Помоги проекту - поделись книгой:
Фонд Беласко в каждом поколении управлялся первым наследником семьи по мужской линии, и женское равноправие не переменило этого неписаного закона, потому что ни одна из дочерей не брала на себя труд его обсуждать; однажды придет и очередь Сета, правнука основателя фонда. Парень вовсе не жаждал этой привилегии, но она составляла часть его наследства.
Альма Беласко так привыкла командовать и держать людей на расстоянии, а Ирина — получать приказания и вести себя скромно, что они никогда бы не сблизились, если бы не Сет Беласко, любимый внук, который задался целью разрушить стену между двумя женщинами. Сет познакомился с Ириной вскоре после переезда бабушки в Ларк-Хаус, и девушка сразу его заинтересовала, хотя он и не смог бы объяснить, чем именно. Несмотря на имя, она не походила на тех красавиц из Восточной Европы, которые в последнее десятилетие штурмом взяли мужские клубы и модельные агентства: никаких жирафьих костей, монгольских скул и гаремной томности; Ирину издали можно было перепутать с растрепанным мальчишкой. Она была такая прозрачная, настолько близка к невидимости, что заметить ее можно было, только если внимательно приглядываться. Мешковатая одежда и надвинутая до бровей шерстяная шапочка не облегчали задачи. Сета сразила загадка ее ума, ее лицо дуэнде[4] в форме сердечка, глубокая ямочка на подбородке, пугливые зеленые глаза, тонкая шея, подчеркивающая ее беззащитность, и кожа такой белизны, что отсвечивала в темноте. Парня умиляли даже ее детские ручки с обгрызенными ногтями. Он чувствовал неведомое доселе желание оберегать Ирину, заботиться о ней — то было новое и волнующее чувство. Ирина носила на себе столько слоев одежды, что не было возможности оценить остальные части ее естества, однако спустя несколько месяцев, когда лето заставило ее расстаться с укрывающими ее жилетами, оказалось, что она сложена гармонично и соблазнительно, хотя и относится к себе небрежно. Шерстяная шапочка уступила место цыганским платкам, которые не полностью покрывали ее волосы, так что лицо девушки теперь обрамляли курчавые пряди почти что альбиносовой белизны.
Поначалу бабушка была единственным звеном, с помощью которого Сет мог находиться в контакте с Ириной, потому что ни один из его привычных методов с нею не срабатывал, но потом он открыл для себя магическую силу письменной речи. Сет рассказал Ирине, что с помощью бабушки восстанавливает полуторавековую историю семьи Беласко и города Сан-Франциско, от основания и до наших дней. Эта сага вертится у него в голове с пятнадцати лет — бурный поток образов, происшествий, идей, слов и других слов, и если ему не удастся выплеснуть их на бумагу, он потонет. Это описание грешило преувеличениями: поток был всего лишь маломощным ручейком, но оно настолько захватило воображение девушки, что Сету не оставалось ничего другого, кроме как начать писать. Помимо визитов к бабушке, представлявшей устную традицию, парень рылся в книгах, искал в интернете, а еще собирал фотографии и письма разных лет. Он сумел завоевать восхищение Ирины, но не Альмы, которая считала, что ее внук грандиозен в замыслах и взбалмошен в привычках — а это губительно для писателя. Если бы Сет дал себе время поразмыслить, он согласился бы, что и бабушка, и роман — только предлоги, чтобы видеть Ирину, это создание, выхваченное из северной сказки и возникшее в самом неожиданном месте, в пансионе для пожилых людей; но даже если бы он размышлял долго, все равно не сумел бы объяснить, почему его так крепко приковала к себе эта девушка, костлявая, как сиротка, и бледная, как тифозница, — полная противоположность его идеалу женской красоты. Сету нравились веселые, здоровые, загорелые девчонки без заморочек, каких было навалом и в Калифорнии, и в его прошлом. Ирина как будто не замечала этой привязанности и общалась с парнем с рассеянной симпатией, как обычно относятся к чужим питомцам. Это спокойное безразличие, которое в других обстоятельствах Сет воспринял бы как вызов, обернулось для него параличом непроходящей робости.
Бабушка, со своей стороны, порылась в воспоминаниях, чтобы помочь внуку с книгой, к которой, по ее собственному признанию, сама она вот уже десять лет как приступает и откладывает. Проект был амбициозный, и справиться с ним не помог бы никто лучше Альмы, у которой хватало времени и при этом пока не наблюдалось симптомов слабоумия. Альма вместе с Ириной ездила в особняк Беласко в Си-Клифф, чтобы покопаться в коробках, к которым никто не прикасался с самого ее отъезда. Ее бывшая комната стояла закрытая, в нее заходили только протереть пыль. Альма раздала почти все свои вещи: невестке и внучке — драгоценности, за исключением браслета с бриллиантами, который предназначался будущей супруге Сета; больницам и школам — книги; благотворительным учреждениям — платья и меха, которые в Калифорнии никто не отваживался носить из страха перед защитниками животных, способных наброситься на женщину в шубе с ножом; другие предметы она тоже раздавала всем, кто соглашался взять, но сохранила единственное, что имело для нее ценность: письма, дневники, газетные заметки, документы и фотографии. «Я должна упорядочить этот материал, Ирина. Не хочу, чтобы, когда я стану старой, кто-то начал шарить в моем личном пространстве». Вначале Альма попробовала заниматься разбором в одиночку, однако, почувствовав доверие к Ирине, часть работы начала поручать ей. В конце концов на долю помощницы выпало все, кроме писем в желтых конвертах, которые приходили не часто. Альма их сразу же прятала. Прикасаться к ним Ирине было запрещено.
Внуку Альма Беласко выдавала свои воспоминания скупо, одно за другим, чтобы как можно дольше держать его на крючке: женщина боялась, что если Сету наскучит обхаживать Ирину, то и вышеупомянутая рукопись ляжет в дальний ящик и она будет видеть своего любимца гораздо реже. Присутствие Ирины при этих встречах было необходимо, потому что без нее летописец отвлекался на ее ожидание. Альма посмеивалась про себя, воображая реакцию семьи, если Сет, наследный принц Беласко, свяжет себя с иммигранткой, которая зарабатывает на жизнь уходом за стариками и мытьем собак. Ее саму такая возможность не пугала, потому что Ирина была куда умнее, чем большинство спортсменок, временных подружек Сета, но это был неограненный алмаз, нуждающийся в полировке. Альма задалась целью покрыть девушку лаком культуры, водила по концертам и музеям, подсовывала книги для взрослых взамен тех нелепых саг о фантастических мирах и сверхъестественных существах, которые ей так нравились, и наставляла ее по части хороших манер — например, как пользоваться столовыми приборами. Таким вещам Ирина не могла обучиться ни у своих деревенских стариков в Молдавии, ни у матери-алкоголички в Техасе, но она оказалась внимательной и благодарной ученицей. Полировка обещала быть делом несложным, а Альма таким образом ненавязчиво расплачивалась за приезды Сета в Ларк-Хаус.
НЕВИДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК
Через год работы на Альму Беласко у Ирины впервые появилось подозрение, что у этой женщины есть любовник, однако она не осмеливалась всерьез его рассматривать, пока ей не пришлось сообщить об этом Сету. Поначалу, до того как Сет приобщил ее к порочному наслаждению интригой и саспенсом, девушка не собиралась шпионить за Альмой. Ирина подбиралась к тайне художницы исподволь, так что ни одна из двух женщин об этом не догадывалась. Мысль о любовнике начала принимать четкие очертания, когда Ирина разбирала коробки, привезенные из дома в Си-Клифф, и когда она рассмотрела мужчину на фотографии в золотой рамке, стоящей в комнате Альмы, которую девушка регулярно протирала специальной тряпочкой. Помимо маленького семейного снимка в гостиной, других портретов в квартире не было, и это не могло не привлечь внимания Ирины: ведь постояльцы Ларк-Хаус окружали себя фотографиями вроде как для компании. В считаные разы, когда Ирина отваживалась задать новые вопросы, ее хозяйка переводила разговор на другую тему, однако же из нее удалось вытащить, что мужчина зовется японским именем Ичимеи Фукуда и что именно он создал ту странную картину, которая висела в гостиной, — тоскливый пейзаж со снегом, серым небом, темными одноэтажными домами, электрическими проводами и столбами и с единственным живым существом — летящей птицей. Ирина не понимала, почему из всех произведений искусства, принадлежащих семье Беласко, Альма выбрала для украшения своей квартиры эту депрессивную картину. На фотографии Ичимеи Фукуда представал мужчиной неопределенного возраста, с вопросительно склоненной головой, с прищуренными глазами — снимали по солнцу, но взгляд был прямой и открытый; рот с полными чувственными губами сложился в полуулыбку, волосы жесткие и густые. Ирина ощущала необъяснимое притяжение в этом лице: ее как будто звали, пытались объяснить что-то важное. Она столько раз рассматривала карточку, когда была одна в квартире, что начала воображать Ичимеи Фукуду в полный рост, приписывать ему черты характера, выдумывать его жизнь. Этот человек был широк в плечах, одиночка по характеру, жизнью не избалован, в эмоциях сдержан. В коробках Ирина обнаружила еще одну фотографию того же мужчины — с Альмой на пляже, оба стояли по щиколотку в воде, закатав штанины, держали туфли в руках, смеялись и толкались. Мужчина и женщина играют на песке — это свидетельствовало о любви, о сексуальной близости. Ирина предположила, что они были на пляже вдвоем и попросили случайного человека сделать моментальный снимок. Если Ичимеи примерно того же возраста, что и Альма, ему сейчас лет восемьдесят, подсчитала Ирина; при этом она не сомневалась, что узнает его, если увидит. Только Ичимеи мог являться причиной бродяжничества Альмы Беласко.
Девушка научилась предсказывать исчезновения своей хозяйки за несколько дней наперед по ее задумчивому меланхолическому молчанию, которое резко сменялось плохо скрываемой эйфорией, когда хозяйка наконец-то решалась ехать. Сначала она чего-то дожидалась, а когда это «что-то» происходило, наполнялась счастьем; тогда Альма кидала в чемоданчик кое-какую одежду, предупреждала Кирстен, что не появится в мастерской, и оставляла Неко на попечение Ирины. Кот был старый, с множеством разнообразных недугов и вредных привычек; список лекарств и рекомендаций по уходу висел на двери холодильника. Неко был уже четвертым в ряду похожих котов с одинаковыми именами, сопровождавших Альму на разных этапах ее жизни. Альма отбывала с поспешностью невесты, не сообщая, куда направляется и когда думает вернуться. Два-три дня проходили без всяких известий, а потом она вдруг так же неожиданно возвращалась, вся сияющая. И бензин в баке ее игрушечного автомобильчика был на исходе. Ирина вела за хозяйку бухгалтерию и просматривала счета из отелей, а еще она обнаружила, что в эти путешествия Альма берет с собой только две шелковые ночные рубашки — а не фланелевые пижамы, в которых спит дома. Девушка вопрошала себя, отчего Альма исчезает так, словно собирается согрешить, ведь она свободна и вольна принимать кого угодно в квартире в Ларк-Хаус.
Подозрения Ирины насчет мужчины с фотографии неизбежно затронули и Сета. Девушка старалась не выдавать беспокойства, однако парень приходил так часто, что тоже отметил повторяющиеся отлучки бабушки. На расспросы внука Альма с обычным в их отношениях сарказмом отвечала, что ездит тренироваться с террористами, экспериментирует с галлюциногенным настоем айяуаски, или давала еще какое-нибудь безумное объяснение. Сет решил, что, чтобы распутать эту историю ему не обойтись без помощи Ирины, чего было не так просто добиться, поскольку преданность помощницы своей хозяйке была тверже гранита. Он сумел убедить девушку, что бабушке грозит опасность. Для своего возраста Альма выглядит крепкой, говорил Сет, но на самом деле здоровье у нее хрупкое, сердце слабое, давление пошаливает и начинается болезнь Паркинсона — вот отчего и дрожь в руках. Сет не может сообщить подробностей, потому что Альма отказывается проходить обследование, но они должны присматривать за старушкой и оберегать от рискованных ситуаций.
— Человек хочет безопасности для своего любимого существа, Сет. Но для себя человек хочет независимости. Так что бабушка никогда не допустит, чтобы мы вмешивались в ее личную жизнь, пусть даже и для ее защиты.
— Именно поэтому мы должны действовать так, чтобы она ничего не знала, — настаивал Сет.
По словам Сета, в начале 2010 года всего за пару часов в голове у бабушки произошли решительные изменения. Успешная художница, образчик чувства долга — эта женщина удалилась от мира, от семьи и друзей, затворилась в пансионе для стариков, который был совсем не в ее стиле, и стала одеваться «как тибетская беженка», по словам ее невестки Дорис. «Короткое замыкание в мозгу, никак иначе», — так потом она говорила. Последним действием прежней Альмы было решение отдохнуть после обеда. В пять часов вечера Дорис постучала в дверь, чтобы напомнить про вечерний прием; она обнаружила свекровь стоящей у окна, в нижнем белье и босиком, с витающим в облаках взглядом. Роскошное вечернее платье поникло на спинке стула. «Передай Ларри, что я не приду, и пусть он не рассчитывает на меня до конца моих дней». Твердость ее голоса исключала возражения. Невестка молча закрыла дверь и пошла к мужу поделиться новостью. Это был вечер сбора средств для Фонда Беласко, самое важное событие года, когда проверялась на прочность притягательная способность фонда. Официанты уже завершали подготовку стола, повара трудились не покладая рук, музыканты камерного оркестра настраивали инструменты. Каждый год Альма выступала на вечере с краткой речью, всегда примерно одного содержания, позировала для фотографий с самыми выдающимися жертвователями и общалась с прессой — от нее требовалось только это, все остальное брал на себя ее сын Ларри. На сей раз пришлось обойтись без Альмы.
Со следующего дня все радикально переменилось. Художница собирала чемоданы; она поняла, что почти ничего из ее вещей не пригодится в новой жизни. Ей требовалось стать проще. Для начала Альма отправилась за покупками, потом пригласила своего бухгалтера и адвоката. Она оставила за собой скромную пенсию, остальное имущество передала Ларри без указаний, как им распоряжаться, и объявила, что переезжает в Ларк-Хаус. Чтобы перескочить через лист ожидания, она выкупила очередь у одной филологини, которая за приемлемую сумму согласилась подождать еще несколько лет. Никто из Беласко о Ларк-Хаус даже не слышал.
— Это такой дом отдыха в Беркли, — туманно пояснила Альма.
— Приют для престарелых? — встревоженно уточнил Ларри.
— Более-менее. Я собираюсь прожить оставшиеся мне годы без осложнений и лишнего груза.
— Груза? Надеюсь, это не про нас?
— А что мы скажем людям? — вырвалось у Дорис.
— Скажите, что я старая и безумная, — отрезала свекровь.
Шофер перевез ее с котом и двумя чемоданами. Через неделю Альма обновила свои водительские права, которыми не пользовалась несколько десятилетий, и приобрела автомобиль «смарт» лимонного цвета, такой маленький и легкий, что однажды, когда автомобильчик стоял на улице, трое хулиганистых пацанов перевернули его вверх тормашками, точно черепаху. Причина, по которой Альма остановилась на этой машине, заключалась в пронзительном цвете, делавшем ее приметной для других водителей, и размере, который гарантировал, что если автолюбительница по нечаянности собьет какого-нибудь пешехода, то не насмерть. Ее «смарт» выглядел как гибрид велосипеда и кресла-каталки.
— Я думаю, Ирина, что у бабушки серьезные проблемы со здоровьем, и вот она из гордости заперлась в Ларк-Хаус, чтобы никто об этом не узнал, — сказал Сет.
— Если бы все было так, она бы уже умерла. К тому же, Сет, в Ларк-Хаус никто не запирается. Это открытая община, где люди входят и выходят, когда им вздумается. Вот почему сюда не допускаются пациенты с альцгеймером, которые могут убежать и потеряться.
— Именно этого я и боюсь. Во время одной из таких вылазок с бабушкой что-то может случиться.
— Она всегда возвращается. Она знает, куда едет, и не думаю, что она ездит в одиночку.
— Но тогда с кем? С ухажером? Не думаешь же ты, что бабушка мотается по отелям с любовником? — пошутил Сет, но серьезное выражение лица Ирины оборвало его смех.
— Почему бы нет?
— Она уже старая!
— Все относительно. Она старая, но не дряхлая. В Ларк-Хаус Альма может считаться молодой. К тому же любовь приходит в любом возрасте. Ганс Фогт считает, что в старости влюбляться полезно: это хорошо для здоровья и помогает от депрессии.
— И как старики это делают? Я имею в виду, в постели? — спросил Сет.
— Полагаю, что не торопясь. Ты бы спросил свою бабушку, — ответила она.
Сету удалось превратить Ирину в союзницу, и они вместе принялись связывать концы с концами. Раз в неделю Альме доставляли коробку с тремя гардениями — посыльный оставлял ее на вахте. На коробке не было имени отправителя и названия цветочного магазина, однако Альма не выказывала ни удивления, ни любопытства. А еще на ее имя в Ларк-Хаус приходил желтый конверт: женщина выбрасывала его, достав оттуда конверт поменьше, тоже адресованный ей, но с написанным от руки адресом в Си-Клифф. Никто из семьи или прислуги Беласко таких конвертов не получал, никто не переправлял их в Ларк-Хаус. Близкие вообще не знали про письма, пока Сет не рассказал. Молодые люди не могли установить, кто посылает письма, почему каждый раз требуется два конверта и два адреса и чем вообще закончится эта странная переписка. Поскольку ни Ирина в Ларк-Хаус, ни Сет в Си-Клифф самих писем не обнаружили, они предположили, что Альма хранит их в банковском сейфе.
