Синдром Вильямса

Марта Трапная

Синдром Вильямса

Часть 1. Вымирающая популяция. Глава 1. Дом

Вместо ключа от дома я по ошибке достала из кармана пропуск, поднесла к замку и замерла. Дверь была открыта. Этого не могло быть. Я научила дом не открывать дверь самому. Никогда и никому. Невзирая на просьбы и уговоры. Только личные ключи, приложенные к замку. Только наша семья.

Я медленно-медленно опустила руку, шагнула влево от входа, к козырьку под окном, прижалась спиной к стене. Дом еле уловимо возмущенно вибрировал. Чужие. В доме были чужие. Я не слышала их голосов, я не слышала их запаха, но они были там. Охотники. Недолго длилась наша спокойная жизнь в этом месте.

Стоять больше не было времени. Я быстрым шагом пошла прочь по улице, с трудом сдерживая себя, чтобы не бежать. Бег — это ошибка, быстрое движение активирует защитные системы дома, он покажет повышенный уровень тревожности в окружающей среде. И тогда те, кто в доме, могут меня заметить. Рано или поздно меня все равно заметят, я не строила иллюзий на этот счет. Но если все пойдет по плану, мы выживем.

План у меня был готов давно. У каждого из нас есть план на этот случай. Мой план состоял из трех пунктов: забрать Дармину и мужа, предупредить остальных и быстро-быстро в убежище. Хорошо, что у нас есть убежище!

Я считала шаги до красного знака ограничения движения — «Осторожно, на этой улице живут дети!». Осторожно, на этой улице больше не живут дети. Дети, осторожно, вам больше не стоит жить на этой улице. На этой улице появились охотники!

Я шагнула за знак. Все, сенсоры дома дальше не действуют. Я бросилась бежать: в подземку, на потом на эскалатор минус второго этажа, потом на стоянку к свободному элекару, попутно забрав из ячейки хранения «аварийную» сумку как раз на такой случай.

Подъезжая к школе, где работал Террэган и училась Дармина, я поняла, что опоздала. Черный дым застилал улицу. Я не видела школу, но клубы дыма, похожие на извержение вулкана, поднимались из-за белой стены, отделявшей школьный двор от остальной улицы. Я проехала еще немного и остановилась. Дорогу перегородила огромная пожарная машина, не из тех, легких красных малышек, что ездят на ежедневные вызовы к случайно загоревшейся бумаге в урне. Это был танк для войны с огнем, с бронированными стеклами, экскаваторным ковшом спереди, чтобы убирать обрушения, с низкими бортами по бокам и двумя огромными стальными цистернами. Верхняя, я знала, была заполнена газом, а у бортов была автономная система охлаждения. Машина была белой и угрожающей.

Между машиной и домами протиснуться было почти невозможно, а другого пути в школу не было. Другого близкого пути. Я выскочила из элекара, в надежде, что вернусь быстрее, чем успеет сработать программа автовозврата. Протиснуться между ковшом и стеной мне удалось, но на этом везение закончилось. Шесть человек в термокостюмах разворачивали установку, запускали зонд и следили за двумя уже работающими файеркилами. В общем, занимались делом. Школа полыхала. Я осторожно двинулась вдоль стены дома, надеясь, что они меня не заметят.

— Стой, — взревел ближайший ко мне пожарный и схватил меня за локоть. Я не успела увернуться.

— Там моя дочка! — Я дернула руку. Он продолжал меня держать. — Отпусти меня!

— Там уже никого нет, — рявкнул он.

— Где они? Куда их эвакуировали? Отпусти меня!

Он развернул меня к себе.

— Не успели никого эвакуировать, ясно?

Я сразу все поняла, но не желала верить.

— Так не бывает. Это же город, школа, зона повышенной безопасности.

— Вот именно, город. Здесь тысячи людей! — Он обернулся к машине. — Май, замени меня! Кто-нибудь связался с мэром? — Он откинул с лица маску и посмотрел на меня. У него были злые глаза. Но злился он не на меня. — Кто-то взорвал школу. С воздуха. Кто-то специально взорвал школу. Мне очень жаль. Но там никто не выжил.

— Зачем тогда вы тушите пожар?

— Чтобы не загорелись соседние дома и парк.

Я не поверила ему. Дармина и Террэган — не такие, как все. Они могли выжить. Они не могли сгореть. Я еще могла успеть к ним. Но я сделала вид, что поверила. И когда он ослабил хватку, вывернулась и бросилась вперед. Я знала, что меня не будут догонять.

