Схождение на да

Стал степенным с недавних пор

я, до крайности осторожным,

равнодушным к добру и злу…

Эх, не буду иным, поскольку

ветка молодости в золу

превращается потихоньку.

Сочинённое на ходу

Холодный день.

Сижу один

в иркутском парке,

ассасин –

да-да, накинут капюшон.

Я голубем заворожён.

На шее — радуги кусок

у птицы серой. Смыть не смог

ни дождь, ни утренний туман.

Как надоел анжамбеман!

Разорванностью этих строк

я утверждаю: мир жесток.

Вдруг небосвод синее стал,

ангарский хиус потянул.

Мне захотелось за Байкал,

в родной аул.

Влеком

Хилком,

иду туда,

где поезда.

Иду. Навстречу — лица, лица…

Аж хочется остановиться

да заявить кому-то: «Ты –

нелепый сгусток пустоты!

Шагаешь, будто индивидуум!

Ты мною выдуман!

А я тобою». Вот в Хилке –

я личность, здесь — прозрачней сгустка.

Всё, вырываюсь из Иркутска

навечно, налегке.

Бац — ложка в кружке дребезжит,

вразрез с окном тайга бежит,

кричат детишки, плачут.

«Улисс» повторно начат.

Я скоро буду дома.

Знакомо?

***

Небо в трещинах

и земля.

Деревенщина –

дома я.

Лай и вой собак,

вой и лай.

Сопок обморок,

жаркий май.

В сердце — трепета

торжество.

Что исчезло-то?

Ничего.

Клумбы, деревце,

пёс Байкал…

Мне не верится

в «уезжал».

Где бы ни был я,

связь с Хилком –

нерушимая.

Дом есть дом.

Alea jacta est

Уже июнь. До судорог в кистях

пытаюсь лезть по скользкому канату.

Внизу — весна, прошедшая впотьмах.

Что наверху? Признанье, слава, дата

триумфа, ах!

Как доползу, мгновенно пропадёт

боязнь того, что дар меня покинет.

Авось Олимп (высо́та всех высот)

навстречу мне когда-нибудь низринет

запретный плод.

И я борюсь. Схватившись за канат,

мозолю рук невинные ладони.

Уже июнь. Семь лет тому назад

я начал эту долгую погоню –

меня простят.

Коль упаду, останется пятно,

верней сказать, раздавленная клюква.