ПОЛЬСКАЯ ДЕВОЧКА
Чтобы удовлетворить любопытство Ирины и Сета, Альма Беласко начала вспоминать — с той ясностью, с какой вспоминают ключевые моменты жизни, — свою первую встречу с Ичимеи Фукудой, а потом постепенно перешла и к другим событиям. Впервые она его увидела в чудесном саду поместья Си-Клифф, весной 1939 года. Она тогда была девочкой, которая ела меньше канарейки, днем ходила молчаливая, а по ночам рыдала, спрятавшись внутри шкафа с тройным зеркалом в комнате, которую обставили для нее дядя с тетей. То была настоящая симфония синего: синие шторы, синий балдахин над кроватью, бельгийский ковер, бумажные птички на стене и репродукции Ренуара в золоченых рамах; вид из окна, когда рассеивался туман, был голубым: море и небо. Альма Мендель плакала по всему, чего лишилась навсегда, хотя тетя с дядей пылко заверяли ее, что разлука с родителями и братом только временная, — не столь проницательная девочка давно бы поверила. Последний образ, оставшийся от родителей, был такой: пожилой мужчина, бородатый и суровый, одетый в длинное черное пальто и черную шляпу, и женщина намного моложе его, заходящаяся плачем на пристани в Данциге, и оба машут белыми платками. Эти фигуры становились все более мелкими, размытыми по мере того, как корабль с жалостным воем уходил в сторону Лондона, а она, вцепившись в борт, ничем не могла помахать в ответ. Дрожащая от холода в дорожной одежде, зажатая между других пассажиров, сгрудившихся на корме, чтобы видеть, как исчезает их страна, Альма старалась сохранять достоинство, как учили ее с самого рождения. Расстояние до родителей все увеличивалось, но девочка продолжала чувствовать их отчаяние и от этого укреплялась в предчувствии, что больше их не увидит. Отец вел себя необычно: обнял мать за плечи, как будто хотел помешать ей броситься в воду, а она одной рукой придерживала шляпку, защищая ее от ветра, и отчаянно размахивала платком, зажатым в другой.
Тремя месяцами раньше Альма стояла вместе с родителями на этой пристани и прощалась с братом Самуэлем, который был на десять лет старше. Мама пролила много слез, прежде чем смирилась с решением мужа отправить Самуэля в Англию в качестве предосторожности на тот невероятный случай, если слухи о войне сделаются реальностью. В Англии мальчик будет в безопасности от призыва в армию и от ребяческой идеи записаться добровольцем. Мендели не могли вообразить, что два года спустя Самуэль в рядах Королевского воздушного флота будет сражаться против Германии. Глядя, как хорохорится брат, отправляясь в свое первое путешествие, Альма ощутила предвестье угрозы, нависшей над ее семьей. Брат был маяком ее жизни, он озарял ее светлые моменты, рассеивал страхи своим победным смехом, добрыми шутками и песнями под фортепиано. Он же, со своей стороны, восхищался Альмой с того самого дня, когда взял ее, новорожденную, на руки — розовый сверток, пахнущий тальком и мяукающий, как кот; и эта любовь ничуть не уменьшилась в следующие семь лет, пока им не пришлось расстаться. Узнав, что Самуэль ее покидает, Альма закатила единственную в жизни истерику. Девочка начала с плача и криков, потом в ход пошли хрипы и валяние на полу, а закончилось дело ванной с ледяной водой, в которую мать и воспитательница погрузили ее без всякой жалости. Отъезд юноши оставил Альму безутешной и надломленной: она подозревала, что это только пролог к более суровым переменам. Она услышала родительские разговоры о Лиллиан, маминой сестре, которая живет в Соединенных Штатах и замужем за Исааком Беласко, важным человеком — как всегда добавляли, произнося его имя. До этого момента девочка не знала о существовании этой далекой тети и этого важного человека и удивилась, что ее неожиданно обязали писать им почтовые открытки самым красивым почерком. А потом Альма почувствовала неладное, когда ее воспитательница включила в занятия по истории и географии Калифорнию, это оранжевое пятнышко на карте, на другой стороне земного шара. Родители дожидались окончания новогодних праздников, чтобы объявить, что она тоже какое-то время будет учиться за границей, но в отличие от брата останется внутри семьи, у дяди Исаака, тети Лиллиан и их детей, в Сан-Франциско.
Путь из Данцига в Лондон, а оттуда на трансатлантическом судне в Сан-Франциско длился шестнадцать дней. Мендели возложили на мисс Ханикомб, английскую воспитательницу, обязанность доставить Альму живой и невредимой в дом Беласко. Мисс Ханикомб была женщина незамужняя, с подчеркнуто правильным произношением, вылощенными манерами и кислой миной; она презрительно обращалась с теми, кого почитала ниже себя по социальной лестнице, и впадала в медоточивую услужливость с вышестоящими, но за полтора года работы у Менделей эта женщина завоевала их доверие. Она не нравилась никому, и Альме в особенности, однако мнение девочки не учитывалось при выборе наставниц и учителей, которые занимались ее домашним образованием в ранние годы. Родителям была нужна уверенность, что мисс Ханикомб будет выполнять поручение на совесть, поэтому они пообещали ей солидное вознаграждение, которое будет ей выдано в Сан-Франциско, как только девочка окажется у родственников. Мисс Ханикомб и Альма путешествовали в одной из лучших кают, сначала их одолевала морская болезнь, а потом — скука. У англичанки не клеились отношения с пассажирами первого класса, но она предпочла бы лучше выпрыгнуть за борт, нежели якшаться с людьми ее собственного социального уровня, и посему провела больше двух недель, не общаясь ни с кем, кроме своей юной воспитанницы. На корабле были и другие дети, но Альма не заинтересовалась ни одним из организованных для них развлечений и ни с кем не подружилась. Она пререкалась с воспитательницей, украдкой хныкала, потому что впервые оказалась в разлуке с матерью, читала сказки про фей и писала душераздирающие письма, которые вручала прямиком капитану, чтобы тот отнес их на почту в каком-нибудь порту: девочка боялась, что, если передать их мисс Ханикомб, они превратятся в корм для рыб. Единственным памятным событием этого долгого путешествия оказался проход через Панамский канал и праздник масок, когда индеец-апач столкнул в бассейн мисс Ханикомб, с помощью простыни превращенную в весталку.
Беласко — тетя, дядя и их дети — ждали Альму в толкотливом порту Сан-Франциско, где вокруг кораблей суетилось столько азиатских носильщиков, что мисс Ханикомб испугалась, что они по ошибке прибыли в Шанхай. Тетушка Лиллиан, одетая в шубку из серого каракуля и турецкий тюрбан, стиснула племянницу в удушающем объятии, а Исаак Беласко и шофер в это время собирали в одну кучу четырнадцать чемоданов и тюков, прибывших вместе с путешественницами. Двоюродные сестры, Марта и Сара, приветствовали родственницу холодным поцелуем в щеку и тотчас забыли о ее существовании — не по злобе, а оттого, что они вошли в возраст невест и задача выйти замуж делала их слепыми ко всему остальному. Девушкам было непросто обрести желанных женихов, даже несмотря на деньги и престиж дома Беласко, потому что обе унаследовали нос от отца, а полноту от матери, однако им досталось очень мало от ума Исаака и обаяния Лиллиан. А похожий на цаплю братец Натаниэль, единственный отпрыск мужского пола, родившийся через шесть лет после Сары, еще только робко заглядывал в пору созревания. Он был бледный, тощий, длинный, не умел обходиться со своим телом (у которого вдруг обнаружилось слишком много локтей и коленок), зато с задумчивыми глазами большой собаки. Он протянул Альме руку, твердо глядя в землю, и процедил слова приветствия, как велели родители. Девочка уцепилась за эту руку, как за спасательный круг, и все попытки Натаниэля освободиться оказались тщетны.
Так началась жизнь Альмы в большом доме в Си-Клифф, где она в итоге проведет семьдесят лет с небольшими промежутками. В первые месяцы 1939 года она почти полностью исчерпала запасы своих слез, так что потом плакала всего несколько раз за всю жизнь. Альма выучилась перемалывать свои невзгоды в одиночку и с достоинством, полагая, что чужие проблемы никого не интересуют и что боль в конце концов растворяется в молчании. Она усвоила философские уроки своего отца, человека жестких неоспоримых принципов, который гордился тем, что сделал себя сам и никому ничего не должен, хотя это и было не совсем так. В упрощенном виде формула успеха, как Мендель еще с колыбели учил своих детей, состояла в том, чтобы никогда не жаловаться, ничего не просить, стремиться во всем быть первым и никому не доверять. Альме было суждено в течение десятилетий нести этот гигантский мешок с камнями, пока любовь не помогла ей избавиться от некоторых из них. От такого стоического поведения в ее облике чувствовалась некая загадочность — еще в детстве, много раньше, чем у нее появились тайны, которые следовало хранить.
Во время Великой депрессии Исааку Беласко удалось избежать последствий экономического краха и даже приумножить капитал. Пока его соседи лишались последнего, он работал по восемнадцать часов в сутки в своей адвокатской конторе и вкладывался в авантюры, которые на тот момент представлялись крайне рискованными, однако с течением времени принесли внушительную прибыль. Исаак был человек сдержанный, скупой на слова, но с нежностью в сердце. По его мнению, такое мягкосердечие граничило со слабостью характера, поэтому он старался производить впечатление человека непререкаемо-властного, но достаточно было побеседовать с ним пару раз, чтобы почувствовать его доброту. В конце концов репутация добряка стала мешать его адвокатской карьере. Когда Исаак Беласко был кандидатом на должность судьи в Верховном суде Калифорнии, он проиграл выборы, потому что конкуренты вменили ему в вину тенденцию к избыточному прощению в ущерб справедливости и общественным интересам.
Исаак принял Альму в свой дом из самых лучших побуждений, однако скоро ночной плач девочки начал действовать ему на нервы. То были непоказные, сдавленные всхлипы, едва различимые сквозь толстые резные дверцы шкафа из красного дерева, но все равно они достигали его спальни на другом конце длинного коридора и отвлекали от чтения. Исаак полагал, что дети, как и животные, наделены естественной способностью к адаптации и что девочка скоро утешится от разлуки с родителями или же они сами переберутся в Америку. Он чувствовал, что не способен ей помочь: его сдерживала стыдливость во всем, что касалось женских дел. Если он не умел разобраться в поведении жены и дочерей, то как же мог он судить о поступках этой польской девочки, которой еще и восьми лет не исполнилось? В голове адвоката зародилось мистическое предположение, что слезы племянницы предвещают какую-то мировую катастрофу. В Европе еще не зажили шрамы Великой войны: свежа была память о земле, изувеченной траншеями, о миллионах убитых, вдов и сирот, о смраде разорванных снарядами лошадей, об убивающих газах, мухах и голоде. Никто не желал повторения подобной катастрофы, однако Гитлер уже аннексировал Австрию, контролировал часть Чехословакии, и его пламенные призывы к созданию империи высшей расы нельзя было взять и отмести как бред умалишенного. В конце января Гитлер заявил о намерении избавить мир от еврейской угрозы; евреев недостаточно было изгнать, их следовало уничтожить. Некоторые дети обладают особой психической чувствительностью, и не исключено, что Альма увидела в своих снах нечто ужасное и заранее испытывала боль, размышлял Исаак Беласко. Чего дожидаются его родственники, почему не уезжают из Польши? Он целый год безуспешно убеждал их поступить так же, как и другие евреи, которые бегут сейчас из Европы; Исаак предлагал им воспользоваться его гостеприимством, хотя у Менделей денег было достаточно и они не нуждались в его помощи. Барух Мендель отвечал, что неприкосновенность Польши гарантирована Великобританией и Францией. Он чувствовал себя в безопасности, под защитой своих денег и коммерческих связей; единственная уступка, которую он сделал под натиском нацистской пропаганды, была отправка детей за границу. Исаак Беласко не был знаком с Менделем, но по письмам и телеграммам было очевидно, что муж его свояченицы — человек столь же высокомерный и неприятный, сколь и упрямый.
Прошел почти месяц, прежде чем Исаак решился вмешаться в проблему с Альмой, и даже тогда не был готов действовать самостоятельно, поэтому переложил это женское дело на жену. Спальни супругов разделяла только одна незакрытая дверь, но Лиллиан была туга на ухо и перед сном принимала опийную настойку, так что она никогда не узнала бы о рыданиях в шкафу, если бы Исаак ей не рассказал. К тому времени мисс Ханикомб с ними уже не было: добравшись до Сан-Франциско, воспитательница получила обещанное вознаграждение и через две недели вернулась на родину, возмущенная грубостью манер, неразборчивым акцентом и демократизмом американцев, как заявила она, не подумав, что эти обвинения могут показаться оскорбительными чете Беласко — а эти благородные люди обращались с нею вполне уважительно. При этом, когда Лиллиан, прочитав письмо сестры, поискала за подкладкой дорожного пальто Альмы бриллианты, которые Мендели зашили, скорее подчиняясь традиции, потому что великой ценности эти камни не представляли, — она ничего не нашла. Подозрение сразу пало на мисс Ханикомб, и Лиллиан предложила отправить по следу англичанки одного из сотрудников Исаака, но муж решил, что дело того не стоит. И мир, и семья в это время сотрясались достаточно, чтобы не отвлекаться на ловлю воспитательниц через моря и континенты; несколькими бриллиантами больше или меньше — в жизни Альмы это ничего бы не изменило.
— Мои подруги по бриджу рассказывали, что в Сан-Франциско есть замечательный детский психолог, — сообщила мужу Лиллиан, узнав, что происходит с ее племянницей.
— Что это такое? — вопросил отец семейства, на секунду оторвавшись от газеты.
— Название говорит само за себя, Исаак, не прикидывайся дурачком.
— У кого-то из твоих подруг такой неуравновешенный ребенок, что его нужно водить к психологу?
— Совершенно верно, Исаак, но они ни за что на свете в этом не признаются.
— Детство — это изначально несчастный отрезок жизни, Лиллиан. Сказочку о том, что дети заслуживают счастья, придумал Уолт Дисней, чтобы хорошо заработать.
— Какой ты упрямый! Мы не можем допустить, чтобы Альма все время безутешно рыдала. Нужно что-то делать.
— Хорошо, Лиллиан. Мы прибегнем к этой крайней мере, если больше ничего не поможет. А сейчас дай-ка Альме несколько капель твоей микстуры.
— Право не знаю, Исаак, мне кажется, это палка о двух концах. Нехорошо превращать девочку в опиоманку в таком раннем возрасте.
Вот так они и обсуждали плюсы и минусы психологии и опия, а потом вдруг заметили, что шкаф уже три ночи пребывает в молчании. Супруги чутко прислушивались еще две ночи и убедились, что девочка необъяснимым образом успокоилась и не только спит, как все обычные люди, но еще и начала нормально питаться. Нет, Альма не забыла своих родителей и брата и все так же мечтала поскорее с ними соединиться, однако запас ее слез подходил к концу, а еще она смогла переключиться на зарождающуюся дружбу с двумя людьми, каждому из которых предстояло стать любовью всей ее жизни: с Натаниэлем Беласко и Ичимеи Фукудой. Первому недавно сравнялось тринадцать лет, и был он младшим из детей Беласко, а второй, которому, как и Альме, скоро исполнялось восемь, был младшим сыном садовника.
Девочки Беласко, Марта и Сара, всецело озабоченные модой, вечеринками и поиском женихов, жили в мире, столь отличном от мира Альмы, что, встречаясь с нею где-нибудь в усадьбе или на нечастых общих ужинах в столовой, они сильно удивлялись и не могли припомнить, кто эта малявка и отчего она здесь находится. Зато Натаниэль никак не мог от нее отвязаться, потому что Альма прилипла к пареньку с самой первой встречи, решив, что застенчивый двоюродный брат должен занять место обожаемого ею Самуэля. Этот представитель рода Беласко был к ней ближе всех по возрасту, хотя их и разделяли пять лет, и доступнее всех из-за его мягкого, робкого характера. Девочка вызывала в Натаниэле смешанное чувство восторга и страха. Казалось, Альму вырезали с какого-то дагеротипа — с ее красивым британским акцентом, которому она выучилась у воровки-воспитательницы, и с ее серьезностью могильщика; она была жесткая и угловатая, как доска, пахла нафталином из дорожных саквояжей, на лоб ей падала дерзкая белая челка, хотя, вообще-то, волосы у нее были черные, а кожа оливкового цвета. Поначалу Натаниэль пытался убегать, но ничто не могло остановить неуклюжего дружеского натиска Альмы, и паренек в конце концов уступил, потому что унаследовал доброе сердце своего отца. Он почувствовал молчаливую боль двоюродной сестры, которую она скрывала за гордостью, под разными предлогами уклоняясь от помощи. Альма была еще девчонка, их объединяло только неблизкое кровное родство, в Сан-франциско она жила временно, и затевать с нею дружбу было бы пустым расточительством чувств. Когда миновали три недели и не было никаких признаков, что визит двоюродной сестры подходит к концу, запас предлогов у Натаниэля истощился и он спросил у Лиллиан, не думает ли она удочерить девочку. «Надеюсь, до этого не дойдет», — вздрогнув, ответила мать. Новости из Европы приходили зловещие, и возможное сиротство девочки принимало в ее голове вполне зримые очертания. По тону этого ответа Натаниэль понял, что Альма остается на неопределенное время, и поддался инстинкту любви. Парнишка спал в другом крыле дома, и никто ему не рассказывал про плач в шкафу, но он каким-то образом об этом узнал и по ночам на цыпочках пробирался в спальню к девочке, чтобы составить ей компанию.
Именно Натаниэль познакомил Альму с отцом и сыном Фукуда. Девочка видела этих людей через окно, но не выходила в сад до начала весны. Потом погода улучшилась, и однажды Натаниэль завязал сестре глаза, пообещав сюрприз, и за руку провел через кухню и прачечную в сад. Когда он снял повязку, Альма увидела, что стоит под большой цветущей вишней, точно в облаке розовой ваты. Рядом с деревом, опершись на лопату, стоял мужчина в рабочем комбинезоне и соломенной шляпе, с азиатскими чертами лица и смуглой кожей, невысокий и широкоплечий. На малопонятном дребезжащем английском он сообщил Альме, что этот момент прекрасен, но продлится всего несколько дней, а скоро цветы дождем осыплются на землю, до следующей весны. Этот человек был Такао Фукуда, японский садовник, трудившийся в усадьбе уже много лет, и он был единственный, перед кем Исаак Беласко в знак уважения снимал шляпу.
Натаниэль вернулся домой, оставив сестру в компании Такао, и японец показал ей весь сад. Он провел ее по террасам, ступеньками устроенным на склоне, от вершины холма, где стоял дом, до самого пляжа. Они прошли по узким дорожкам, и на их пути то и дело встречались позеленевшие от сырости копии античных статуй, фонтаны, деревья редких пород и влагостойкие растения; Такао рассказывал, откуда они происходят и какого ухода требуют, а потом они добрались до беседки, увитой розами, откуда открывался прекрасный вид на море: по левую руку вход в бухту, а по правую — мост Золотые Ворота, построенный несколько лет назад[5]. Можно было разглядеть колонии морских львов, отдыхающих на скалах, а при большом терпении и удаче — китих, которые приплывали в калифорнийские воды с севера, чтобы рожать. Потом Такао отвел девочку в теплицу, миниатюрную Копию вокзала Викторианской эпохи, из чугуна и стекла. Внутри, под рассеянным освещением, во влажном тепле, которое поддерживалось системой отопления и распылителями воды, нежные растения накапливали силы в ящиках, на каждом из которых была карточка с названием и дата будущей пересадки. Между двух длинных столов из грубого дерева Альма разглядела мальчика, сосредоточенно подрезавшего росток мастикового дерева. Услышав, что кто-то вошел, мальчик бросил ножницы и застыл по стойке смирно. Такао подошел ближе, прошептал что-то на непонятном для Альмы языке и взъерошил мальчику волосы. «Это мой младший сын», — сказал он. Альма, не стесняясь, разглядывала отца и сына, точно представителей другого биологического вида; они не походили на азиатов с иллюстраций энциклопедии «Британника».
Паренек приветствовал ее, согнувшись всем туловищем, а головы не поднял и потом.
— Я Ичимеи, четвертый ребенок Такао и Хейдеко Фукуда, польщен знакомством с вами, госпожа.
— Я Альма, племянница Исаака и Лиллиан Беласко, польщена знакомством с вами, господин, — отозвалась она растерянно и радостно.
Эта первоначальная официозность, которую любовь потом окрасит юмором, определила главную тональность их долгих отношений. Альма, более высокая и мощная, выглядела старше. Щуплость Ичимеи была обманчива: он без усилия поднимал с земли тяжелые мешки и возил вверх по склону нагруженную тачку. У мальчика была большая по сравнению с телом голова, кожа цвета меда, широко расставленные черные глаза и жесткие непокорные волосы. У него еще не сменились молочные зубы, а при улыбке глаза превращались в две полоски.
Остаток утра Альма ходила за Ичимеи, а он высаживал растения в ямки, выкопанные отцом, и открывал ей тайную жизнь сада: переплетенных под землей усов, корней, почти невидимых насекомых, крохотных ростков, которые через неделю станут уже высотой с ладонь. Он рассказывал о хризантемах, которые в это время доставал из теплицы, о том, как их пересаживают весной и как они расцветают в начале осени, раскрашивая и радуя сад, когда все летние цветы уже засохли. Он показывал розовые кусты, которые задыхались от бутонов, и объяснял, что почти все бутоны нужно будет удалить, оставив лишь несколько, чтобы розы росли большими и здоровыми. Он научил девочку различать луковичные растения от семенных, те, что любят солнце, от тех, что любят тень, привезенные издалека от местных уроженцев. Такао Фукуда, краем глаза все время наблюдавший за детьми, подошел поближе и сказал, что Ичимеи занимается самой деликатной работой, потому что родился с зелеными пальцами. Мальчик покраснел от такой похвалы.
Начиная с этого дня Альма с нетерпением ждала садовников, которые пунктуально появлялись в усадьбе в конце каждой недели. Такао Фукуда всегда брал с собой Ичимеи, а иногда, если работы было больше, приводил и старших сыновей, Чарльза и Джеймса, или Мегуми, свою единственную дочь, которая была на несколько лет старше Ичимеи, — она интересовалась только наукой, и пачкать руки в земле не доставляло ей никакого удовольствия. Терпеливый, дисциплинированный Ичимеи выполнял свои обязанности, не отвлекаясь на присутствие Альмы, потому что был уверен, что в конце дня отец предоставит ему свободные полчаса, чтобы поиграть с девочкой.
АЛЬМА, НАТАНИЭЛЬ И ИЧИМЕИ
Дом в Си-Клифф был такой большой, а обитатели его так заняты, что детские игры никого не интересовали. Если кто-то и обращал внимание, что Натаниэль проводит долгие часы с маленькой девочкой, это любопытство быстро проходило, уступая место более насущным делам. Альма подавила свой невеликий интерес к куклам и научилась играть в скрэбл с помощью словаря и в шахматы с помощью одной только решимости, поскольку стратегическое мышление никогда не было ее сильным местом. Натаниэль, со своей стороны, понял, что ему скучно собирать марки и жить в скаутских палатках. Они вместе готовили спектакли по пьесам, которые сочинял Натаниэль, и моментально ставили их на чердаке. Отсутствие публики им совершенно не мешало, потому что процесс был куда увлекательнее результата и артисты не гнались за аплодисментами; удовольствие состояло в обсуждении сценария и репетициях. Старая одежда, негодные занавески, ломаная мебель и прочая рухлядь на разных стадиях ветхости — вот что служило материалом для создания костюмов, декораций и спецэффектов; прочее дополнялось воображением. Ичимеи, приходивший в дом Беласко без приглашения, тоже входил в театральную труппу — на вторых ролях, потому что актер из него был никудышный. Мальчик компенсировал нехватку таланта своей феноменальной памятью и способностями рисовальщика: он мог без запинки декламировать длиннющие монологи, навеянные любимыми романами Натаниэля — от «Дракулы» до «Графа Монте-Кристо», а еще ему поручали расписывать занавес. Но их товарищество, с помощью которого Альме удалось справиться с чувством сиротства и потерянности, просуществовало недолго.
На следующий год Натаниэль поступил в колледж для мальчиков, устроенный по британскому образцу. И жизнь его в одночасье переменилась. Он не только переоделся в длинные брюки, но и столкнулся с безграничной жестокостью подростков, которые учились быть мужчинами. Натаниэль не был к этому готов: он выглядел как десятилетний мальчуган (хотя ему исполнилось четырнадцать, он еще не подвергся гормональной бомбардировке), вел себя как робкий интроверт и, к несчастью, увлекался чтением и был безнадежен в отношении спорта. Натаниэлю были недоступны бахвальство, жестокость и сквернословие, привычные для его соучеников: он не был таким по натуре, но безуспешно пытался притворяться, и пот его был пропитан страхом. В первую среду Натаниэль вернулся домой с подбитым глазом и в рубашке, закапанной кровью из носа. Он отказался отвечать на расспросы матери, а Альме сказал, что ударился о древко знамени. В ту ночь мальчик описался в постели, впервые за много лет. От стыда он затолкал мокрые простыни в каминную трубу; их обнаружили только в конце сентября, когда затопили камин и комната наполнилась дымом. Объяснения пропажи постельного белья Лиллиан тоже не добилась, но догадалась о причине и решила принять решительные меры. Она пошла к директору школы, рыжеволосому шотландцу с носом пьяницы, — он принял ее за штабным столом в кабинете с темными деревянными панелями, под портретом короля Георга Шестого. Рыжий объявил Лиллиан, что насилие в разумных пределах считается основным элементом педагогики в их школе, поэтому здесь практикуются контактные виды спорта, ссоры учеников разрешаются на ринге в боксерских перчатках, а нарушение дисциплины исправляется поркой по заднему месту, которую осуществляет лично директор. Мужчин следует ковать. Так было всегда, и чем быстрее Натаниэль Беласко научится внушать к себе уважение, тем для него же будет лучше. Директор добавил, что заступничество Лиллиан выставляет ее сына в смешном свете, однако, поскольку речь идет о новом ученике, он в порядке исключения забудет об этом случае. Лиллиан фыркнула и отправилась в контору мужа на улице Монтгомери; она ворвалась к Исааку для серьезного разговора, но не нашла поддержки и у него.
— Не вмешивайся, Лиллиан. Все мальчики проходят через такие обряды инициации и почти все выживают, — сказал Исаак.
— Тебя тоже били?
— Конечно. И, как видишь, результат совсем не плох.
Четыре года в колледже стали бы для Натаниэля невыносимой мукой, если бы он не нашел поддержку там, где меньше всего мог ожидать: в субботу, увидев царапины и синяки, Ичимеи отвел его к садовой беседке и продемонстрировал возможности боевых искусств, которые изучал с тех пор, как начал стоять на ногах. Японец дал Натаниэлю лопату и велел противнику раскроить ему голову. Натаниэль подумал, что это шутка, и поднял лопату на манер зонтика. Потребовалось несколько попыток, прежде чем он уразумел инструкции и напал на Ичимеи всерьез. Он сам не понял, как остался без лопаты, а еще через секунду взлетел на воздух и приземлился на итальянские перила беседки под изумленные восклицания стоявшей рядом Альмы. Так Натаниэль узнал, что миролюбивый Такао Фукуда обучает своих сыновей и других мальчиков из японской диаспоры гибриду дзюдо и карате в съемном гараже на улице Пайн. Он рассказал об этом отцу, который что-то слышал о таких единоборствах, начинавших приобретать известность в Калифорнии. Исаак Беласко отправился на улицу Пайн, не сильно надеясь, что Фукуда сумеет помочь его сыну, однако садовник объяснил, что красота боевых искусств именно в том и состоит, что здесь требуется не физическая сила, а концентрация и ловкость в использовании веса и натиска противника. И тогда Натаниэль приступил к занятиям. Трижды в неделю по вечерам шофер привозил его к гаражу, где юноша сначала боролся с Ичимеи и другими малышами, а потом с Чарльзом, Джеймсом и ребятами постарше. Несколько месяцев у Натаниэля ныли все кости, прежде чем он научился падать без вреда для себя. Он перестал бояться драк. Юноша так и не поднялся выше уровня новичка, однако и это было больше, чем умели парни в его школе. Скоро они перестали его избивать, потому что того, кто приближался к Натаниэлю с недобрым лицом, он отпугивал четырьмя гортанными выкриками и избыточно хореографичными стойками. Исаак Беласко никогда не спрашивал, есть ли польза от этих упражнений, так же как прежде притворялся, что ничего не знает об избиении сына, но кое-что он, кажется, разузнал, потому что в один прекрасный день приехал на улицу Пайн на грузовике с четырьмя рабочими, чтобы положить в гараже деревянный пол. Такао Фукуда долго и вежливо кланялся, но тоже не упомянул про его сына.
Учеба Натаниэля положила конец театральным постановкам на чердаке. Помимо уроков и усилий, уходивших на самооборону, юношу одолевали метафизические раздумья и странная озабоченность, которую мать пыталась излечить ложками масла из печени трески. Времени едва хватало на несколько партий в скрэбл и шахматы, если Альме удавалось перехватить Натаниэля на лету, прежде чем он запирался в своей комнате и начинал терзать гитару. Парень открывал для себя джаз и блюз, но презирал модную музыку, потому что боялся окаменеть на танцплощадке, где сразу стало бы очевидно отсутствие у него чувства ритма (фамильная черта всех Беласко). Он наблюдал со смесью сарказма и зависти за представлениями в стиле линди-хоп[6], которые Альма с Ичимеи устраивали, пытаясь его развлечь. У детей имелись две заезженные пластинки и граммофон, который Лиллиан списала за непригодностью, Альма спасла из мусорного бака, а Ичимеи разобрал и заново собрал при помощи своих искусных зеленых пальцев и терпеливой интуиции.
Школа, которая так несчастливо началась для Натаниэля, была для него пыткой и в последующие годы. Товарищи больше не охотились на него, чтобы отлупить, но подвергли четырем годам насмешек и изоляции: ему не прощали интеллектуального любопытства, хороших оценок и физической неуклюжести: он так и не избавился от ощущения, что родился не в том месте и не в то время. Ему приходилось участвовать в спортивных состязаниях, ведь это ключевой камень английского образования, и парень раз за разом страдал от унижения, когда прибегал к финишу последним или когда никто не хотел его брать в свою команду. В пятнадцать лет Натаниэль начал стремительно расти, родителям приходилось покупать ему новые туфли и удлинять брюки каждые два месяца. Недавно он был самым маленьким в классе и вот уже оказался в середине; росли ноги, росли руки, рос нос, под рубашкой проступали ребра, а кадык на тощей шее выглядел как опухоль, так что он до самого лета ходил с шарфом. Юноша ненавидел свой профиль ощипанного стервятника и старался занимать место в углу, чтобы на него смотрели анфас. Он уберегся от угрей на лице, одолевавших его врагов, но не от комплексов, свойственных этому возрасту. Натаниэль не мог поверить, что меньше чем через три года тело его обретет нормальные пропорции, черты лица придут в порядок и он станет настоящим красавцем из романтического фильма. Он чувствовал себя уродливым, несчастным и одиноким, в голове крутились мысли о самоубийстве, как признался он Альме в один из моментов крайнего недовольства собой. «Это было бы расточительно, Нат. Лучше закончи школу, выучись на врача и отправляйся в Индию лечить прокаженных. А я поеду с тобой», — ответила Альма не слишком сочувственно, потому что по сравнению с положением ее семьи экзистенциальные проблемы двоюродного брата выглядели смехотворно.
Разница в возрасте между ними почти не чувствовалась, поскольку Альма развивалась быстро, а любовь к одиночеству делала ее еще взрослее. Мучения Натаниэля в круге его отрочества казались вечными, а Альма в это время прибавляла в серьезности, а также в стойкости, привитой ей отцом и лелеемой как ценнейшая из добродетелей. Она чувствовала себя покинутой двоюродным братом и жизнью. Она хорошо понимала, как растет в Натаниэле отвращение к самому себе, потому что такое отвращение затронуло и ее, но, в отличие от брата, Альма не позволяла себе растравлять боль, вглядываясь в зеркало в поисках недостатков или жалуясь на судьбу. Ее одолевали другие заботы.
В Европе война разразилась как апокалипсический ураган, а она наблюдала эти события только в размытых черно-белых новостях в кино: сцены, выхваченные из сражений; солдатские лица, покрытые несмываемым нагаром пороха и смерти; самолеты, поливающие землю бомбами, полет которых был зловеще-грациозен; дымные всполохи взрывов; ревущие толпы в Германии, прославляющие Гитлера. Девочка уже плохо помнила свою страну, дом, где она выросла, и язык своего детства, но семья всегда продолжала жить в ее тоске. Альма держала на ночном столике портрет брата и последнюю фотографию родителей на пристани в Данциге, и она целовала их на ночь. Образы войны преследовали ее днем, приходили во сне, и она не имела права вести себя как малышка, каковой на самом деле и была. Когда Натаниэль поддался самообману, считая себя непризнанным гением, Ичимеи сделался ее единственным наперсником. Мальчик не сильно подрос, и теперь Альма была выше его на полголовы, но в Ичимеи была мудрость, и он всегда находил, чем отвлечь подругу, когда ее осаждали кошмарные видения войны. Ичимеи каждый раз выдумывал способ, чтобы добраться до Си-Клифф: на трамвае, на велосипеде или на садовом грузовичке, если отец или братья соглашались взять его с собой; обратно Лиллиан отправляла его со своим шофером. Если два-три дня проходили без встречи, дети ночью прокрадывались к телефону и разговаривали шепотом. Даже самые банальные реплики в этих потайных беседах приобретали многозначительную глубину. Детям не приходило в голову попросить разрешения позвонить: они полагали, что телефон от использования изнашивается и, следовательно, для маленьких не предназначен.
Беласко внимательно следили за новостями из Европы, которые становились все более непонятными и тревожными. В оккупированной немцами Варшаве четыреста тысяч евреев стеснили в гетто площадью в три с половиной квадратных километра. Самуэль Мендель прислал из Лондона телеграмму, из которой Беласко узнали, что родители Альмы попали в гетто. Деньги Менделям не помогли; в первые же дни оккупации Польши они лишились и собственности, и доступа к швейцарским счетам, им пришлось покинуть семейный особняк, конфискованный и превращенный в администрацию для нацистов и их приспешников, а прежним владельцам досталась та же неописуемая нищета, что и прочим обитателям гетто. И тогда Мендели поняли, что у них нет ни единого друга среди собственного народа. И это было все, что удалось выяснить Исааку Беласко. Связаться с Менделями не было никакой возможности, и все попытки их вызволить не принесли результатов. Исаак воспользовался своими связями с влиятельными политиками, включая двух сенаторов из Вашингтона и военного министра, вместе с которым учился в Гарварде, но ему ответили неясными обещаниями, которые не были исполнены, потому что этих людей волновали куда более важные дела, чем спасательная экспедиция в варшавский ад. Американцы наблюдали за событиями скорее выжидательно: они все еще надеялись, что эта война по другую сторону Атлантики их не затронет, хотя правительство Рузвельта вело хитроумную пропаганду среди населения, настраивая людей против немцев. За высокой стеной варшавского гетто евреи жили на последнем пределе голода и страха. Ходили слухи о массовой депортации, о мужчинах, женщинах и детях, которых загоняют в грузовые поезда, исчезающие в ночи, о том, что нацисты хотят истребить всех евреев и другие нежелательные элементы, о газовых камерах, печах крематория и о других ужасах, которые невозможно было подтвердить, так что американцам в них не верилось.
ИРИНА БАСИЛИ
В 2013 году Ирина Басили в одиночку отметила трехлетний юбилей своей работы с Альмой Беласко — тремя пирожными с кремом и двумя чашками горячего какао. К этому времени она уже хорошо узнала Альму, хотя в жизни этой женщины были тайны, в которые не проникли ни она, ни Сет — отчасти потому, что не задавались всерьез такой задачей. Ирина работала с бумагами хозяйки, и ей постепенно открывались члены семейства Беласко. Так она познакомилась с Исааком, с его суровым орлиным носом и добродушными глазами; с Лиллиан — невысокой, пышногрудой и миловидной; с ее дочерьми Сарой и Мартой — некрасивыми и очень элегантно одетыми; с Натаниэлем в ранние годы — тощим юнцом неприкаянного вида; с Натаниэлем другой эпохи — стройным красавцем; и в конце концов — с ним же, изрезанным зубилом жестокой болезни. Ирина увидела Альму, только что приехавшую в Америку; увидела двадцатиоднолетнюю девушку в Бостоне, где та изучала искусства, в черном берете и шпионском плаще — этот мужской стиль Альма взяла на вооружение, избавившись от барахла Лиллиан, которое ей никогда не нравилось; увидела Альму — мать, сидящую в садовой беседке Си-Клифф с трехмесячным Ларри на руках, муж стоит за спиной; Натаниэль положил ей руку на плечо, как на портретах коронованных особ. В Альме с детства угадывалась та женщина, которой она станет потом: статная, с белой прядью, губы чуть искривлены, взгляд неласковый. Ирине нужно было разместить фотографии в альбомах в хронологическом порядке, по указаниям Альмы, которая не всегда помнила, где и когда они были сделаны. Кроме снимка Ичимеи Фукуды, в ее квартире была всего одна фотография в рамке: семья в гостиной особняка Си-Клифф на пятидесятилетием юбилее Альмы. Мужчины в смокингах, дамы в вечерних нарядах, Альма — в простом черном платье, величавая, точно вдовствующая императрица, а ее невестка Дорис — бледная и усталая, в сером шелковом платье со складками спереди, чтобы скрыть вторую беременность: она ждет дочь, Полин. Сету полтора года, он стоит, одной рукой держась за бабушкин подол, другой — за ухо кокер-спаниеля.
Когда Альма и Ирина были вместе, их можно было принять за тетушку и племянницу. Они притерлись друг к другу и теперь могли часами находиться в ограниченном пространстве квартиры, не разговаривая и не переглядываясь, занимаясь своими делами. Они стали друг другу необходимы. Ирина, пользуясь доверием и поддержкой хозяйки, чувствовала себя в Ларк-Хаус на особом положении, а Альма была ей благодарна за преданность. Интерес Ирины к ее прошлому льстил Альме. Она зависела от девушки в практических вопросах и в своем желании сохранять независимость. Сет рекомендовал бабушке, когда ей понадобится уход, вернуться в семейный дом в Си-Клифф или нанять постоянную сиделку — денег на нее хватало с избытком. Альме должно было исполниться восемьдесят два года, и она планировала прожить еще десять без такой помощи и чтобы никто не имел права решать за нее.
— У меня тоже был страх попасть в зависимость, Альма, но потом я поняла, что это не так плохо. К этому привыкаешь, появляется благодарность за помощь. Я не могу в одиночку ни одеться, ни душ принять, мне трудно почистить зубы и разрезать курицу на тарелке, но я никогда не была такой довольной, как сейчас, — сказала Кэтрин Хоуп, которой удалось подружиться с Альмой.
— Почему, Кэти?
— Потому что у меня сейчас куча времени и впервые в жизни никто от меня ничего не ждет. Мне не нужно ничего доказывать, я никуда не несусь, каждый день — это подарок, и я его по-настоящему ценю.
Кэтрин Хоуп пребывала в этом мире только благодаря своей железной воле и чудесам хирургии, она знала, что означает лишиться подвижности и жить с постоянной болью. Зависимость от других пришла к ней не постепенно, как это обычно случается, а в одночасье, после одного неверного шага. Кэти упала при подъеме на горную вершину и застряла между двумя камнями, покалечив обе ноги и таз. Операция по ее спасению была героическая, ее от начала до конца транслировали по телевидению, снимали прямо с воздуха. Вертолет пригодился, чтобы запечатлеть исполненные драматизма сцены, однако не смог приблизиться к глубокой расщелине, где Кэти лежала в шоке, с сильным кровотечением. Спустя ночь и день двум отчаянным альпинистам удалось, подобраться к женщине, что едва не стоило жизни им самим; наверх ее поднимали на ремнях. Кэтрин доставили в специализированный военный госпиталь, и хирурги принялись соединять ее переломанные кости. Женщина вышла из комы через два месяца, спросила про свою дочь и сказала, что счастлива остаться в живых. В тот же день далай-лама прислал ей из Индии белый шарф
В Ларк-Хаус Ирина впервые за четырнадцать лет чувствовала себя уверенно. С самого переезда в Штаты она ни в одном месте так надолго не задерживалась; девушка знала, что спокойная жизнь долго не продлится, и наслаждалась передышкой. Это не была идиллия, однако в сравнении с прошлыми проблемами нынешними можно было пренебречь. Пришло время удалять зубы мудрости, а ее страховка не покрывала услуги дантиста. Ирина знала, что Сет Беласко в нее влюблен, и все сложнее становилось удерживать его в рамках приличия, не теряя его драгоценной дружбы. Ганс Фогт, всегда любезный и спокойный, в последние месяцы сделался таким вспыльчивым, что некоторые постояльцы уже втайне обсуждали, как бы от него избавиться и при этом не обидеть; Кэтрин Хоуп полагала, что нужно дать директору время, и с ее мнением пока считались. Фогт дважды обращался к врачам по поводу геморроя — оба раза с неутешительными результатами, что сильно испортило ему характер. А самой насущной заботой Ирины было нашествие мышей на дом в Беркли, где она жила. Девушка слышала, как они скребутся между ветхих стен и под паркетом. Другие жильцы под предводительством Тима решили расставлять мышеловки, потому что травить зверьков им казалось негуманно. Ирина возражала, что мышеловки тоже жестоки, при том отягчающем обстоятельстве, что кому-то придется вытаскивать трупики, но ее не послушали. Маленький мышонок выжил в ловушке, его обнаружил Тим и, сжалившись, отнес Ирине. Этот парень был из тех, кто питается зеленью и орехами, потому что не хочет причинять вред животным и считает злодейством употребление их мяса в пищу. Ирине пришлось забинтовать мышонку лапку, посадить в ящик с ватой и заботиться, пока он не оправился от испуга, не смог ходить и не вернулся к своим.
В Ларк-Хаус были обязанности, которые Ирину раздражали: бюрократическое общение со страховыми компаниями, войны с родственниками постояльцев, предъявляющими претензии из-за ерунды, чтобы облегчить собственные угрызения совести, и обязательные компьютерные курсы — как только девушка чему-то обучалась, происходил очередной технологический скачок и она снова оставалась позади. На своих подопечных она пожаловаться не могла. Как и обещала Кэти в первый день, скучать Ирине не приходилось. «Между стариком и пожилым есть разница, — объясняла Кэти. — И дело тут не в возрасте, а в физическом и душевном здоровье. Старики способны жить независимо, а вот пожилым необходимы помощь и надзор до тех пор, пока они не станут как дети». Ирина училась многому и у стариков, и у пожилых — почти все «пожилые» были люди сентиментальные, забавные, не боящиеся показаться смешными; девушка смеялась вместе с ними, а порой и плакала по ним. Почти все они прожили или придумали себе интересную жизнь. Если они казались потерянными — то это в основном оттого, что плохо слышали. Ирина всегда следила за тем, чтобы вовремя заменять батарейки в слуховых аппаратах. «Что самое плохое в старости?» — спрашивала она. Они отвечали, что не думают о возрасте: когда-то они были подростками, потом им исполнялось тридцать, пятьдесят, семьдесят и они относились к этим датам бездумно — так зачем же задумываться теперь? Возможности некоторых были сильно ограниченны, им сложно было ходить и двигаться, но они никуда и не собирались. Другие были рассеянны, беспамятны и все путали, но это куда больше беспокоило сиделок и родственников, нежели их самих. Кэтрин Хоуп добивалась, чтобы клиенты второго и третьего уровня жили активно, и в обязанности Ирины входило их заинтересовывать, развлекать и объединять. «В любом возрасте важно иметь жизненную цель. Это лучшее лекарство от многих печалей», — утверждала Кэти. В ее случае цель всегда заключалась в помощи другим, и она не изменилась и после падения со скалы.
По пятницам с утра Ирина сопровождала самых неуемных постояльцев на уличные акции протеста и следила, чтобы дело не дошло до рукоприкладства: девушка также участвовала в собраниях борцов за правое дело и посещала клуб вязальщиц: все женщины, способные держать в руках спицы (за исключением Альмы Беласко), вязали жилетки для сирийских беженцев. Самой животрепещущей темой оставался мир: можно было рассуждать о чем угодно, только не о мире. В Ларк-Хаус собрались двести сорок четыре разочарованных демократа: они проголосовали за переизбрание Барака Обамы, но осуждали президента за нерешительность, за то, что он не закрыл тюрьму в Гуантанамо, за высылку латиноамериканских эмигрантов, за дронов… в общем, у них хватало причин для составления писем и президенту, и в конгресс. Полдюжины республиканцев Ларк-Хаус опасались возражать в полный голос. Ирина также отвечала за возможность отправлять религиозные культы. Многие постояльцы, воспитанные в религиозном духе, находили прибежище в вере, пусть даже в течение семидесяти лет они и отрекались от Бога; другие же искали утешения в эзотерических и психологических изводах Эры Водолея[7]. Ирина последовательно снабжала таких людей пособиями и учебниками по трансцендентальной медитации, белой магии, И Цзин[8], развитию интуиции, каббале, мистическому таро, анимизму, реинкарнации, психической восприимчивости, универсальной энергии и внеземной жизни. Ирина отвечала за проведение религиозных праздников — это было попурри из ритуалов разных верований, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. В летнее солнцестояние она отправлялась с группой старушек в близлежащий лес, и они водили хороводы под звуки бубнов, голые, в разноцветных венках. Лесники их уже знали и не отказывались сфотографировать, как старушки обнимают деревья, общаясь с Геей — матерью-землей — и со своими покойниками. Ирина перестала внутренне над ними посмеиваться, когда услышала своих бабушку с дедушкой в стволе секвойи, одного из тёх тысячелетних гигантов, что соединяют наш мир с миром духов, как объяснили ей восьмидесятилетние плясуньи. Костеа и Петрута при жизни не были большими говорунами, внутри секвойи они тоже не сделались болтливее, но и того немногого, что они сообщили своей внучке, хватило, чтобы девушка убедилась: они ее хранят. Перед зимним солнцестоянием Ирина раздумывала, как провести ритуал под крышей, потому что Кэти предупреждала; что если выйти в лесную сырость и ветродуй, то пневмонии не избежать.
Зарплаты в Ларк-Хаус обычному человеку едва хватало бы, чтобы сводить концы с концами, но запросы Ирины были столь скромны, а расходы столь умеренны, что у нее иногда оставались деньги. Доходы от мытья собак и от секретарства при Альме, которая всегда изыскивала причины, чтобы заплатить ей побольше, помогали Ирине чувствовать себя богатой. Ларк-Хаус превратился в ее дом, а постояльцы, с которыми она виделась ежедневно, заняли место бабушки с дедушкой. Эти медленные, неуклюжие, взбалмошные малосильные старики были такие трогательные… Она всегда была готова решать их проблемы, ей не портила настроение необходимость тысячу раз отвечать на один и тот же вопрос, ей нравилось катить инвалидное кресло, подбадривать, помогать, утешать… Она научилась перенаправлять жестокие порывы, которые иногда налетали на этих стариков, словно кратковременные бури, и ее не страшили ни скопидомство, ни мания преследования, которыми кое-кто страдал от одиночества. Девушка пыталась постичь, что означает влачить на плечах зиму, не доверять своему следующему шагу, путать слова, потому что их плохо слышно, жить с ощущением, что остальная часть человечества все делает впопыхах и говорит слишком быстро; понять, что такое хрупкость, усталость и безразличие ко всему, что не касается тебя лично, включая детей и внуков, чье отсутствие уже не тяготит так, как раньше, и приходится делать усилие, чтобы про них помнить. Ирина ощущала нежность к морщинам, узловатым пальцам и плохому зрению. Она воображала саму себя пожилой, старой.
Альма Беласко к этим категориям не относилась: ее не нужно было опекать — наоборот, Ирина сама себя чувствовала опекаемой и была благодарна за предоставленную ей роль беззащитной племянницы. Альма была женщина прагматичная, агностик и даже неверующая — никаких магических кристаллов, зодиаков и говорящих деревьев, при ней Ирину отпускала ее вечная неуверенность.
Девушка хотела быть такой, как Альма, жить в управляемой реальности, где у проблемы имеются причина, следствие и решение, но не бывает чудовищ, которые таятся в снах, и похотливых врагов, поджидающих за углом. Часы в обществе Альмы были для нее как сокровище, девушка согласилась бы работать с ней бесплатно. Однажды она так и предложила сделать. «У меня деньги лишние, а тебе не хватает. И больше об этом ни слова», ответила Альма так резко, как почти никогда с ней не разговаривала.
СЕТ БЕЛАСКО
Альма Беласко неторопливо наслаждалась завтраком, смотрела новости по телевизору, а потом отправлялась на занятие по йоге или на часовую прогулку. По возвращении она принимала душ, одевалась, а когда, по ее подсчетам, должна была появиться уборщица, уходила в клинику помогать своей подруге Кэти. Лучшее средство от боли — это чтобы пациенты были увлечены и подвижны. Кэти всегда нуждалась в волонтерах для своей клиники, она попросила Альму давать уроки росписи по шелку, но для этого требовалось много пространства и материалы, которые здесь никто не смог бы оплатить. Кэти не согласилась с предложением подруги взять все расходы на себя, потому что это плохо отразилось бы на самооценке участниц: как она сказала, никому не нравится чувствовать себя объектом благотворительности. И тогда Альма решила воспользоваться опытом, полученным на чердаке Си-Клифф, и принялась выдумывать театральные постановки, которые ничего не стоили и вызывали бури смеха. Трижды в неделю она ходила в мастерскую работать с Кирстен. В столовой Ларк-Хаус Альма бывала нечасто, предпочитая ужинать в близлежащих ресторанах, где ее уже знали, или у себя, когда невестка присылала к ней шофера с ее любимыми блюдами.
Ирина держала на кухне необходимые продукты: свежие фрукты, молоко, ржаной хлеб и мед. В ее задачи также входило разбирать бумаги, писать под диктовку, ходить в прачечную и по магазинам, сопровождать Альму при посещении юриста, заботиться о коте, следить за календарем событий в небогатой светской жизни хозяйки. Альма с Сетом часто приглашали Ирину на обязательный воскресный обед в Си-Клифф, когда вся семья воздавала почести старейшей представительнице рода. Для Сета, который раньше выдумывал самые разные предлоги, чтобы явиться только к десерту (мысль о том, чтобы вовсе прогулять, ему даже не приходила), присутствие Ирины окрашивало этот ритуал всеми цветами радуги. Он упорно преследовал девушку, однако, поскольку результаты оставляли желать лучшего, гулял и с подружками из прошлой жизни, готовыми терпеть его непостоянство. С ними Сет скучал и не мог заставить Ирину ревновать. Как говорила бабушка, нечего палить из пушки по индюкам, — это была одна из загадочных пословиц, имевших хождение в семье Беласко. Для Альмы такие сборища всегда начинались с радости от встречи со своими, особенно с внучкой Полин (ведь Сета она видела часто), но заканчивались, как правило, душевными ранами, потому что любая тема могла послужить поводом для ссоры — дело было не в отсутствии любви, а в привычке спорить по пустякам. Сет искал предлоги, чтобы бросить вызов или позлить родителей. Полин всегда выступала за какое-нибудь правое дело и пускалась в подробные объяснения, что происходит, например, при женском обрезании или на скотобойне. Дорис лезла из кожи вон, расписывая свои кулинарные эксперименты, украшающие стол, но к концу неизменно плакала, потому что ее блюда никому не нравились, — только Ларри занимался словесной эквилибристикой, силясь избежать скандала. Бабушка использовала Ирину для снятия напряжения за столом, ведь Беласко при посторонних вели себя цивилизованно, даже если рядом находилась скромная работница Ларк-Хаус. Для девушки особняк Си-Клифф был диковинной роскошью: шесть спален, две гостиные, библиотека, где из-за книг не видно стен, двойная мраморная лестница и раскинувшийся вокруг сад. Она не ощущала упадка этого столетнего великолепия, с которым не могла совладать бдительная неусыпная Дорис. Хозяйке едва удавалось держать под контролем ржавчину на ажурных решетках, кривизну потолков и стен, переживших два землетрясения, скрип перил и следы термитов в деревянных частях. Дом стоял в привилегированном месте, на холме между Тихим океаном и бухтой Сан-Франциско. На рассвете густые клубы тумана ватной волной полностью укутывали мост Золотые Ворота, но за утро туман рассеивался, и тогда на фоне усыпанного чайками неба возникала стройная конструкция из красного железа — так близко от сада семьи Беласко, что хотелось прикоснуться рукой.
Точно так же, как Альма превратилась для Ирины в приемную тетушку, Сет занял место ее двоюродного брата — желанная роль любовника ему не досталась. За те три года, что они провели рядом, связь между молодыми людьми, основанная на одиночестве Ирины, плохо скрываемой страсти Сета и их общем интересе к Альме Беласко, только окрепла. Другой мужчина, не такой упрямый и влюбленный, как Сет, давно бы смирился с поражением, но парень научился сдерживать свои порывы и приноровился к навязанному Ириной черепашьему шагу. Торопиться было без толку: при малейшей попытке вторжения девушка отступала и целые недели уходили потом на отвоевание потерянной территории. Если молодые люди прикасались друг к другу случайно, Ирина ненавязчиво отстранялась, но если Сет трогал ее намеренно, тело ее напрягалось. Сет безуспешно искал причину такого недоверия, но Ирина накрепко запечатала двери в свое прошлое. С первого взгляда никто не смог бы разгадать характер этой девушки, своей открытостью и доброжелательностью заслужившей звание всеми любимой сотрудницы Ларк-Хаус, но он-то знал, что за этим фасадом прячется пугливая белка.
В эти годы книга Сета росла без больших усилий с его стороны благодаря материалу, который предоставляла бабушка, и упорству Ирины. На Альму легла задача обобщить историю семьи Беласко, единственных родственников, которые у нее оставались после того, как война забрала польских Менделей, и прежде, чем воскрес ее брат Самуэль. Беласко не числились в ряду самых богатых семейств Сан-Франциско, но были одними из самых влиятельных и могли проследить свою историю со времен золотой лихорадки[9]. В ряду предков выделялся Дэвид Беласко, театральный режиссер и продюсер, покинувший город в 1882 году и достигший успеха на Бродвее. Прадедушка Исаак принадлежал к той ветви, которая осталась в Сан-Франциско, здесь он и сделал себе состояние с помощью адвокатской конторы и чутья на выгодные инвестиции.
Сету, как и всем мужчинам в роду, предстояло поработать в адвокатской конторе, хотя ему и недоставало соревновательного духа, отличавшего предыдущие поколения Беласко. Сет получил юридическое образование по необходимости и занимался делами не из жадности и не из почтения к судебной системе, а потому, что ему было жаль клиентов. Его сестра Полин, которая была на два года младше, куда лучше подходила для такой неблагодарной работы, но это не освобождало Сета от ответственности за дом. В свои тридцать два он так и не вошел в разум, как выражался его отец; он продолжал подкидывать сложные дела сестре, развлекался, не думая о расходах, и крутил романы с полудюжиной случайных подружек. Он выставлял напоказ свои таланты поэта и байкера, чтобы производить впечатление на девушек и пугать родителей, но не собирался отказываться от верного адвокатского заработка. Сет не был циничен — он был ленив по части работы и взбалмошен почти для всего остального. Он сам очень удивился, обнаружив, что в портфеле, где ему надлежало хранить юридические документы, начали скапливаться страницы его рукописи. Этот тяжелый кожаный портфель карамельного цвета выглядел архаично, однако Сет им пользовался, веря в его магическую силу, — это было единственное возможное объяснение спонтанному приращению его рукописи. Слова зарождались сами по себе в плодовитом чреве портфеля и спокойно разгуливали по просторам его воображения. Это были двести пятьдесят страниц, заполненные второпях; Сет не давал себе труда их править, потому что его план состоял в том, чтобы пересказать все, что удастся вытянуть из бабушки, добавить собственные наблюдения, а потом заплатить писателю-анониму и какому-нибудь толковому издателю, чтобы они отшлифовали эти заметки, придали им форму книги. Этих листков вообще бы не было, если бы не настойчивое желание Ирины их прочитать и ее беззастенчивая критика, заставлявшая парня регулярно выдавать по десять-пятнадцать страниц, — словом, не задаваясь такой целью, Сет превращался в романиста.
Поделиться книгой: