Помоги проекту - поделись книгой:
В конце войны Жану Вальжану, выжившему в концлагере, удалось подпольно переправиться в Палестину, куда, несмотря на помехи со стороны Великобритании, накатывали волны еврейских беженцев. Англичане контролировали этот регион и всячески препятствовали эмиграции, чтобы не допустить конфликта с арабами. Война превратила Самуэля в одинокого волка, который никогда не ослаблял защитных инстинктов. В любви молодой человек довольствовался случайными подругами, пока одна из них, его товарищ по Моссаду (израильской разведывательной службе), отважная опытная шпионка, не объявила, что у него будет ребенок. Девушку звали Анат Ракоши, она эмигрировала из Венгрии вместе с отцом, из многочисленной семьи выжили только они двое. Связь двух разведчиков строилась на взаимной склонности, без романтики и планов на будущее, это устраивало обоих, и они ничего не стали бы менять, если бы не неожиданная беременность. Анат считала себя бесплодной после голода, побоев, изнасилований и медицинских «экспериментов», которые на ней проводили. Убедившись, что в животе у нее не просто вздутие, а ребенок, Анат решила, что это такая шутка Бога. Она ничего не говорила своему любовнику вплоть до шестого месяца. «Ох! А я уж думал, ты наконец-то немножко потолстела», — так отреагировал Самуэль, но известие его определенно порадовало. «В первую очередь нужно выяснить, кто ты такой, чтобы это существо знало, откуда оно родом. Фамилия Вальжан слишком уж театральная», — сказала Анат. Он год за годом откладывал выяснение собственной личности, однако его подруга приступила к делу незамедлительно, с тем же упорством, с каким искала для Моссада убежища нацистских преступников, спасшихся от Нюрнбергского трибунала. Она начала с Освенцима, последнего местопребывания Самуэля перед концом войны, а потом вытягивала ниточку его истории виток за витком. Выставив живот вперед, она отправилась во Францию, чтобы встретиться с одним из немногих членов еврейского Сопротивления, которые до сих пор оставались в стране, и он помог ей выйти на бойцов, спасавших английского пилота; дело оказалось непростое, потому что после войны выходило так, что все французы были героями Сопротивления. Анат завершила свои поиски в Лондоне, просматривая архивы Королевских военно-воздушных сил, там она нашла фотографии нескольких юношей, отдаленно напоминавших ее возлюбленного. Больше зацепок у нее не было. Она назвала по телефону пять фамилий. «Есть что-то знакомое?» — спросила она. «Мендель! Я уверен. Моя фамилия — Мендель», — ответил он, едва сдерживая рыдания.
— Моему сыну четыре года, его зовут Барух, как и нашего отца. Барух Мендель, — произнес Самуэль, сидя рядом с Альмой на заднем сиденье.
— Ты женился на Анат?
— Нет. Мы пытаемся жить вместе, но это не так просто.
— Ты уже четыре года про меня знаешь, и до сих пор тебе не приходило в голову меня повидать? — упрекнула Альма.
— Зачем мне было тебя искать? Брат, которого ты знала, погиб в воздушном бою. Ничего не осталось от мальчишки, который уехал в Англию и записался в летчики. Я знаю эту историю, потому что Анат ее упорно мне пересказывает, но я не чувствую ее своей, этот рассказ пустой, без смысла внутри. Честно сказать, я тебя не помню, но я уверен, что ты моя сестра, потому что Анат в таких вещах не ошибается.
— А вот я помню, что у меня был брат, который возился со мной и играл на пианино, но ты на него не похож.
— Мы не виделись много лет, и, говорю тебе, я уже не такой.
— Почему ты решил появиться сейчас?
— Я здесь не из-за тебя, у меня задание, но об этом я не могу говорить. Я воспользовался тем, что оказался рядом, и заехал в Бостон, потому что Анат считает, что Баруху нужна тетя. Отец Анат умер несколько месяцев назад. От ее семьи никого не осталось, и от моей тоже, только ты. Не хочу тебе ничего навязывать, Альма, я только хочу, чтобы ты знала: я жив и у тебя есть племянник. Вот что передает для тебя Анат.
И Самуэль протянул сестре цветную фотографию их семьи. Анат Ракоши на снимке сидела, держа сына на руках, это была худая, выцветшая женщина в круглых очках. Рядом, скрестив руки на груди, сидел Самуэль. У мальчика были резкие черты и темные взъерошенные волосы, как у отца. На обратной стороне фотографии Самуэль написал тель-авивский адрес.
