого. Ночь спокойна. Отчего я Так печален в этот час? День всечасно обещает, Но не сдерживает слово, День лукавит, зданья строя, И обманывает нас. Воздух ночи необманен, Нет на ткани кисти лишней. Отчего ж пугает серый Цвет, предвестье черноты? Я стрелою чёрной ранен. Я грущу о правде вышней. Только солнечною мерой Мерю зёрна Красоты. Воля в неволе
В заточеньи мне дано Только тусклое окно. И железною решёткой Так исчерчено оно, Что Луну не вижу чёткой: – Чуть засветится – она В клетке вся заключена. В заточеньи мне даны Только вкрадчивые сны. Чуть из дымных средоточий В крове тёмной тишины Подойдёт забвенье ночи. – И дремотой облечён, Синей сказки дышит лён. Вижу Море изо льна, Бьёт лазурная волна, Много синих струй и точек. Голубая глубина, Жив сафировый цветочек. Мой челнок, мне данный сном, Реет в Море голубом. Круг
Слышать ночное дыханье Близких уснувших людей, Чувствовать волн колыханье, Зыбь отошедших страстей, – Видеть, как, вечно гадая, Сириус в небе горит, Видеть, как брызнет, спадая, В небе один хризолит, – Знать, что безвестность от детства Быстрый приснившийся путь, Вольно растратить наследство, Вольным и нищим уснуть. Золотые гвозди
Звёзды – гвозди золотые, Бог их в небе вбил неровно В стену голубую. Реки там текут литые, Перепутанно-витые, В каждой ток есть безусловно, Выбери любую. Чуть заснёшь, увидишь чётко: – В небе нас уносит лодка В Млечный Путь. Мы там будем. Мы там будем. Засыпай же. Всё забудем, Чтобы вспомнить что-нибудь. Маяк
Мы не знаем, какие влияния звёзд без конца отдалённых Сочетались в решение к жизни воззвать, и к отдельности нас. Но мы чувствуем звёзды сквозь наши ресницы в видениях сонных, И мы чувствуем звёзды в наш самый невольный влюблённый наш час. Мы не знаем, какими путями, болотами, лесом, горами Мы пойдём неизбежно по этой назначенной тёмной земле, Но мы знаем, что звенья, мы знаем, что звёзды за нами, пред нами, И плывём на маяк, вырываясь к благому в разлившемся зле. Я
Мы все равны пред Высочайшим Светом, Который дал нам, в прихоти своей, Несчётность ликов, светов и теней, Рассыпав нас, как краски пышным летом. Где больше правды? В дне, лучом одетом, Или в провале бархатных ночей? Я лев, и лань, и голубь я, и змей. Сто тысяч я пройдя, я стал поэтом. Меж мной и Высшим, чую, грань одна, Лишь остриё мгновения до Бога. Мгновенье – жизнь, мой дом. Я у порога. Хоть в доме, я вне дома. В безднах сна Понять, что в мире правда лишь одна, Есть в бездорожьи верная дорога. Живой и в смерти
Объят кольцом пустыни раскалённой, Где лик самума кажет жёлтый цвет, Оазис в изумрудный сон одет, С рекою голубой и в жизнь влюблённой. С зарёю дышит лотос умилённый, Качая в чаше синеватый свет, Папирус, лучший символ меж примет, Уводит в храм с колонною взнесённой. Там в золотистых звёздах потолок. Там дева-мать, вернейшая супруга, Вернула в жизнь растерзанного друга. Вздымаясь к Солнцу, обелиск высок. Семь тысяч лет твой мёд ещё не выпит, Живой и в смерти, сад богов, Египет. Четвёртый гимн Каирского папируса
Привет Тебе, Ты милосердный, Владыка радости, сиянья и добра, Хвалю тебя хвалой усердной, Могучий Ра. Высокие ты носишь перья, Круговозвратную, как перевязь, змею, Ты день выводишь из преддверья, Тебя пою. Твоё явленье любят боги. Их два, высокие, все в пламенях, венца, Горят в лучах твои дороги, Им нет конца. Весь мир, в сияньи, в братстве дружном, Многообильные идут стада. Пора. Твоя любовь на небе Южном. Могучий Ра. На небе Северном отрада, Ты красотой своей пленяешь все сердца, Ты побеждаешь силой взгляда, Огнём лица. Единый лик, в звенящем гуде, Творец единственный, поток без берегов, Из глаз твоих возникли люди, Рот – сонм богов. Поля, и гнёзда птиц небесных, Луга, и малая нора, Тобою живы все, ты в зарослях древесных, Могучий Ра. Проснулась тихая личинка, Раскрыт просящий рот птенца, Тобой на стебельке озарена росинка, Ты жизнь яйца. Привет тебе от всех живущих, Один со множеством вседостающих рук, Исток для уст блаженно-пьющих, Всемирный звук. Все спят, но ты не спишь за гранью, Прядётся добрая для всех живых игра. И все твои – с благою данью, Могучий Ра. Первее всех горящий рано, От высоты небес до широты земной, Входящий в глуби Океана, Огонь родной. Тебе от каждой твари слава, Песнь величания от всех окрестных стран, Пред силой светлого устава Звучит тимпан. Твоё величество безмерно, Раскинул небо ты, тобой взнеслась гора, Ты вечно тот, чьё имя верно, Могучий Ра. Все боги чувствуют величье, И, волю давшего им жизнь в себе храня, Они ликуют, стая птичья, В лучах огня. Создатель дрогнувшей Вселенной, Отец отцов, и бог, родитель всех богов, Прими напев наш вдохновенный, Весь жемчуг слов. Ты, давший скрепу вечным осям, Ты, Зодчий, давший миг до завтра от вчера, Тебя мы сердцем превозносим, Могучий Ра. Цветозыбь
Я видел лазурное облако, На небе окружно-оранжевом, Оно походило на пажити, Где только одни васильки. Был красный и жёлтый основою, Но лентою густо-лиловою Змеилось теченье реки. Блестя чешуёю сиреневой, Она протекала в отвесности Безмерным удавом, решившимся Измерить весь зримый простор. И в жёлтой пустыне молчания Нигде не вскипало звучания, Весь слух превратился во взор. Вблизи аметистов разбрызганных Взрастали стволы чернодерева, Качался на ветках эбеновых Вулканно-багряный расцвет. Навесы его лепестковые, Всё новые свесы и новые, Цветящийся гроздьями бред. Они разжимались как молнии, Спрядались в ковры огнебрызгами, Держались подолгу как радуги, Цвели воскуреньем зарниц. Но в странной пустыне молчания Нигде не дрожало звучание, Ни духов, ни зверя, ни птиц. Прошли бесконечности времени, Лазурное облако ширилось, Река уходила к безбрежности, Русло перешло на уклон. Вдруг даль с теневыми пределами Грудями зазыбилась белыми, И долгий возник перезвон. Два белые тела, две женщины, Одна как заря, златокудрая, Другая с полночными косами, Но обе одеты в века. И в бешеный вихрь, вереницами, Псалмы полетели за птицами, И брызгала кровью река. Как возникает стих
Как возникает стих певучий? Меня спросил ребёнок малый. Я быстро стал играть с ребёнком В разбег мечты и в прятки слов. Как возникают звёзды в небе? Его спросил я, усмехаясь. Они горят – из тёмной ночи, И золотятся – в черноте. Как возникает цвет гвоздики? Во мгле земли таится семя, И, с сладкой болью разломившись, Зелёный выпустит росток. Упорный стебель, прицепившись К земле корнями, ждёт и ищет, Он любит воздух, свет и влагу, Он любит Солнце, смену зорь. Пылинки малой не пропустит, Которая нужна для пряжи, Росинки малой он не сбросит, А выпьет в ней бокал вина. И от тоски и от желанья, И от любви – родится сердце Зелёное, зовётся почкой, Цветочным узликом оно. И в час, когда ударит Солнце Свой златоблаговест по небу И колокол округло-синий Лучистой музыкой звучит, В сердечке малом и зелёном, Которое дрожит под ветром, Вдруг станет горячо и нежно, Оно краснеет от стыда. Так хорошо ему и больно, Из тайны хочется на воздух, Опять разрыв, опять раскрытье, И разломился изумруд. Мерцает алая гвоздика, Блаженным светится румянцем, Являет зарево желанья, Поёт безмолвным угольком. Так возникает стих певучий, И всё красивое, что в мире Зовёт нас к празднику, и сердцу Быть в серых буднях не велит. Волшебен жемчуг в ожерелье, Но он из раковины скользкой, Он из глубин, где слизь и гады, И всё же вырвется к лучу. Волшебно золото в запястьё, И в золотом кольце, в колечке, Что малым обручем умеет Двоих в один смешать напев. И кругло, кругло так сверкает, Как будто хочет рассказать нам, Что покачусь, мол, по земле я, И будет вся земля моя. Волшебно золото, являя Сгущенье солнечных горений, И заставляя человека Свершить и самый тяжкий труд. Но это золото, в котором Рассвет дневной и праздник вышний, Родится между скал бесплодных, В безгласно-мрачном сердце гор. И что красивее снежинки? Но должен воздух остудиться, Замёрзнет мир кругом, пред тем как Запляшут звёздочки в ветрах. Учись в кристаллах знанью жизни, Учись любить и быть красивым, И не бояться измениться, И остудить свой влажный миг. Из чёрной глубины колодца Воды испьёшь ты самой свежей, И самый звонкий возглас сердца Из самой тягостной тоски. Так возникает стих певучий Узнайте это, дети мира, Чтоб вы умели нарядиться, Когда вас праздник позовёт. Тайна праха
1 Были сонные растенья, Липко-сладкая дрема́, Полусвет и полутьма. Полуявь и привиденья. Ожиданье пробужденья, В безднах праха терема, Смерть, и рядом жизнь сама. Были странные растенья. Пышный папоротник-цвет, После долгих смутных лет, Вновь узнал восторг цветенья. И людские заблужденья, Весь дневной нарочный бред, Я забыл и был поэт. Вдруг исчезло средостенье Между тайною и мной. Я земной и неземной. Пело в сердце тяготенье, И шептали мне растенья «В прах глубокий дверь открой. Заступ в руки. Глянь и рой». 2 Колыбелька кораблик, На кораблике снасть. Улетает и зяблик, Нужно травке пропасть. Колыбельку качает Триста бешеных бурь. Кто плывёт, тот не чает, Как всевластна лазурь. Полевая кобылка Не поёт. Тишина. Колыбелька могилка, Захлестнула волна. Колыбелька послушна, Притаилось зерно. Ах, как страшно и душно, Как бездонно темно! Колыбелька кораблик, На кораблике снасть. Он согреется, зяблик, В ожидании власть. 3 И ждать ты будешь миллион минут. Быть может, меньше. Ровно вдвое. Ты будешь там, чтоб, вновь проснувшись тут, Узнать волнение живое. И ждать ты должен. Стынь. Молчи. И жди. Познай всю скорченность уродства. Чтоб новый день был свежим впереди, У дня не будет с ночью сходства. Но в должный миг порвётся шелуха, Корней качнутся разветвленья, Сквозь изумруд сквозистого стиха К строфе цветка взбодрится мленье. Приветствуй смерть. Тебе в ней лучший гость. Не тщетно, сердце, ты боролось. Слоновая объята златом кость. Лоза – вину. И хлебу – колос. Я облекался в саван много раз. Что говорю, я твёрдо знаю. Возьми в свой перстень этот хризопрас. Иди к неведомому краю. 4 «Красные капли!» Земля восстонала. «Красные капли! Их мало! В недрах творения – красное млеко, Чтоб воссоздать человека. Туп он, и скуп он, и глух он, и нем он, Кровь проливающий Демон. Красные капли скорей проливайте, Крови мне, крови давайте! Месть совершающий, выполни мщенье, Это Земли есть решенье. Месть обернётся, и будет расцветом. Только не в этом, не в этом. Бойтесь, убившие! Честь убиенным! Смена в станке есть бессменном. Кровь возвратится. Луна возродится. Мстителю месть отомстится!» 5 Я сидел на весеннем весёлом балконе. Благовонно цвела и дышала сирень, И берёзки, в чуть внятном сквозя перезвоне, Навевали мне в сердце дремоту и лень. Я смотрел незаметно на синие очи Той, что рядом была, и смотрела туда, Где предвестием снов утоляющей ночи Под Серпом Новолунним горела звезда. Я узнал, что под сердцем она, молодая, Ощутила того молоточка удар, Что незримые брызги взметает, спрядая В новоликую сказку, восторг и пожар. И постиг, что за бурями, с грёзою новой, На земле возникает такой человек, Для которого будет лишь Солнце основой, И разливы по небу звездящихся рек. Я взглянул, и травинка в саду, прорастая, Возвещала, что в мире есть место для всех. А на небе часовня росла золотая, Где был сердцем замолен растаявший грех. Перстень («В воде затона ивы отраженье…»)
1 В воде затона ивы отраженье Баюкает дремотную мечту, Ведет её тихонько за черту Путями безглагольного внушенья. Кто знал за страстным счастьем постриженье, Он перешёл из мая в темноту, Но в сумраках я кружево плету. Сцепленье скреп и мраков разреженье. Спокоен монастырский старый сад, В нём с цветом цвет заводит разговоры, А в храме то встают, то молкнут хоры. Безбрежность, к миру, выросла преград, Луга, поля, равнины, реки, боры, Нагроможденье каменных громад. 2 Нагроможденье каменных громад Безмерным перстнем остров оковало, Где радостей минувшего так мало, Но где мечта всегда идёт назад. Душа, познав, разумный любит лад. Кто знал разбег и всё кипенье вала, В нём радостность скитанья миновала, В нём струны тихой музыкой дрожат. Цветов, дерев, их пышных изобилий. Красивы чаши крупных белых роз, Как будто, грезя, создал их мороз. Кадильницы молитвенные лилий. Красив у монастырских белых врат Гвоздики алой тонкий аромат. 3 Гвоздики алой тонкий аромат Ведёт мечту в начальные расцветы, Когда весь мир душе давал ответы, И мысль ещё не ведала утрат. Ты был со мной, давно умерший брат, С тобой мы были в молнии одеты Мы были духи, гении, поэты, Я песни наши записать был рад. Гвоздики малой рдяное цветенье Ведёт ещё волнующий рассказ О пламени иных желанных глаз. Всех вышних звёзд мерцает в них теченье, Всей Вечности предвозвещённый час, Любимого к любимой приближенье. 4 Любимого к любимой приближенье Пропето в Песни Песней всех времён, На зыби самых яростных знамён, В безумствах дел, в размахе достиженья. Тончайшая игра воображенья, Дрожанье всех волшебных веретён – В жерле любви, – всевластен кто влюблён, Без сна любви – бесцельное круженье. Но божески прекрасны мы лишь раз, Когда весною любим мы впервые, Мы на земле, но небом мы живые. Тот пламень вдруг блеснул, и вдруг погас. Позднее – тьмы и света в нас смешенье. Морской волны вспенённое движенье. 5 Морской волны вспенённое движенье Влечёт в ещё не познанную даль, Где синяя пленяет их печаль, Где талисманы нового явленья. Быть может, страх, быть может, преступленье? Мне всё равно. Мне ничего не жаль. Я знал, как в битвах расцветает сталь, Мы здесь сполна в волне предназначенья. От берега до берега – моря. В двух рубежах – пространство голубое, Закат в одном – в другом краю – заря. Чтоб третий был, должны встречаться двое, И нужен, чтобы брызнул водопад, – В венце из молний гром, его раскат. 6 В венце из молний гром, его раскат, Псалом вселенский вечной Литургии, Лишь в бешенстве разлома все стихии Зиждительно красивы многократ. Не только губит жатву крупный град, В нём праздник формы, пляски круговые, И старый сказ об искусившем Змие Весь перевит в пьянящий виноград. Единой всеисчерпыванья силой Вступили в свет из тьмы небытия И дикий смерч и малая струя. Пред творческой мечтой ширококрылой Равны – цветок лужайки, горный скат, Орёл, и тигр, и мотылёк, и гад. 7 Орёл, и тигр, и мотылёк, и гад В едином свитке роковые строки, Повинности, для всех одной, уроки, Всё вещество – один священный Град. Сознание безумящий набат, И пляшущий бубенчик в поволоке Туманов предрассветных – одиноки И дружно слитны, звуку звук – собрат. Что бьётся выразительней для слуха, Моё ли сердце, взятое стрелой, Или в прозрачной паутине – муха? Мы боль равно кладём на аналой. Вся жизнь есть жертва, мир – богослуженье, Всё в жизни мировой есть выраженье. 8 Всё в жизни мировой есть выраженье Единого предвечного Лица, В котором боль и радость без конца, И наши лица лишь отображенье. Творящих сил качанье и броженье, Борьба, чтоб жил, как факел, дух борца, Путь роз и путь тернового венца, Тьмы тем в путях к лучам преображенья. Ты слышал птицу? Что в ней может быть? Какой-то всклик. Нам этот звук не внятен. А в нём предельный зов, мольба любить. И мы могли бы в песне радость пить, Когда б закон миров нам был понятен: – Всё хочет хоть минуту говорить. 9 Всё хочет хоть минуту говорить, Чтобы, явив на миг свою отдельность, Внедриться в многосложнейшую цельность, И смысл чертою новой озарить. Нам нужно бытие боготворить, Пролить на всё вниманье и молельность, Познать предел и рваться в беспредельность, И разрушать, чтоб новое творить. Для царственного счастья созиданья Должны металл калить мы горячей, Взять в нашу радость полноту страданья. Сжать яхонт дня оправою ночей. Уметь сказать, в решении суровом, Молчанием и напряжённым словом. 10 Молчанием и напряжённым словом, Мятежным воплем мечущей души, Молитвою, зате́пленной в тиши, Грозой, что ломит сучья по дубровам, – Прорывом к далям, дальше, к далям новым, Призывом страсти: «Пей! Бери! Спеши!» – Все смелые разбеги хороши, И трубит рог удачи быстрым ловам. Упиться страстью, нежа и любя, Упиться битвой, пляской вдохновенья, Упиться чем-нибудь, но до забвенья, – Вот лучший путь, чтобы найти себя, И тешиться, под бархатным покровом, Звездой небес и запахом сосновым. 11 Звездой небес и запахом сосновым, Росинкой трав и молнией в грозе, Алмазом, загоревшимся в слезе, Играет дух и прячется под кровом. Работает пчелой в цветке медовом, Яри́тся в быстролётной стрекозе, Крути́тся струйкой пыли на стезе, С усмешкой смотрит взором чернобровым. Мелькнёт, лампада ночи, светляком. Нависнет аметистовым удавом, Червём, как храм, земли источит ком. Возникнет альбатросом величавым, Задумает людей тканью учить Крестовиком, свою скрутившим нить. 12 Крестовиком, свою скрутившим нить, Была такая сплетена картина, Что в споре сражена была Афина, Всю жизнь богов сумел в узор он влить. Он радугой умеет распалить Отъединённый замок властелина, И так легко-изящна паутина, Что кружево лишь можно с ней сравнить. Все существа владеют тайным даром, Своим, хотя не всё, что в мире есть, И что дроби́тся численным пожаром, Способен человек в веках прочесть. Хоть разный лик дан соловьям и совам, Один огонь бежит по всем основам. 13 Один огонь бежит по всем основам, И тайнопись огня рассмотрим мы И в яростном пришествии чумы, И в странных снах, являющихся вдовам. Всем Буддам, Брамам, Зевсам, Иеговам Являлся свет в предельностях тюрьмы. Благословим же царство нашей тьмы, Но подожжём её костром багровым. Сожжём себя, коль золота хотим, Сожги себя, коль хочешь возрожденья, Жар-Птицей будешь, реющей сквозь дым. Из новых струн сверкнёт иное пенье. От перстня получи, – чтоб сон сменить, – Желанье в вечном миг свой сохранить. 14 Желанье в вечном миг свой сохранить Даётся всем, один горит алмазом, Другой трудом, благословеньем, сглазом, Но каждый может лик свой оттенить. Лишь лености не дай себя склонить, И остриём пройди по цепким связам, Циклоном дней владеет строгий разум, Умей огнём наряд свой изменить. Был самородок в руднике глубоком. В горнило брошен, изменил свой лик, И круг искусно скован. Ярким оком В нём самоцвет колдующий возник. Так точно, по закону вороженья, В воде затона ивы отраженье. 15 В воде затона ивы отраженье, Нагроможденье каменных громад, Гвоздики алой тонкий аромат, Любимого к любимой приближенье, – Морской волны вспенённое движенье, В венце из молний гром, его раскат, Орёл, и тигр, и мотылёк, и гад, Всё в жизни мировой есть выраженье. Всё хочет хоть минуту говорить, Молчанием и напряжённым словом, Звездой небес и запахом сосновым, – Крестовиком, свою скрутившим нить, Один огонь бежит по всем основам, Желанье в вечном миг свой сохранить. Примиренье
От тебя труднейшую обиду Принял я, родимая страна, И о том пропел я панихиду, Чем всегда в душе была весна. Слово этой пытки повторю ли? Боль была. Я боль в себе храню. Но в набатном бешенстве и гуле Всё, не дрогнув, отдал я огню. Слава жизни. Есть прорывы злого, Долгие страницы слепоты. Но нельзя отречься от родного, Светишь мне, Россия, только ты. Звёздный водомёт
