Константин Дмитриевич Бальмонт
Дар Земле
Дар Земле
Мать моя
Мать моя, люблю твои одежды, Изумрудный шёлк и бархат белый, Поступь тигра, пташки голос смелый, Океана синие пределы, Лиц дремотных теневые вежды. Мать моя, бываешь ты безумна, Но за мигом крайних исступлений Ты даёшь душе восторг молений, Красочное таинство растений, И снопы, упавшие на гумна. Мать моя, ты мне дала дерзанье, Я спускался в пропасти без счёта, От всего иду ещё во что-то, Я люблю опасности полёта, Я лечу, хотя б на истязанье. Мать моя, к тебе я с малым даром, Я, твой сын, всегда тебе покорный, Ты прими мой стих, мой звон узорный, Я люблю тебя и в бездне чёрной, Я горю, но не сожжён пожаром. Дар Земле
Та кровь, что перед нежной красотою В горячем сердце билась родником. Ещё другая, та, что пред врагом Курчавилась и пенилась враждою, – Вошла в слова, и звучной чередою Пропела стих и расцвела цветком, Ещё тот снег, что с пылью незнаком, В комок слепив, обрызгал я звездою. Всё это сочетав зазывом чар, Я взял ещё и горсть родной землицы, И два пера из крыльев быстрой птицы, – Свой старый дом поджёг, раздул пожар, В разбеге строк зазыбились зарницы, И отдал я Земле мой малый дар. Жёлтая роза
Расплавленное золото в эфире, Округлый щит, огнеобъём, вулкан, Весь в огневзлётах жёлтый Океан, Стремящий – ход лучей – всё глубже, шире, Одним тобой я избран к жизни в мире, И светлый лик и дар певца мне дан, О, роза бездн, небесный Гюлистан, Верховный знак, чтоб звук зажёгся в лире. Люблю тебя, как в свежие те дни, Когда твой лик я жёлтым видел чудом Над ранним травянистым изумрудом. В тебе сторожевые есть огни, Вся кровь моя полна Пасхальным гудом, Я принял в дух свой Солнце искони. Зелёный диск
Зелёный диск явил свои узоры С разбегом тонких вытканных лучей, И в звучном сердце стало вдруг звончей, Узор стиха в ответ на те уборы. Там были срывы, кратеры, и горы, Мельканья копий, веянье мечей, Был светлый спор, гадало сердце: «Чей?» И мнилось, что ответ возникнет скорый. Волна волшебств зелёных за волной. Уснули тигры в мраморном чертоге. Окончен день. И утомился зной. На сердце – сердце нежной шло войной. И этот щит в боях, где бьются боги, Мы в наших днях всегда зовём – Луной. Симфония
Где грань земли и влаги, выплыл лик, Всходящий, жёлтый, с силою внушенья, В равнине вод зазыбилось движенье, И свежий, тишь порвавши, плеск возник. Он перешёл в протяжный влажный клик, Во вспевах волн всё дышит окруженье, В Луне вверху магнит воображенья, В глубинах взрыв, что с часом будет дик. Колдунья бег волны к себе позвала, Сама скользит в сиянии немом, Волна растёт и взбилась гребнем вала, И вал на вал как будто дом на дом. Луна велит. В луче зазыв кимвала. И Океан бросает к небу гром. Говоры
Лепечущая пряжа щебетанья От ласточки до дремлющей души, Летящий звук: «Люби! Живи! Спеши!» Мгновение – основа мирозданья. Морской волны седое бормотанье, Органный бор в разбуженной глуши, Все говоры вещанья хороши, О, ветер, хорошо твоё рыданье. Свободный дух, ты носишься в степях, Живая воля, вечно молодая, Ты змеем веешь, зыбью пропадая, – Качаешь цвет на длинных ковылях, За Морем был, сверчком поёшь в сенях, К воспоминанью сердце убеждая. Пламецвет
Обрывок ткани, кровью напоённый, Пронизанный играющим огнём, Расцвёл в кусте. И задержался в нём Неспетый вспев души, в любовь влюблённой. Прицветником кровавым окаймлённый, Внутри – цветок, как малый водоём, Где влага – злато. Он насыщен днём, Он спаян Солнцем в перстень снов зажжённый. Цветок Теноктитлана давних дней, Цветной костёр Египта и Алжира, Беседка лепестковая огней. Кто был в любви, тот будет вечно в ней. Я бросил сердце в это пламя мира, И вижу взлёт горящих ступеней. Радуга («Летящий свист высокого стрижа…»)
Летящий свист высокого стрижа. Июльский сумрак. Розовые крыши. Гроза прошла. И в сердце стало тише. Мысль ворожит, всем в мире дорожа. И красный и зелёный есть межа. И синий в синем. Дальше. Глубже. Выше. Провеял зыбкий лёт летучей мыши. Средь ста колосьев на одном есть ржа. Средь тысячи безумных начинаний Один удар мгновенного резца Даёт восторг сознанью без конца. Свети, лазурь. Цвети, любовь в тумане. Я знаю боль молитвы чернеца, И семь межей, цвета престольной ткани. Погаснет Солнце
Погаснет Солнце в зримой вышине, И звёзд не будет в воздухе незримом, Весь мир густым затянут будет дымом, Все громы смолкнут в вечной тишине, – На чёрной и невидимой Луне Внутри возникнет зной костром палимым, И по тропа́м, вове́к неизследимым, Вся жизнь уйдёт к безвестной стороне, – Внезапно в пыль все обратятся травы, И соловьи разучатся любить, Как звук, растают войны и забавы, – Вздохнув, исчезнет в мире дух лукавый, И будет равным быть или не быть – Скорей, чем я смогу тебя забыть. Четыре звена
В ребёнке, грудь родимую сосущем, Незримая, глубоко дремлет страсть, Отец и мать в него вложили власть, Когда возник он поцелуем пьющим. Он вырастет. И в сне быстротекущем, – Вся жизнь есть сон, и в сны он должен впасть, – Рот будет целовать, и примет часть В наследстве древнем, изначально-сущем. Он будет остывать и холодеть. Он будет в смене дней совсем студёным. Был золотом. Стал серебром. И медь Всё будет вниз влачить его по склонам, Где трубно будет колокол греметь, Когда железным смерть скуёт законом. Брызги
Обрызгана холодными слезами, В туман и дым легко облечена, Склонилась привиденная Луна, Застыла над октябрьскими лесами. Какими отзовётся голосами На зов души ночная тишина? Душа людей, ты без Отца, одна. Без Матери. Свой дом постройте сами. За каплей капля, долгие века, Дробит кремень, протачивает горы, Из диких глыб ткёт стройные соборы. За каплей капля, мощная река Проходит семистранные просторы. Плачь, сердце. Тайна зданья глубока. Тихая минута
Из бури в тишину спокойный мост, Вдвойне, за ливнем, изумрудна туя. На шкафе вырезном глухарь, токуя, Распространил дугой свой веер-хвост. Как этот миг пленителен и прост. Не плача, не жалея, не ревнуя, В картинах стен читаю старину я, Мне чудится весна и россыпь звёзд. Предутренняя, ткёт туман прохлада. Из звёзд и предрассветной тишины Встаёт любовь, окутанная в сны. Всё в прошлом было так, как это надо. Отшедшая, глядит живой отрада, Как этот лось, глядящий со стены. Путь («Посеребрить как белую Луну…»)
Посеребрить как белую Луну Свою мечту, отбросив теневое. Любя, ронять мгновенья в звёздном рое. Сгустить свой дух как Солнце. Впить весну. Вобрать в себя морскую глубину. Избрать разбегом небо голубое. Жить в скрипке, барабане и гобое. Быть в сотне скрипок, слившихся в волну. Пройти огнём по всем вершинам горным. Собрать цветы столетий тут и там. Идя, прильнуть душой ко всем цветам. Хранить себя всегда напевно-зорным. Путь сопричастья круглым тем шарам, Что ночью строят храм в провале чёрном. Костёр («Он был вождём. И шли за ним дружины…»)
Он был вождём. И шли за ним дружины, Как за матёрым волком сто волков. Мы грабили селенья берегов, И пили мёда полные кувшины. От вьюги вдаль. На Юг от белой льдины. Всегда вперёд, и никаких оков. Он счастлив был, увидевши врагов, Свист лезвия – восторг душе единый. Семи мечей был поцелуй остёр. Обрушен дуб ударом дровосека. Развязан узел волей Трёх Сестёр. Вождю высокий разожжён костёр. Я взял свирель из кости человека, И песнью славы грусть утраты стёр. Олень
Полнеба взято Северным сияньем, Горящей ризой неба над землёй. Даль Севера полна молочной мглой, Застыло Море круглым очертаньем. Нет счёта снежно-льдяным созиданьям. Скала звенит. И ветер над скалой Из снега строит небу аналой, Поёт псалмы, и тешится рыданьем. От облака бежит проворно тень. Мечтая о приснившемся обеде, Лежат как груды белые медведи. Не мрак. Не свет. Не час. Не ночь. Не день. На вышнем небе ковш из жёлтой меди. И смотрит ввысь, подняв рога, олень. В горах
От гор исходит вдохновенье, В них многозве́зден ход ночей. В снегах молчанье откровенья, – Будь верен Родине своей. Вершины манят в отдаленье, В уступах пенится ручей. Забросив брызги влаги в пенье, – Будь верен Родине своей. От птицы к птице – устремленье, Восторг души – разрыв цепей. Любя острийный миг боренья, – Будь верен Родине своей. Ты с детства знал орлов паренье, И долгий говор журавлей. Так не меняй предназначенья, – Будь верен Родине своей. Золотые столбы
Золотые столбы лучей Отразились в немом пруду. Разливаются крики грачей, Я весною к тебе приду. Ещё слышится талый снег В холодке красноватых зорь. Но минут неизбежен бег, И когда я приду, не спорь. Ворожба («Наклонилась, изогнулась, распахнулась, и опять…»)
Наклонилась, изогнулась, распахнулась, и опять В прежнем лике неподвижна, вся – лелейных тайн печать. Покачнулась и дохнула всею свежестью весны, Забелела благовонно ткань воздушной белизны. Наклонилась, и, объята дрожью лёгкою, она Вся внимает, как ей звонко без конца поёт струна, Это кто же? Та, в ком нежность, с тем, кто хочет ей владеть? С кем вдвоём цвести желанно и заткать мгновенье в сеть? Нет, другое. Это только, в сладком млении своём, В вешнем вихре ветка вишни в перекличке со шмелём. Ночная бабочка
Белая бабочка сказки полночной С полным доверьем мне на руку села, Зыбятся усики дрожью урочной, Всё в ней загадочно, чётко и смело. Я наклоняюсь, и вот мне не странно Тайно беседовать с малым созданьем, Ей теплота человека желанна, Я упоён белокрылым свиданьем. Древней
Я чувствую, что я древнее, чем Христос, Древнее первого в столетьях Иудея, Древней, чем Индия, Египет и Халдея, Древней, чем первых гор пылающий откос. Я был ещё тогда, как в воздухе разъятом, Среди безжизненных пылающих пространств, В предчувствии немом сверкающих убранств, За атомом помчался атом. Но я ещё древней. Гори, душа, пророчь. Припоминай себя в чертах многоразличных. Я был ещё тогда, как в безднах безграничных Была единая нетронутая Ночь. К избранникам Судьбы идёт от сердца уза, Все Божие Сыны живут в моих зрачках, Но более всего я волн люблю размах, Всех вер священнее – медуза. Паутинки («Всевыразительность есть ключ миров и тайн…»)
1
Всевыразительность есть ключ миров и тайн. 2
Любовь огонь, и кровь огонь, и жизнь огонь, мы огненны. 3
Кабель под бездной морей, это кличет к державе держава, Так и паук паутинкой поёт о взнесённости радуг. 4
Кто это молвил, что мы красоте созидаем горнило? Звёзды и звери, цветы, океаны, ручей и вулкан, Всё, что живёт в этом мире, влекомо в мирах Красотою. Зодчим быть хочешь? Спроси земляного об этом червя. 5
Вслушайся в музыку, в музыке вечное смотрит в минутное, Луч в подземелье заглянет на миг, потолок золотит. Ветер заморский домчит с островов к нам дыхание смутное, Звук обоймёт, шевельнёт сокровенность и прочь улетит. 6
К душе от души первоцвет, пробегая, Весь мир засвечает на миг целиком. Снежинки с снежинкой летают, мелькая, И станут весною они родником. И только целуя, и только лаская, Я чувствую Бога кругом. Цветочный звон
Если цвет в дремоте лунной Расцветает в миге снов, С чуть разъятых лепестков Свеян звон легчайше-струнный, Легче праха от снегов, Тоньше пряди облаков, Тише фейных – к сильфе – слов. Это – пение рожденья, Изнутри исход вовне, К Солнцу, к воздуху, к весне, Это – таинство цветенья, Призрак музыки в огне, Устремленье к вышине Побывавшего на дне. Ворожба ресниц
Построй чуть сомкнутые стены, Своё извне вовнутрь втесни, Покинь мгновенно мир измены, Среди ресниц побудь в тени, В ночах вспевает цвет вервены, В них тайны мира искони. Зрачки души – в работе дружной, Ты вдруг в желанном дальних мест, Не тьма, в тебе чертог жемчужный, Восторг невенчанных невест, Кинь Север, для тебя не нужный, И пей глазами Южный Крест. Из пламени
Я смотрю над крышами домов, Безглагольно небо голубое, Но смотри, расслышишь много слов О любви и творческом покое. Если свод небесный долго нем, Облака слагаются в напевы Пламенем иссеченных поэм, И струятся косвенные севы. Но, изведав свет жемчужных строк, Дав громам восторг и буйство пенья, Синий храм спокоен и глубок, Вскинув огнецвет пресуществленья. Мерная гармония вверху, Облака – преображенья чувства, Тучка к тучке – мысль и стих к стиху, Грозовые замыслы искусства. Осень («Вот они, мёрзлые глыбы…»)
Вот они, мёрзлые глыбы, Серого цвета земля. Трав перекручены сгибы, Холод их сжал, шевеля. Бешено носится ветер. Дождь. За слезою слеза. Смотрит мне зябнущий сеттер С недоуменьем в глаза. Кто же охотиться может, Если исчезла вся дичь? Холод кусает и гложет, Ветер заводит свой клич. Будет он снежные тучи К белой забаве скликать. Тканью обрывно-линючей Смотрит унылая гать. Неверности
Стало много красных яблок, И брусника весела. Жмётся к ветке синий зяблик, Мыслит: Где бы взять тепла? Весь лесной багряный округ Наряжается в пожар. В бледном небе долгий оклик, Журавлей летит базар. Продают ли? Покупают? Русь Египту на промен. Скоро воздух будет спаян, В небе призрак белых стен. В кибитке
Луна глядит как глаз кита, Который, жутко-белый, Плывёт и лоскутом хвоста Бьёт в дальние пределы. И нет, не бьёт хвостом тот кит. А, в воздух упирая, Плывёт, и глаз его как щит Среди морей без края. Ты думал, это облака Плывут лазурью ночи. А то китовьи лишь бока, И с ними даль короче. Я еду-еду. Мёрзлый вид Налево и направо. И виснет круглый сталактит Безмерного удава. Схлестнулся с белым он китом, И вгрызлось чудо в чудо. Расстался кит с своим хвостом, И сдавлен змей как груда. Молчу. Смотрю. И нет кита. И больше нет удава. Лишь голубая пустота И золотая слава. Забава
Я веселился С Забавой Белой. Я опушился, Как колос спелый. Смеясь, умылся Я свежим снегом. В полях носился Проворным бегом. Я в шёлк рядился, И в бархат пышный. В лесах крутился, Как дух неслышный. Я притаился За косяками. Я в дом ломился, Гремя замками. Я засветился, Плясал и топал. О стены бился, И ставней хлопал. В трубу укрылся, Насытясь скачкой. И там томился, И ныл заплачкой. Освободился От злой неволи. Оборотился Я зайцем в поле. Воронкой вился В песчинках снега. И сам дивился, Что в этом нега. Скакнул, вонзился В крыло воронье. С ней наклонился В крестопоклонье. Мечтой влюбился В верченье круга. С Забавой слился, И мчит нас вьюга. Солнечный знак
Уж скоро крикнет петух весны, Что пламя мчится из вышины, Что пламя пляшет пред торжеством – Дрожать гореньем во всём живом. Мы знаем зиму и звонкий лёд, Мы знаем ветра живой полёт, Секундной стрелки проворен бег, Буравчик тонкий источит снег. Летит к нам вольность, легко-светла, Качая в небе колокола, В весёлый полдень почуял дух, Что там на Солнце пропел петух. Бросить
Бросить брызги острых молний, Звёзд, разломанных в куски, Гнать по Морю в ярком чёлне Стаю, вражьи челноки. Бросить бремя дымной тяги, Рушить в пропасть взлёты гор, Ширь Сахар, лишённых влаги, Взрезать, меряя простор. Бросить бреды снов минувших, Свергнуть тени в пустоту, Быть пчелой в цветущих вишнях, Подорожником в цвету. Врубель
Врубель – пламень, лебедь, демон, Врубель – бешеная скачка Четырёх копыт коня. Вот оракул. Тих и нем он. Но зазыбилась заплачка, Вмиг слетает с уст, звеня. Врубель – демон, лебедь, пламень. Ценный камень, И сирень. Врубель – косвенная тень, Уплывающая лодка, Взбрызги Солнц, плеснувших чётко На заветную ступень Тайной лестницы, ведущей В мир тончайший, вечно сущий, В наш великий, в наш грядущий, Богоравный день. День
Китайское Тиэнь, зиждительное Небо, – Наш светозарный День, – Индусское Диу, – Теос Эллады, Дзэйс, – и Деус гордых Римлян, – Ацтекское Теотль, – напев подобных букв, Меняющийся звук с единым означеньем О братстве говорит богов с людьми в веках. Башня
Всходы башни Путь змеиный. День вчерашний Стал картиной. На картину Я смотрю, Тайно стыну, Говорю. Дни как струи, Вечно то же. Лишь чешуи В змейной коже. Час линянья, Спит змея. В созиданьи Новый я. Дни как зёрна, В скрытом тают. И упорно Прорастают. Колос пашен, Серп и сноп. Он не страшен, Мнимый гроб. Дни как зори, Зовы в страны. В звёздном море Мост румяный. Средоточий Вещий бред. После ночи Рдеет свет. Дни как груды Копей чёрных. Изумруды В жерлах горных. Взмах киркою, Вот руда. Я открою Жизнь всегда. Чрез рубины Зыбь в опале. Ход змеиный По спирали. Взлёты башни Храм змеи. Зёрна пашни Все мои. Ступени
В расщелинах древних ступенчатых слов Таятся глаза сновидений. Там змеи забытых заветов и ков, Дремотные грузные тени. Заросшая лестница. Терем немой. Под крышей гнездятся лишь совы. Постранствуешь в мире, и тянет домой, И древние манят основы. Всхожу на ступени. Проснулась змея. И встречен при входе я Змеем. О, здравствуй, старинная правда моя, Мы выявить клад наш сумеем. Терем
Я видел морей и пустынь кругоём, Я в солнечной медлил победе. Но чувствую, лучше мне в доме моём, Где больше железа и меди. Я был в златотканом чертоге вдали, С волшебницей белораме́нной. Но дома сундук есть в подвале, в пыли, И в нём самоцвет есть бесценный. Вобравши лазурь в дальномечущий взор. С конём распростился я. Пеший Иду по лесам. И смарагдовый хор Слагает с деревьями Леший. Зелёная сказка расцветов и трав, В ней птица стакнулась со зверем. Хмелею. Вошёл в меня древний состав. И вот он, узорчатый терем. Он темен. Он истов. Он ласков и строг. В нём думы и сказки ватагой. Зовёт меднокованный чёткий порог. Войди, и насытишься брагой. Созвенные
Высокий кокошник. Наряд нарочитый. Ласкательный мех душегрейки. Привет тебе, вкрадчивый соболь, убитый Во имя смеющейся змейки. Все дни наши звеньями ласки мы мерим, Нас Месяц дарит жемчугами. А в полночь над нами узорчатый терем Резными поёт петушками. Летучий
Когда весь мир, из ничего, из праха, Прорвавши ночь, явился в блесках дня, Красивы были, мрак на жизнь сменя, Орёл, верблюд, и лев, и черепаха. Но лик ещё дремал в уме Аллаха, Горсть воздуха схватив рукой огня, Замыслил он Арабского коня, И, длань разжав, он бросил вихрь с размаха. С тех самых пор дрожит огонь в ноздрях Летучего, кто весь – размах порыва, Из тучи – хвост, с грозой венчалась грива. Глаза – жерло́, где всем неверным – страх. Когда ж он спит, он зыблемая нива, Где каждый колос помнит: – «Жив Аллах!» Джигитуй
Сандро Ку.
Много в мире сказок страха Между днём и новым днём, Ибо ночь покров Аллаха Сине-чёрный, и на нём, Как оазис, выше праха, Звёзды ткут лозу огнём. Много в Море чудищ в тони, Рыба-меч, акула, кит, Всюду брани и погони, Зоркий враг всечасно мстит, Но Арабские есть кони, Конь крылат, и он летит. Птица в воздухе великом Знает верные пути, Конь умеет в бое диком Принести и унести, Грёза может звучным вскликом Звонкий стих в венок сплести. Вверься имени Аллаха, С неба ток бессмертных струй, Над картиной в раме страха Светит Солнцем поцелуй, В силе конского размаха, С песней в сердце, джигитуй. Завет («Человек рождён из сгустка крови красной…»)
Человек рождён из сгустка крови красной, Чётко возвестил нам вещий Магомет. В этом знак признай для доли полновластной, Возлюби в мечтах рубинно-алый цвет. В колыбель твою уронено от Бога Две пригоршни снов и алых лепестков: – Разбросай одну, пусть вся цветёт дорога, А другую спрячь за рифмами стихов. И когда в пути красивую ты встретишь, И когда в пути, вздохнув, устанешь ты, – Пламенем костра свою любовь отметишь, Женщину стихом оденешь ты в цветы. Жажда («Из жажды музыки пишу стихи мои…»)
Из жажды музыки пишу стихи мои, Из страсти к музыке напевы их слагаю Так звучно, что мечте нет ни конца, ни краю, И девушка мой стих читает в забытьи. Я в сердце к ней войду, верней, чем яд змеи. Хотела б убежать. Но вот я нагоняю. Моя? Скажи мне. Да? Моя? Я это знаю. Тебе огонь души. Тебе стихов ручьи. Из жажды музыки рождается любленье, Влюблённая любовь, томление и боль. Звучи, созвучие! Ещё, не обездоль! Я к Вечности приник. В созвучьи исцеленье. В непрерываемом душе́ побыть дозволь. Дай бесконечности! Дай краткому продленья! Ночной дождь
Я слушал дождь. Он перепевом звучным Стучал во тьме о крышу и балкон, И был всю ночь он духом неотлучным С моей душой, не уходившей в сон. Я вспоминал. Младенческие годы. Деревня, где родился я и рос. Мой старый сад. Речонки малой во́ды. В огнях цветов береговой откос. Я вспоминал. То первое свиданье. Берёзовая роща. Ночь. Июнь. Она пришла. Но страсть была страданье. И страсть ушла, как отлетевший лунь. Я вспоминал. Мой праздник сердца новый. Ещё, ещё, улыбки губ и глаз. С светловолосой, с нежной, с чернобровой, Волна любви и звёздный пересказ. Я вспоминал невозвратимость счастья, К которому дороги больше нет. А дождь стучал, и в музыке ненастья Слагал на крыше мерный менуэт. В тишине
В тишине деревьев шелестящих, Перепевных, стройных, нешумящих, Лист к листу, листами говорящих, Ловит мысль иные времена. Океанский папоротник, лесом, Шелестит, завесы льнут к завесам, Пенится широкая волна. Где я был за гранями столетий? Между пальм и волн мы были дети, Крыс речных мы уловляли в сети, От зари играли до зари. И несли нас длинные каноа В тишину лагунную Самоа, И к вулканам рдяным Маори. Дуга
Луна затерялась за гранью зубчатой, окутанных дымкою, гор, Но жёлтой дугою она задержалась на зеркале спящих озёр. Их семь, Маорийских озёр, многоразных по цвету и тайне воды, В себе отразивших дугу золотую, и в ней средоточье звезды. Вот озеро просто. Вот озеро серы. Вот озеро с льдяной водой. И с влагою млечной. И с влагой горячей. И с влагой смолисто-густой. Но там полноцветней, пышнее, и краше дуга золотая Луны, Где влага влюбленья, и влага внушенья, что лучшее в жизни суть сны.