— Приезжай, Альма, познакомишься с Барухом, — сказал он на прощание, когда забрал одежду из прачечной и подвез сестру домой.
МЕЧ СЕМЬИ ФУКУДА
Агония продолжалась три недели. Легкие были поражены раком, дыхание стало хриплым, судорожным, как у рыбы без воды, и смерть стоила Такао Фукуде больших усилий. Он почти не мог говорить и был настолько слаб, что даже попытки общаться письменно оказались бесполезны: распухшие, дрожащие руки не могли выводить тонкие иероглифы. Такао отказывался есть, а пищевой зонд выдергивал, стоило родственникам или сиделкам на мгновение отвлечься. Вскоре Такао погрузился в тяжелую дремоту, но Ичимеи, дежуривший в больнице посменно с матушкой и сестрой, знал, что отец пребывает в сознании и тоске. Ичимеи поправлял подушки, чтобы поддерживать умирающего в полусидячем положении, обмакивал пот, протирал лосьоном шелушащуюся кожу, клал на язык кусочки льда, рассказывал о садах и растениях. В один из таких моментов, когда никого рядом не было, Ичимеи заметил, что отцовские губы шевелятся, проговаривая одно и то же слово как будто марку сигарет, однако мысль, что батюшка в сложившихся обстоятельствах собрался покурить, была такой вздорной, что Ичимеи не принял ее всерьез. Он провел целый вечер, стараясь расшифровать отцовское послание. Кеми Морита? Вы про нее говорите, батюшка? Хотите ее видеть? — наконец догадался он. Такао кивнул, собрав всю оставшуюся в нем энергию. Кеми Морита была духовным лидером Оомото, женщиной, о которой говорили, что она общается с духами. Ичимеи был с ней знаком, потому что Кеми Морита часто путешествовала, навещая малые общины Оомото.
— Батюшка хочет, чтобы мы позвали Кеми Мориту, — сказал он старшей сестре.
— Ичимеи, она живет в Лос-Анджелесе.
— Сколько у нас осталось денег? Мы могли бы купить ей билет.
Когда Кеми Морита приехала, Такао больше не шевелился и не открывал глаза. Единственным признаком жизни оставалось гудение дыхательного аппарата. Такао висел на самом краю, в ожидании. Мегуми сумела одолжить машину у подруги с работы и встретила служительницу Оомото в аэропорту. Кеми Морита казалась десятилетней девочкой в белой пижамке. Седые волосы, сгорбленные плечи и шаркающая походка не сочетались с ее гладким лицом без морщин — бронзовой маской спокойствия.
Кеми Морита мелкой поступью подошла к постели и взяла умирающего за руку; Такао приоткрыл глаза и не сразу, но узнал свою духовную наставницу. И тогда его изможденное лицо едва заметно переменилось. Ичимеи, Мегуми и Хейдеко отошли вглубь палаты, а Кеми начала читать долгую молитву — или поэму — на старояпонском языке. Потом она приникла ухом к губам Такао. Через несколько минут Кеми поцеловала его в лоб и обернулась к семье.
— Здесь собрались мать, отец, дед и бабушка Такао. Они проделали долгий путь, чтобы сопроводить его на Другую Сторону, — произнесла она по-японски, указывая на изголовье кровати. — Такао готов уходить, но прежде он должен передать весть Ичимеи. Вот эта весть: «Меч семьи Фукуда захоронен в саду над морем. Он не может оставаться там, Ичимеи, ты должен его забрать и перенести туда, где ему надлежит быть, на семейный алтарь предков».
Ичимеи принял эту весть, согнувшись в глубоком поклоне, поднеся руки ко лбу. Он не очень ясно помнил ночь, когда хоронили меч семьи Фукуда, годы стерли подробности этой церемонии, но Хейдеко и Мегуми знали, о каком саде над морем идет речь.
— А еще Такао просит о последней сигарете, — добавила Кеми Морита на прощание.
Вернувшись из Бостона, Альма увидела, что за годы ее отсутствия семья Беласко переменилась сильнее, чем можно было предположить по письмам. В первые дни она чувствовала себя лишней, случайной гостьей и спрашивала себя, где ее место в этой семье и что ей вообще делать со своей гребаной жизнью. Сан-Франциско казался ей провинциальным: чтобы сделать себе имя, ей нужно было перебираться в Нью-Йорк, оказаться среди художников, поближе к европейским веяниям.