— Да пусть бежит, — сплюнул пожарный, — не полезет же она в огонь!

Конечно же, я полезла. Мы умеем выживать там, где другие давным-давно бы оказались раздавлены стихией. Может быть, только поэтому мы еще не вымерли.

Я плохо разбираюсь в бомбах. Вернее, не разбираюсь совсем. Но то, что упало на школу, пробило четыре этажа. Дом сложился, словно бы картонная игрушка, составленная неловкими ручками маленького ребенка. Там, внутри каменной ловушки еще бушевал огонь. Но пожарный был прав, выживших не осталось. Но они могли быть. Я остановилась на несколько минут, перестраиваясь на то, что ждет меня — огонь, яркий свет, горячий воздух, ядовитые газы и очень мало кислорода.

Внутри оказалось примерно так, как я себе и представляла, только в сто раз хуже. Горело все, что может гореть. Что не может гореть — плавилось. Что не может гореть и плавиться — раскалилось и испарялось, молекула за молекулой. То, что еще час назад было людьми, вылетало черным дымом через пролом в крыше. Спасать здесь было некого. Огонь гудел и тянулся вверх. Тот, кто устроил этот поджог, знал что делал. Я шла почти насквозь. Кабинет Террэгана был на первом этаже, рядом с задним входом в школу. Дармина прибегала к нему, когда заканчивала свои уроки. Значит, они могли успеть выйти. В мире в действительности очень мало событий, которые происходят мгновенно. Многое из мгновенного просто очень быстрое. И если успеть… я очень надеялась, что они успели. И что здание от взрыва разрушается как раз быстро, а не мгновенно. Впрочем, я никогда не видела, как падает бомба.

На том месте, где был кабинет Террэгана, лежала рухнувшая балка. И хотя все вокруг блестело и пылало, я увидела то, чего больше всего боялась. Пятно холодного синего света, который нельзя спутать ни с чем другим. Охранный медальон Дармины. Я нашла его. Круг с заключенным внутри солнцем. Он до последнего делал все, что мог. Но у него было слишком мало силы, чтобы победить такую стихию. Рядом с ним не было даже пепла. Мне нечего было унести с собой. Все уже унес ветер. Я провела ладонью по раскаленному камню, словно гладила ее в последний раз по голове. И наткнулась ладонью еще на одну вещь. Я не отыскала бы его сама — даже мои глаза не могут увидеть черное на черном. Пепельно-черное кольцо Террэгана. Самое обычное кольцо. Второе такое же было на мне даже сейчас и, почувствовав пару, пусть даже искалеченную огнем, чуть сжалось.

Я выходила через задний вход. Через то, что раньше было задним входом. Медальон Дармины и кольцо Террэгана обжигали руки. Но это было неважно. Руки восстановятся, если я выживу. Но я не знала, хочу ли я жить. Одежда на мне обгорела. В сумке была запасная, но сумка была в элекаре, а я не знала, хватит ли у меня сил добраться до него. И нужны ли они мне.

Террэган — моя горькая полынь. Дармина — мой крошеный цветочек.

Глава 2. Семья

Остальная семья жила на южной окраине. Охотники могли прийти в город только с севера, поэтому выбор семьи нельзя назвать неразумным. Но мне он не нравился. Из центра города на юг вела только одна дорога. И там же обрывалась. Если что, их район, заканчивающийся песчаным мысом, мог стать самой настоящей западней. Впрочем, как показала жизнь, и мой дом у перекрестка оказался не слишком надежным. Когда возникает опасность, количество путей к бегству не имеет значения, если среди них нет ни одного безопасного.

Сестра считала, что они смогут уйти по морю. У них всегда было два катера, на которых можно было добраться до яхты. Брат говорил, что в крайнем случае они будут прорываться на дорогу. После случившегося я была не очень способна на прорыв. Все-таки резкая перестройка организма требует очень много сил. И вообще, воин из меня никудышный. «Хорошие врачи редко умеют воевать», — повторяла сестра каждый раз, когда ей приходилось отбивать меня от охотников. За последние годы это случалось все реже, но не из-за того, что я научилась драться. А из-за того, что я научилась прятаться и уходить от погони. Потому что мне было кого прятать и ради кого жить. А теперь… Я оборвала себя. Ястребинка и Дэнделайон, сестра и брат, — моя изначальная семья. И они близки мне не меньше, чем Дармина и Террэган. И я надеюсь, что мы успеем уйти.

Я надеялась до того самого момента, когда не подъехала к их дому. Оставаясь в элекаре, я смотрела на дом и выискивала те мелочи, которые могут выдать охотников. Но с домом было все в порядке. Аккуратные дорожки с мелким песком без грубых следов. На карликовых мимозах вдоль дорожки распушены все листики. Плотно закрытые жалюзи на окнах. Плотно сомкнутая дверь. Тишина. И только когда я совсем уж собралась выйти и мой взгляд упал на песчаную косу в конце улицы, я поняла, что опоздала.

Оба катера валялись на песке и песок под ними был черным. Я видела голову Ястребинки с длинными золотистыми волосами. Они были как ковыль на ощупь, а теперь слиплись в одну черную веревку. Одну только голову, без тела. Дэнделайон лежал рядом. Я узнала его по плетеному браслету из белых шерстяных ниток на правом предплечье. Брат всегда носил белую одежду, но теперь она была буро-черной. А браслет так и остался белым. Брат никогда не носил оберегающих медальонов, говорил, что против топора и пули ни один медальон не поможет. Словно знал…

Я смотрела на них и понимала, что то, что с ними сделали, сделали уже давно, несколько часов назад. Что можно даже выйти, потому что скорее всего убийцы отправились в мой дом. И где-то на краю сознания билась мысль, что это был не один охотник и не два. Это я не умею драться. А брат с сестрой умели, убивать не мог ни один из нас, но они умели защищаться и отражать атаки охотников… Если бы на каждого из них приходилось по три охотника, то брат с сестрой могли бы вырваться и сбежать. Но они лежат здесь. Это значит, что началась облава. И единственное, что я должна сейчас сделать, это бежать.

Глава 3. Дорога

Узкая песчаная дорога почти не петляла. По обеим сторонам росли высокие краснокожие сосны, все одинаково ровные, стройные, без сучков и кривых веток. Небо стремительно теряло краски. Оставалось не так уж много времени до заката, но сумерки и темнота были мне на руку. Я прожила в этом мире достаточно долго, чтобы хорошо слышать и понимать происходящее. Любой искусственный свет, включая костер, я почувствую задолго до того, как стану видна. А охотники, я надеюсь, еще не успели мутировать настолько, чтобы видеть в темноте. Во всяком случае, во время моей последней… то есть предпоследней встречи с ними, они все так же ненавидели искусственные мутации и поэтому не обладали ни инфракрасным зрением, ни зачатками морфирования, ни интразвуком… Словом, ни одним из тех свойств, которые сделали бы наше истребление вопросом времени. Кроме одного — охотники нас чувствовали. Не так, как акулы плывут на запах свежей крови, и не так, как волки чуют верную добычу по запаху адреналина. И даже не так, как иногда предчувствуют неприятность или опасность люди, останавливаясь за минуту до катастрофы.

Нет, это чувство не имело ничего общество с обонянием, осязанием и даже интуицией. Это чувство возникало, когда они видели нас. Вот что было главное — не дать себя увидеть, не позволить им оказаться рядом. Их чувство к нам было сильным, как любовь, и таким же страстным. Поэтому охотников нельзя было ни подкупить, ни переманить на свою сторону, ни убедить в их неправоте.

Я поняла, что плачу, когда вместо дороги начала видеть туман. Пришлось остановиться, вытереть слезы и успокоиться. План, заученный и вбитый в сознание, требовал выполнения. И как бы мне ни хотелось вернуться в город, войти в свой дом и встретить там свою смерть, я направлялась в убежище.

Убежище — самое безопасное место на краю мира. Если воспринимать мир не с географической точки зрения, то можно увидеть места, где он заканчивается. Или, вернее, куда не дотягиваются его законы природы. И если продолжать двигаться в том же направлении (насколько применимо слово «направление» при отрицании географии), то можно попасть под влияние других законов природы… в другой мир. Узкий перешеек, почти нейтральная территория, где находятся в равновесии силы и законы обоих миров, мы выбираем в качестве убежища. Там нас сложно найти, даже находясь рядом с нами. Там можно быть в безопасности. Потому что охотники не умеют искать такие места. Говорят, увлекшись погоней, охотники могут следовать за жертвой даже из мира в мир. Но для этого они должны видеть жертву. Я надеялась, что никогда не узнаю, насколько правдивы эти слухи.

Конечно, край мира — это не просто место. Молнии, которые ударяют в одно и то же дерево, огоньки на болотах, протоптанные тропы, которые внезапно обрываются в чистом поле, тройная радуга, туманы на вершине холма, ураганы в отдельно взятой долине — эти природные аномалии говорят о том, что все законы природы в этом месте внезапно дают слабину. Чисто теоретически никто не мешает охотникам отыскать эти места. Но во-первых, мы так и не знаем, известно ли им о существовании края мира, а во-вторых, для этого охотникам пришлось бы достаточно долгое время провести на одном месте, наблюдая за природой, а не за нами. А к этому они не привыкли. Да и срок их жизни заставляет охотников торопиться.

По сравнению с охотниками — мы не просто долгожители, мы живем вечно. Но они ненавидят нас не из-за этого. У нас не сохранилось никаких легенд или сказок, где мы были бы одной семьей, а потом поделились на два враждующих клана. Но почему-то я всегда думала, что их цивилизация — ровесница нашей. Просто наши народы двигались в разных направлениях. Мы — изучали природу жизни и учились пользоваться своими знаниями. Они учились охотиться и развивали свое «пятое чувство». Во всяком случае, в сказках иногда встречались фразы «тогда еще охотники не умели чувствовать так сильно, как теперь, и иногда можно было обмануть их, пустив по ложному следу и спрятавшись в надежном месте». Теперь оставалось только надежное место, ложный след больше не срабатывал. И еще — я никогда, ни разу не слышала о том, чтобы кто-то из охотничьих кланов занимался чем-то, кроме охоты. Единственное, чего я никогда не могла понять, — если они не умеют ходить между мирами, если они живут меньше нашего, почему во всех мирах мы всегда встречаемся с охотниками? Почему они всегда нас находят? Чем мы мешаем им жить, в конце концов?

Да, я вижу, что они нас ненавидят. Фанатично, на уровне подсознания. Потому что только фанатик может убить сотню детей ради того, чтобы наверняка уничтожить двоих. В некоторых мирах есть религия, в некоторых — нет. Но охотники всегда нас ненавидят и убивают. Наша «официальная» версия состоит в том, что они противники того, чем мы занимаемся. Но это все равно что сказать: волк убивает зайца потому что ему противно, что заяц ест траву. Но волк съедает зайца, а охотники нас не едят, вот в чем дело. Мы не входим в их пищевую цепочку, но они все равно убивают нас.

Иногда среди нас находились безумцы, которые считали, будто нам и охотникам нужно сесть за стол переговоров, обсудить наши проблемы и заключить мир. Но все дипломатические миссии заканчивались на этапе переговоров. Однажды, впрочем, круглый стол был собран. И всех участников с нашей стороны беспощадно умертвили. Отрезали головы, если говорить точнее. С тех пор идея переговоров с охотниками вне закона. Может быть, рано или поздно мы узнали бы причину природной ненависти к нам, но это не то знание, за которое стоит платить десятками жизней. Я была согласна с решением большинства, хотя когда оно принималось, я была еще совсем ребенком. Младше Дармины. Я застонала, слезы полились с новой силой.

Когда я закончила плакать, окончательно стемнело. Я вышла из элекара и осмотрелась. Дальше мне предстояло идти пешком. Я вынула сумку и свои обгоревшие лохмотья в отдельном свертке. Все-таки они были моими. И пахли мной. Да, в основном дымом и копотью, но и мной тоже.

Я прошла несколько километров обратно по дороге, прежде чем свернула, наконец, в лес. Воздух был свежий и прохладный, чистый. Пахло остывающим от солнечного дня песком, сосновой смолой, цветущим вереском и ко всему этому примешивалась нотка кисловатых осенних ягод. На этот-то запах я и пошла.

Я остановилась на краю болота. Время близилось к полуночи. Можно было идти и прямо сейчас, не дожидаясь завершения суток. Но после морфирования на пожаре у меня осталось не так много сил. И я не была уверена, что доберусь до убежища без проблем.

Наконец, планета завершила оборот и я посмотрела вверх. Там, где недавно было сплошное черное небо, теперь были светлые пятна, словно разрывы в сплошном полотне туч. Я смотрела на этот беспорядочный узор до тех пор, пока его рисунок не отпечатался у меня на изнанке век. А потом я закрыла глаза и шагнула вперед. Я шла по светлым линиям, и земля не проваливалась подо мной, только тихо вздрагивала, когда я слишком сильно отталкивалась для прыжка или чересчур резко шагала вбок, чтобы переступить очередной темный разрыв. И вот наконец узор закончился, я оказалась в конце пути. Болото осталось за спиной. В нескольких десятках шагов от меня начиналась опушка леса. Холмик, поросший вереском — я даже отсюда чувствовала его запах. И темная фигура сидела на вершине холма. Я замерла. Прислушалась к себе и ничего не услышала. Эх, если бы мы могли чувствовать охотников так, как они нас!

Фигура не шевелилась. Я тоже. Это мог быть кто-то из наших. Это был хороший мир, благосклонный к нам и нашим знаниям. Многие из нас здесь работали, нас здесь ценили. Здесь было безопасно. Настолько безопасно, что я позволила себе влюбиться и завести семью. И не я одна. И до сегодняшнего дня здесь не было охотников. И я пришла в убежище. Маловероятно, чтобы меня здесь поджидал охотник. Я рискнула и шагнула вперед. А потом еще и еще. Пока не оказалась на самом холме.

— Ты пришла одна? — еле слышно прошелестела фигура. И тогда я узнала ее. Тетушка Гацания. Вернее, она приходилась мне двоюродной бабушкой. Но ее называла тетушкой еще моя мама. И я привыкла называть ее так. И Дармина, если бы выросла, скорее всего, тоже называла бы ее тетушкой.

Я кивнула, потому что не могла говорить.

— Ты их видела? — спросила тетушка.

— Да, — сказала я, почти так же беззвучно. — Я видела то, что от них осталось.

— Иди в дом, нечего здесь стоять.

— А ты?

— Я посторожу, вдруг придет кто-то еще.

Я замялась, не зная, стоит ли ей говорить. Потом все же рискнула.

— Тебя видно оттуда. С того берега.

— Если смотреть глазами, то нет.

И тогда я открыла глаза. Передо мной была просто огромная старая ель с неряшливо растопыренными ветками.

Глава 4. Убежище

Мне не понравилось место, где находился вход. Но не я строила это убежище, поэтому ничего не сказала. Но когда прошла по узкому коридору, ощущая, как под плечом осыпается на пол песок со стены, моя тревога усилилась. Я наклонилась и вошла в пещеру.

— Кто-нибудь знает, есть здесь второй выход?

Мне никто не ответил. Я осмотрелась. Мебели не было почти никакой. В самом дальнем углу, на полу, в спальном мешке спали Дейзи и Беллис. И то, что они не проснулись при моем появлении, говорило лишь об одном, они очень, очень устали. Исчерпали себя до дна. И я слышала дыхание кого-то третьего в другом углу пещеры. Плохие новости, очень плохие. Я-то надеялась, что приду сюда одна. Что напали на след только нашей семьи. Меня, Террэгана, Дармины, Ястребинки и Данделайона.

В углу было несколько охапок сена. Видимо, вместо матрасов. Никаких намеков на другую комнату или второй выход не было. Слева от входа в углублении в утоптанном полу — прозрачная вода. Что ж, родник есть, и на том спасибо. Справа от меня, у короткой стены стояла низенькая, чуть выше моей щиколотки, лавка — единственная мебель, которую я увидела с первого взгляда. Впрочем, бывали у нас убежища и совсем без мебели, не в ней дело.

Кем-нибудь, кто мог бы мне ответить, если бы мог говорить, оказался незнакомый тонкий юноша с переломанным носом и кровоподтеками по всему лицу. Правда, кровоподтеки и перелом я увидела не сразу, пару секунд спустя, сначала я поняла только то, что ему нужна моя помощь. Он сидел, запрокинув голову и прижимая к лицумешочек из ткани, наполненный чем-то, очень похожим на болотную жижу. Ну, за неимением ничего другого, я тоже пользуюсь болотной жижей. Но не в присутствии настоящих врачей, конечно.

Я отвела его руки от лица, положила на пол мешочек.

— Тебя били?

Он застонал, попробовал покачать головой и зашипел сквозь стиснутые зубы. Да, совсем юный мальчик. На полу стояло несколько свечей, и я зажгла их все. Потом велела юноше лечь. Он попытался качнуть головой.

— Я врач, ложись.

И он послушался. Я села лицом к свету и положила его голову к себе на колени. Потянула за подбородок. Два зуба оказались выбитыми, в лунках чернела кровь, но осколков не было. Ладно, ничего. Регенерирует, какие его годы. Я накрыла его лицо ладонями и выдохнула. Работать со своими всегда лучше и проще. Это как учителю решить домашнее задание для седьмого года обучения. Но силы все равно нужны, конечно. Их у меня оставалось не так уж много после пожара и перехода сквозь грань. Но достаточно, чтобывосстановить этого мальчика. Если что, ему проще будет уходить без боли. Но я надеялась, что никакого «если что» не случится. Много уже наслучалось. Хватит!

Гацания вошла, едва я закончила. Юноша уснул, я аккуратно уложила его голову на лавку. Когда проснется, не будет ни синяков, ни кровоподтеков, ни сломанного носа, ни сотрясения мозга. Боли, естественно, не будет тоже.

— Нивяник просто упал, — сказала она.

— Я думала, это дело рук охотников.

— Если бы он попал в руки охотникам, он бы не ушел живым. Ты же знаешь.

— Я уходила, — возразила я.

— Ты была старше. И тебя отбивала Ястребинка.

Гацания подошла к роднику, зачерпнула воды ладонью и сделала несколько глотков.

— А почему ты не помогла ему? — я кивнула на юношу. — Так нужно было сидеть и ждать встречающих?

— Ты напрасно злишься. — Гацания осмотрелась и села на пол передо мной, скрестив под собой ноги. — Он мог бы справиться и сам.

— Когда я пришла, он стонал и не проявлял никакого желания вылечиться.

— Ему мешала боль, — вздохнула Гацания. — Нивяник еще не прошел через Клятву. Но справиться с болью он бы смог, если бы захотел. После Клятвы такие вещи делать легче.

Я даже кожей чувствовала, как торжественно она произносит это слово — Клятва.

— Да кому она нужна, эта твоя клятва! — взорвалась я. Мне хотелось кричать во весь голос, но я только шипела. — Кому она хоть однажды помогла? Может, Террэгану, когда он оказался в центре пожара? Или Данделайону с Ястребинкой, когда им отрезали головы? Или родителям Нивяника, которых, видимо, уже больше нет на свете? Кому? — у меня перехватило горло, и я закашлялась. Пришлось замолчать, восстанавливая дыхание.

Гацания положила ладонь мне на запястье и легко сжала.

— Клятва помогла тебе добраться сюда. Послушай себя. Разве тебе хотелось жить, когда ты узнала о смерти мужа и дочери? Разве ты не хотела умереть, когда увидела мертвыми брата и сестру? Когда поняла, что ты осталась одна? Клятва помогает терпеть боль, любую боль. Если бы не Клятва, нашего народа уже не осталось бы. Ты еще слишком молода и не помнишь времен, когда нас оставалось всего два десятка. Из тех, оставшихся, все были раздавлены, все потеряли изначальные семьи… И конечно, никто не хотел думать о новой семье. Но они все выжили, и это главное. А если бы не Клятва…

— У пещеры нет второго выхода, это плохо, — тускло сказала я. Мне не хотелось слушать про Клятву, про древние предания. Мне вообще ничего не хотелось. Пункты плана были выполнены, в моей помощи никто не нуждался, и теперь мне хотелось остаться наедине с собой. Уйти в себя.

— Вот видишь, — сказала тетушка Гацания, — даже в таком состоянии ты думаешь о безопасности. А значит, ты стремишься выжить. Может быть, ты этого не хочешь. Но ты это сделаешь. И ты не впадешь в забвение, как бы тебе этого ни хотелось. Но поспать ты можешь. Я пока не хочу.

Я тряхнула головой. Спать хотелось. Но это было желание тела. Сознание не было готово отключиться. Отчасти и из-за того, что мне не нравилось это убежище.

— Кто строил это место, тетушка?

— Не знаю. Кажется, отец Нивяника. И он не был безмозглым идиотом, поверь мне. Так что если он не сделал второго выхода, то на это были причины.

Я вздохнула. Кем бы ни был отец Нивяника, больше его не было. Как и моей семьи. Какой смысл говорить о недостатках убежища, если до него никто не смог дойти…

— А много еще здесь было наших в последнее время? На последнее равноденствие нас было две сотни, но это было почти год назад…Может, расселились в другие места, а я просто не знала?

— Наоборот, — глухо сказала тетушка. — Еще и переехали сюда три семьи.

— И это все, что осталось?

Она покачала головой.

— Я пришла четыре дня назад. Через весь континент. Облава началась оттуда. Если бы они поменяли направление и начали отсюда, с южного побережья, уйти не удалось бы никому из нас.

— Облава? Ты говоришь — облава?

— Можно подумать, ты сама не догадалась, что это облава, — прошептала Гацания.

И я поняла, что она замолчала, чтобы не плакать. У нее ведь тоже была семья: муж и трое детей. И если она здесь, а их нет… Вообще, странно, что нет мужчин. Кроме Нивяника.