За это время родились представители нового поколения Беласко: сыну Марты исполнилось три месяца, а еще были близняшки Сары, по ошибке генетики родившиеся с нордической внешностью.
Натаниэль руководил отцовской конторой, он один проживал в пентхаусе с видом на бухту Сан-Франциско, а в свободные часы рассекал эту бухту под парусом. Сын Исаака был скуп на слова и скуп на дружбу. В свои двадцать шесть лет он продолжал сопротивляться наступательной кампании матери по поиску достойной супруги. Кандидаток было более чем достаточно, ведь Натаниэль происходил из хорошей семьи, имел и деньги, и привлекательную внешность, был тем самым
— Что это? — спросил Исаак, когда на его столике появился скелет в шляпе.
— Это барон Суббота. Мне его прислали из Нового Орлеана. Это божество смерти и божество здоровья, — сообщила Лиллиан.
Первым побуждением Исаака было смахнуть на пол все фетиши, заполнившие его комнату, однако любовь к жене оказалась сильнее. Ему ничего не стоило оставить все на своих местах, если это могло хоть как-то поддержать Лиллиан, необратимо соскальзывающую к паническому ужасу. Другого утешения он ей дать не мог. Исаак сам был поражен своим физическим износом: он всегда был сильным, здоровым мужчиной и считал себя непробиваемым. Неодолимая усталость проедала его До костей, и только слоновье упорство позволяло справляться с обязанностями, которые он сам на себя возложил. Среди таковых фигурировала и обязанность оставаться живым, чтобы не подводить жену.
Приезд Альмы подарил дяде глоток энергии. Он не любил публичного изъявления чувств, но пошатнувшееся здоровье сделало его уязвимым, и ему приходилось всегда оставаться настороже, чтобы поток нежности, который он нес в себе, не выплеснулся наружу. Эта сторона жизни Исаака была доступна только для Лиллиан, в моменты особенной близости. Натаниэль был посохом, на который опирался отец, его лучшим другом, напарником и доверенным лицом, но Исаак никогда не чувствовал потребности все это ему высказывать; мужчины воспринимали такие отношения как сами собой разумеющиеся, не хотели облекать их в слова, чтобы друг друга не смущать. С Мартой и Сарой Исаак обращался как добрый благосклонный патриарх, но как-то по секрету признался Лиллиан, что дочери ему несимпатичны — слишком уж скаредные.
Матери они тоже не слишком нравились, но она этого никогда и ни перед кем не признавала. Внуками Исаак любовался издали. «Подождем, пусть подрастут, они пока еще не люди», — говорил он шутливо, как бы оправдываясь, хотя на самом деле именно так к ним и относился. А вот к Альме он в глубине души всегда чувствовал слабость.
Когда в 1939 году эта племянница явилась из Польши и начала жить в Си-Клифф, Исаак Беласко преисполнился к ней такой нежности, что позже, когда пропали ее родители, винил себя в постыдной радости: теперь у него появится возможность занять их место в сердце девочки. Он не ставил задачу формировать Альму как личность (в отличие от собственных дочерей) — только защищать, и это подарило его любви свободу. Он переложил на Лиллиан заботу о девчачьих потребностях Альмы, а сам с увлечением развивал ее интеллект и делился своей страстью к ботанике и географии. И именно в тот день, когда он показывал племяннице свои книги о садах, у него возникла идея создать Фонд Беласко. На протяжении нескольких месяцев они вместе перебирали различные возможности, прежде чем идея не сформировалась окончательно, причем именно тринадцатилетней девочке пришло в голову разбивать сады в самых бедных кварталах города. Исаак ею восхищался: он с изумлением наблюдал за эволюциями ее представлений о жизни, ему было понятно ее одиночество, его трогало, когда племянница его искала, чтобы пообщаться. В такие моменты Альма садилась рядом, клала ему руку на колено и они вместе смотрели телевизор или читали книги по садоводству, а вес и тепло маленькой ладошки были для него бесценным подарком. Сам Исаак любил погладить Альму по голове, когда проходил мимо, — только если никого не было рядом, покупал девочке сласти и подкладывал под подушку. Молодая женщина, приехавшая из Бостона, с геометрически идеальной прической, алыми губами и твердой поступью не была той прежней Альмой, что засыпала в обнимку с котом, потому что боялась спать одна, но как только обоюдную неловкость удалось преодолеть, они восстановили невидимую связь, которую поддерживали больше десяти лет.
— Ты помнишь семью Фукуда? — спросил дядя Исаак через несколько дней.
— Ну как же не помнить! — порывисто воскликнула Альма.
— Вчера мне позвонил один из детей.
— Ичимеи?
— Да. Он ведь младший, верно? Спросил, можно ли ко мне зайти, у него есть разговор. Они живут в Аризоне.
— Дядюшка, Ичимеи мой друг, и я не видела его с самой эвакуации. Пожалуйста, можно я тоже приду?
— Он дал понять, что разговор будет конфиденциальный.
— Когда он придет?
— Я тебя предупрежу.
Через две недели Ичимеи появился в Си-Клифф, он был в темном костюме, при черном галстуке. Альма ждала его с колотящимся сердцем; она распахнула дверь раньше, чем Ичимеи успел позвонить, и бросилась ему на шею. Девушка была все так же выше ростом, ее напор едва не сбил гостя с ног. Ичимеи растерялся: он не ожидал встретить Альму, а публичные проявления чувств у японцев не приветствуются, он не знал, как отвечать на такую пылкость, но девушка и не дала ему времени на раздумья; она схватила парня за руку и затащила в дом, глаза ее повлажнели, она повторяла его имя, а как только оба оказались внутри, Альма поцеловала Ичимеи в губы. Исаак Беласко ждал в библиотеке, в своем любимом кресле, держа на коленях Неко, кота Ичимеи, которому было уже шестнадцать лет. С этой позиции он наблюдал за их встречей, но, расчувствовавшись, прикрывался газетой, пока Альма не ввела гостя в библиотеку. Она оставила мужчин наедине и закрыла дверь.
Ичимеи вкратце пересказал Исааку Беласко историю своей семьи, которую старик уже знал, потому что после телефонного звонка выяснил о Фукуда все, что мог. Он не только знал о смерти Такао и Чарльза, депортации Джеймса и бедственном положении вдовы и двух оставшихся детей, но и принял на этот счет некоторые меры. Единственной новостью в рассказе Ичимеи была предсмертная просьба Такао о мече.
— Я скорблю о смерти Такао. Он был моим другом и учителем. И Чарльза с Джеймсом мне тоже жаль. Никто не прикасался к месту, где лежит ваша семейная катана. Ты можешь забрать ее, когда пожелаешь, Ичимеи, но она была захоронена с почестями, и, думаю, твой отец хотел бы, чтобы и откапывали ее с такой же торжественностью.
— Вы правы, сэр. Сейчас мне некуда поместить этот меч. Могу я пока оставить его в саду? Надеюсь, это ненадолго.
— Такой меч делает честь любому дому, Ичимеи. Ты что, торопишься его забрать?
— Его место — в алтаре моих предков, но сейчас у нас нет ни дома, ни алтаря. Матушка, сестра и я живем в съемных комнатах.
— Сколько тебе лет, Ичимеи?
— Двадцать два.
— Ты совершеннолетний, глава семьи. Тебе следует взять на себя предприятие, которое мы задумали с твоим отцом.
Исаак Беласко рассказал изумленному Ичимеи, что в 1941 году они с Такао Фукудой создали товарищество для обустройства питомника с цветами и декоративными растениями. Война помешала начать работы, однако никто из партнеров не расторгал устного соглашения, и, таким образом, оно остается в силе. В Мартинесе, на восточном краю бухты Сан-Франциско, есть участок земли, который Исаак в свое время приобрел по весьма выгодной цене. Речь идет о двух гектарах ровной, плодородной, хорошо орошаемой земли и о маленьком, но приличном доме, в котором Фукуда могли бы поселиться, пока не приобретут более достойное жилье. От Ичимеи потребуется упорная работа, чтобы развивать их общее предприятие, как было когда-то уговорено с Такао.
— Земля у нас уже есть, Ичимеи. Я внесу начальный капитал, чтобы подготовить почву и приступить к посадкам, остальное ложится на тебя. Ты можешь выплачивать свою долю с продаж, как будет получаться, без спешки и процентов. Когда придет время, мы перепишем питомник на твое имя. На сегодня этот участок принадлежит товариществу «Беласко, Фукуда и сыновья».
Исаак не упомянул, что и организация товарищества, и сама покупка земли осуществились меньше чем за неделю. Об этом Ичимеи узнает четыре года спустя, когда пойдет переписывать предприятие на свое имя.
Фукуда вернулись в Калифорнию и поселились в Мартинесе, что в сорока пяти минутах от Сан-Франциско. Ичимеи, Мегуми и Хейдеко, работая от зари до зари, собрали первый урожай цветов. Оказалось, что земля и климат для их целей подходят как нельзя лучше, осталось только внедрить продукты на рынок. Хейдеко доказала, что у нее в этой семье больше всех стойкости и мускулов. В Топазе она развила свои бойцовские и организаторские качества, в Аризоне тащила на себе всю семью, потому что Такао едва успевал дышать между сигаретами и приступами кашля. Хейдеко любила мужа с истовой преданностью, не сомневаясь в своем предназначении жены, но вдовство оказалось для нее освобождением. Когда она вернулась с детьми в Калифорнию и обнаружила целых два гектара возможностей, она не колеблясь встала во главе нового предприятия. Мегуми поначалу слушалась мать, ее инструментами стали лопата и борона, но в мыслях у нее жило будущее, весьма далекое от сельского хозяйства. Ичимеи обожал ботанику и проявлял железную выносливость на тяжелых работах, но ему недоставало практичности и коммерческой смекалки. Он был идеалист и мечтатель, любитель живописи и поэзии, более склонный к размышлению, нежели к торговле. Ичимеи не отправлялся продавать свой потрясающий цветочный урожай в Сан-Франциско до тех пор, пока мать не приказала ему вычистить грязь из-под ногтей, надеть пиджак, белую рубашку (никакого траура!), нанять грузовик и ехать в город.
Мегуми составила список самых престижных цветочных магазинов, и Хейдеко объехала их один за другим с этим списком в руке. Сама она оставалась сидеть в кабине, потому что знала, что выглядит как японская крестьянка и английский у нее безобразный; товар предлагал Ичимеи, у которого от стыда покраснели уши. От всего, что связано с деньгами, ему становилось неудобно. Мегуми считала, что ее брат не создан для жизни в Америке, слишком благоразумен, аскетичен, пассивен и скромен; если бы это зависело от него, Ичимеи ходил бы в одной набедренной повязке, с плошкой, и просил бы на пропитание, как индийские отшельники и библейские пророки.
В тот вечер Хейдеко и Ичимеи вернулись в Сан-Франциско с пустым кузовом. «Я ездила с тобой первый и последний раз, сынок. Ты в ответе за нашу семью. Мы не можем есть цветы, ты должен научиться их продавать», — сказала Хейдеко. Ичимеи попытался переложить эту миссию на сестру, но Мегуми уже стояла одной ногой на пороге. Фукуда поняли, как просто выручить хорошую цену за цветы, и подсчитали, что смогут расплатиться за землю через четыре или пять лет, если только будут на всем экономить и если не случится какого-нибудь несчастья. К тому же, посмотрев их первый урожай, Исаак Беласко пообещал получить для них контракт с отелем «Фэйрмонт» на уход за великолепными букетами живых цветов в холле и гостиных, составлявших славу этого заведения.
В конце концов, после тринадцати лет несчастий семья начала становиться на крыло; и тогда Мегуми объявила, что ей исполнилось тридцать лет и ей пора отправляться собственным путем. К этому времени Бойд Андерсон уже успел жениться и развестись, он был отцом двух детей и снова предложил Мегуми переехать к нему на Гавайи, где Бойд процветал со своей автомастерской и парком грузовиков. «Забудь про Гавайи. Если хочешь быть со мной, это возможно только в Сан-Франциско», вот что ответила она. Девушка решила учиться на акушерку. В Топазе она несколько раз принимала роды, и всегда, когда появлялось на свет новое существо, ее охватывал экстаз, который для нее больше всего походил на божественное откровение. Совсем недавно этот вид родовспоможения, прежде являвшийся привилегией мужчин, сделался доступен и для женщин, и Мегуми хотела оказаться одной из первых. Ее записали на курсы патронажных и медицинских сестер, основное преимущество которых состояло в бесплатности. В течение трех лет Бойд Андерсон продолжал методично ухаживать за Мегуми на расстоянии, уверенный, что как только его любимая получит диплом, она выйдет за него и переедет на Гавайи.
ЛЮБОВЬ
1955 год для Ичимеи был заполнен не только трудами и потом. Это был еще и год его любви. Альма отказалась от идеи вернуться в Бостон, превратиться во вторую Веру Ньюман и странствовать по свету. Единственной целью ее жизни было находиться рядом с Ичимеи. Почти каждый вечер, когда заканчивались полевые работы, они встречались в придорожном мотеле в девяти километрах от Мартинеса. Альма всегда приезжала первой и платила за комнату пакистанскому консьержу, который с головы до ног мерил ее взглядом, полным презрения. Она смотрела пакистанцу в глаза, гордо и вызывающе — пока тот не отводил взгляд и не выдавал ключ. Эта сцена повторялась без изменений с понедельника по пятницу.
Дома Альма сказала, что ездит на вечерние курсы в университет Беркли. Для Исаака, который называл себя человеком прогрессивным и мог заключать соглашения и дружить со своим садовником, сама мысль, что кто-то из его семьи вступит в интимную связь с кем-то из Фукуда, показалась бы противоестественной. А Лиллиан была убеждена, что Альма выйдет замуж за
Память о благословенных месяцах, когда она соединялась с Ичимеи в мотеле, где невозможно было потушить свет из-за ночной активности тараканов, будет поддерживать Альму в последующие годы, когда она приняла решение с помощью самых суровых мер победить любовь и желание, заместить их покаянием безусловной верности. С Ичимеи она открывала множество оттенков любви и наслаждения, от алчной нетерпеливой страсти до тех священных моментов, когда обоих возносило вверх и они замирали на постели, касаясь друг друга лбами и взглядами, благодарные судьбе, побежденные прикосновением к самой глубокой тайне, очищенные отказом от всех прикрас, открывшие друг другу все уязвимые места, достигшие такого экстаза, где наслаждение неотличимо от тоски, между упоением жизнью и сладким искушением тотчас же и умереть, чтобы никогда не разлучаться. Укрытая от мира магией любви, Альма не слушала внутренние голоса, призывавшие ее к порядку и осмотрительности, предупреждавшие о последствиях. Эти двое жили только ради одного события в день, и не было у них ни завтра, ни вчера, лишь эта гадостная комната с закупоренным окном, запахом плесени, застиранными простынями и неумолчным жужжанием вентилятора. Были только они вдвоем: сначала нетерпеливо целоваться на пороге, с еще не запертой дверью, потом прикасаться друг к другу стоя, избавиться от одежды, побросать ее как придется, пока не останутся только обнаженные трепещущие тела, чувствовать тепло, вкус и запах другого, фактуру кожи и волос, то волшебство, когда теряешь себя в желании, полное изнеможение, потом краткий миг дремотных объятий — и снова возродиться к страсти, к шуточкам, смеху и признаниям, вернуться в фантастическую вселенную близости. Зеленые пальцы Ичимеи, способные вернуть жизнь умирающему растению или вслепую починить часы, раскрыли Альме ее собственную природу, норовистую и алчущую. Она веселилась, заставая любовника врасплох, провоцируя, заставляя краснеть от смущения и удовольствия. Она была дерзка — он осторожен, она была шумлива при оргазме — он затыкал ей рот. Ей прилетали на язык вереницы романтичных, страстных, льстивых и грязных слов, которые она шептала ему на ухо — или писала в торопливых письмах; он оставался сдержан, как и было свойственно его характеру и культуре.
Альма предавалась безмысленной радости любви. И удивлялась, как это никто не замечает сияния ее кожи, бездонной черноты в ее глазах, плавности поступи, томности голоса, пылающей энергии, которую она не могла и не желала скрывать. В те дни Альма записала в дневнике, что ходит порхая, под кожей у нее всегда пузырится газировка, волоски дыбятся от наслаждения; сердце ее выросло в шар и вот-вот лопнет, но в это раздутое сердце не вмещается ничего, кроме Ичимеи, — остальной мир словно вылинял; что она рассматривает в зеркале свое обнаженное тело, воображая, что это Ичимеи смотрит на нее с той стороны стекла, любуясь ее длинными ногами, сильными руками, упругой грудью с темными сосками, ее гладким животом с нежной линией темных волосков от пупка к лобку, ее накрашенными губами, ее бедуинской кожей; что она спит, уткнувшись лицом в его майку, напитываясь запахами почвы, растений и пота; что она затыкает уши, чтобы вновь услышать мягкий и тягучий голос Ичимеи, его неуверенный смех, столь непохожий на ее резкий раскатистый хохот, его призывы к осмотрительности, его рассказы о цветах, его слова о любви, произносимые по-японски, потому что английские слова кажутся ему безжизненными, его восторженные восклицания при виде ее дизайнерских опытов, в которых она стремится подражать Вере Ньюман, притом что сам он, обладающий истинным талантом, ни разу не пожаловался, что ему едва удавалось выкроить два часа на живопись после одуряющей работы на земле, а потом в его жизни появилась она, заграбастала все его свободное время и заглотила весь его воздух. Потребность Альмы в любви ничем было не насытить.
СЛЕДЫ ПРОШЛОГО
Вначале Альма Беласко и Ленни Билл, ее друг, поселившийся в Ларк-Хаус, решили насладиться культурной жизнью Сан-Франциско и Беркли. Они ходили в кино, в театры, на концерты и выставки, экспериментировали в экзотических ресторанах и гуляли с собакой. Впервые за три года Альма появилась в фамильной ложе на опере, однако в первом акте ее друг запутался в сюжете, а во втором уснул прежде, чем Тоска вонзила столовый нож в сердце Скарпиа. От оперы пришлось отказаться. Машина Ленни была удобнее, чем у Альмы, и они ездили на ней в долину Нала наслаждаться буколическими виноградниками и пробовать вино или в Болинас — дышать соленым воздухом и есть устриц, но в конце концов оба устали выглядеть молодыми и активными, держась на силе воли, и постепенно уступили искушению покоя. Вместо всех этих прогулок, которые требовали перемещений, поисков интересных мест и пребывания на ногах, они смотрели кино по телевизору, слушали музыку у него или у нее или заходили в гости к Кэти, прихватив бутылку розового шампанского, в качестве дополнения к серой икре, которую привозила дочь Кэти, стюардесса «Люфтганзы». Ленни помогал в клинике — учил пациентов делать для театра Альмы маски из влажной бумаги и зубного цемента. Вечера они проводили за чтением в библиотеке, единственном общем помещении, где было более-менее тихо: шум являлся одним из неудобств совместного проживания. Если не было других вариантов, они усаживались в столовой Ларк-Хаус под пристальным наблюдением других постоялиц, завидующих счастливому жребию Альмы. Ирина чувствовала себя отринутой, хотя иногда ее и привлекали к совместным выходам; она перестала быть незаменимой для Альмы. «Это только твои домыслы, Ирина. Ленни с тобой не соперничает», — утешал подругу Сет, хотя и сам был обеспокоен: ведь если бабушка сократит Ирине рабочие часы, у него будет меньше возможностей видеться с девушкой.
В тот вечер Альма и Ленни сидели в саду и, по обыкновению, вспоминали прошлые деньки, а Ирина неподалеку мыла из шланга трехлапую Софию. Два года назад Ленни прочел в интернете про организацию, спасающую румынских собак — в этой стране они бегали по улицам, сбиваясь в настоящие стаи, — и вывозящую животных в Сан-Франциско, чтобы передать в опеку американцам, склонным к такому типу благотворительности. Мордочка Софии с черным пятном на глазу пленила Ленни, и он не раздумывая заполнил электронный формуляр, перечислил требуемые пять долларов и на следующий день явился за новой питомицей. В описании забыли упомянуть, что у собачки не хватает одной лапы. Наличие всех остальных позволяло Софии вести полноценную жизнь, единственным следствием увечья было то, что она уничтожала одну из конечностей любого предмета, у которого их имелось четыре (это касалось, например, столов и стульев), однако Ленни решал эту сложность с помощью неиссякаемого запаса пластмассовых кукол: как только одна из них становилась хромой или однорукой, Ленни выдавал собаке следующую жертву» вот так они и жили. Единственной слабостью Софии была неверность хозяину. Она воспылала страстью к Кэтрин Хоуп и при малейшей возможности пулей устремлялась на поиски, чтобы в один прыжок оказаться у нее на груди. Софии нравилось путешествовать в кресле-каталке.
София кротко стояла под струей из шланга, пока Ирина беседовала с ней по-румынски — для отвода глаз, а сама прислушивалась к разговору Ленни с Альмой. Ей было стыдно подслушивать, но стремление проникнуть в тайну этой женщины превратилось у них с Сетом в настоящую манию. Ирина знала от самой Альмы, что дружба с Ленни зародилась в 1984 году, когда умер Натаниэль Беласко, и продолжалась всего несколько месяцев, но в силу обстоятельств эти месяцы выдались такими наполненными, что при встрече в Ларк-Хаус Альма и Ленни начали с того же места, как будто и не расставались. В данный момент Альма рассказывала, как в семьдесят восемь лет отказалась быть главой семьи Беласко, потому что устала подлаживаться под людей и правила, как поступала с самого детства. Она провела в Ларк-Хаус три года, и ей здесь все больше нравилось. Альма выбрала эту жизнь как епитимью, в качестве покаяния за свое привилегированное положение, за свое тщеславие и приверженность материальным вещам. Уместнее всего было бы провести остаток дней в буддистском монастыре, но Альма не была вегетарианкой, от медитации у нее ломило спину, вот почему она предпочла Ларк-Хаус — к ужасу сына и невестки, которые предпочли бы, чтобы она обрила голову и жила в Дармсале[13]. В Ларк-Хаус Альма чувствовала себя комфортно, не отказывалась ни от одной из насущных потребностей и — случись что — находилась в получасе езды от Си-Клифф, хотя и перестала бывать в родовом доме — который никогда не чувствовала своим, ведь сначала он принадлежал ее свекру со свекровью, а потом ее сыну с невесткой; туда она наведывалась только на семейные обеды. Поначалу Альма в Ларк-Хаус ни с кем не общалась, она вела себя так, как будто заехала во второразрядную гостиницу, однако со временем она кое с кем свела дружбу, а с приездом Ленни и вовсе не чувствовала себя одинокой.
— Ты могла выбрать что-нибудь и получше, Альма.
— А мне больше не нужно. Единственное, чего мне не хватает, — это камина зимой. Люблю смотреть на огонь, он похож на морские волны.
— Я знаю одну вдовицу, она провела последние шесть лет в круизах. Как только корабль прибывает в последний порт, семья покупает ей билет в новое кругосветное путешествие.
— Как же такое решение не пришло в голову моему сыну с невесткой? — рассмеялась Альма.
— Тут преимущество в том, что если ты умрешь в открытом море, капитан выкинет труп за борт и семья не будет тратиться на похороны, — добавил Ленни.
— Мне здесь хорошо. Я познаю самое себя в отсутствие всех украшений и транжирства; это процесс довольно медленный, зато очень полезный. В конце жизни всем бы следовало этим заняться. Было бы у меня побольше прилежания — я постаралась бы обставить внука и написать мемуары самостоятельно. У меня есть время, свобода и тишина — то, чего никогда не было в суматохе моей прошлой жизни. Я приготовляюсь к смерти.
— До этого тебе далеко, Альма. Ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо. Должно быть, из-за любви.
— Из-за любви?
— У меня, скажем так, кто-то есть. Ты знаешь, о ком я говорю: это Ичимеи.
— Невероятно! Сколько же лет вы вместе?
— Подожди, дай-ка я посчитаю… Я любила его, еще когда нам было лет по восемь, но как любовники мы вместе пятьдесят восемь лёт, с пятьдесят пятого, с несколькими долгими перерывами.
— Почему ты вышла за Натаниэля? — спросил Ленни.
— Потому что он хотел меня защитить, а я в тот момент нуждалась в его защите. Вспомни, какой он был благородный. Нат помог мне смириться с тем, что есть силы более могущественные, чем любовь.
— Альма, я хотел бы познакомиться с Ичимеи. Предупреди меня, когда он к тебе приедет.
— Наша связь до сих пор остается в тайне, покраснев, призналась Альма.
— Но почему? Твоя семья тебя поймет.
— Это не из-за Беласко, а из-за семьи Ичимеи. Из уважения к его жене, его детям и внукам.
— После стольких лет его жена должна бы знать, Альма.
— Ленни, она никогда не подавала виду. Я не хотела бы причинять ей боль, Ичимеи мне этого не простит. К тому же тут есть свои преимущества.
— Какие?
— Во-первых, нам никогда не приходится сталкиваться с домашними проблемами, думать о детях, о деньгах… обо всем, чем озабочены семейные пары. Мы встречаемся только для любви. К тому же, Ленни, тайная связь нуждается в защите, она хрупка и драгоценна. Ты это знаешь лучше других.
— Мы оба родились на полвека раньше, чем следовало, Альма. Мы с тобой эксперты по запретным связям.
— У нас с Ичимеи была возможность, еще тогда, в молодости, но я не осмелилась. Я не могла отказаться от надежного существования и угодила в плен к условностям. Это были пятидесятые годы, мир был другим. Помнишь?
— Мне ли не помнить! Подобный союз был тогда невозможен, и ты, Альма, потом бы сильно пожалела. Твои потери раздавили бы все хорошее, убили любовь.
— Ичимеи это знал и никогда меня не просил.
После долго паузы, во время которой друзья наблюдали за играми колибри на кусте фуксий, а Ирина сознательно медлила с вытиранием и причесыванием Софии, Ленни признался, что ему жалко, что они почти тридцать лет не виделись.
Поделиться книгой: