Помоги проекту - поделись книгой:
Лида в глубине души Нину Иосифовну, конечно, жалела как человека, полностью неустроенного в жизни, да еще с этим ее придурковатым сыночком, но что можно было сделать, не портить же с ними отношения, приходилось терпеть. Раз написала в ЖЭК, что хорошо бы улучшить им условия проживания, но ответ был категоричный – их прописка находится далеко от Москвы, пусть снимают жилье. Варят щи там. В общем, бесполезно.
Но в любом случае наличие лифтеров было огромным плюсом. Именно они, скажем, всегда предупреждали о пожаре. Да, пожар был сезонным явлением в доме 9 по улице Горького. Вполне обычным. Как, например, ремонт лифта или прочистка мусоропровода. Маленькие пожарчики подванивали раз в квартал, большой, с красивыми мужественными пожарными в блестящих касках, снующими по квартирам снизу вверх, – к новогодним праздникам, когда закрывался финансовый год. Обычно горела «Галантерея», занимающая два нижних этажа на самом углу их дома, прямо под квартирами подъезда номер 4. Горела всегда она и только она. Кто-то из продавцов или служащих оставлял без присмотра кипятильник, аккуратно положенный на бухгалтерские отчеты, или вдруг тлеющий бычок случайно падал в папку с документами, и пошло-поехало – дым, гарь, вонь по всему подъезду, разгоряченный и запыхавшийся Василий, яростно стучащий в дверь (электричество сразу вырубали), темень, беготня пожарных по подъезду и Крещенские, прилипшие к окнам, чтобы понаблюдать за суетой пожарных машин у Почтамта. Пожарное явление это было довольно частым и не вызывало в подъезде большого ажиотажа. Наоборот, вносило в жизнь толику экстравагантности и романтизма. «Опять пожар?» – якобы скучающе, но при этом томно говорила Лидка, потягивая носом, когда чувствовала запах гари. Потом шла мочить тряпку и укладывала ее у входной двери, чтобы дым не особо валил в квартиру. И все ждала и ждала пожарных, а когда те приходили, глаз ее начинал блестеть, как начищенные пожарные каски, и сердце трепетало от невозможной красоты парней, даже если их лица прятались за противогазами. Но это был тот случай, когда форма решала все! И Лидка каждый раз ждала этих высоких, почти опереточных ребят, которые своими касками и резиновыми хоботками очень украшали будни, а иногда и новогодние праздники! Но все равно зорко следила, чтобы они, когда выходили из квартиры, не прибрали что-нибудь к рукам. А как же, плавали, знаем, подмигивала она.
На тумбочке, покрытой обшарпанной, некогда цветастой клеенкой, прямо около самого лифта, Крещенским оставляли письма, которые приходили не с почтой, а которые приносили просто так. Те товарищи, кто приносил эти письма «просто так», часто требовали разрешить им подняться в квартиру и вручить их адресату лично. Надо отдать должное Нине Иосифовне, несмотря на все ее странности, служебные функции она выполняла исправно – подняться чужим она почти никогда не давала, за редким исключением, и выгоняла их из подъезда сразу, как только они вручали ей корреспонденцию. Но все равно эти пришлые часто оставались караулить Крещенского у подъезда. Женщины с детьми, например, которых Роберт срочно должен был признать своими. Такие выстаивали часами, притаившись в ожидании где-нибудь за машиной, а потом, налетев на него как коршуны, начинали кудахтать, стыдить, убеждать, доказывать его мифическое отцовство.
– Вон, родинка у ребенка, видите? Видите, значит, ваш сын! Вы же были в шестьдесят восьмом году в Курске со стихами? Были! Значит, Матвейка ваш!
Роберт все сразу понимал – не единичный случай – и спокойно давал денег на обратный билет с чаевыми. Вопрос отцовства чаще всего отпадал сам собой.
Заявлялись и поэты, которые претендовали на авторство, и часто отделаться от них было намного сложнее.
Как-то промозглым весенним вечером к подъезду подошел человек с портфелем, в костюме и даже в шляпе. Сначала пообщался с лифтершей, потом стал курить у подъезда, ждать, пока подъедут Роберт с Аллой:
– Роберт Иванович! Добрый вечер! Мне надо с вами поговорить! – Мужчина ежился на ветру, и видно было, что стоит он тут уже порядочно. Его светлые, почти белесые глаза бегали, суетились, руки тоже были неспокойны. – У вас найдется для меня минутка? – интеллигентно спросил он.
Роберт посмотрел на Аллу и подтолкнул ее к подъезду, давая понять, что лучше зайти внутрь от греха подальше. Но Алла мужа в сомнительных ситуациях никогда не бросала и решительно осталась, чтобы задавить чужака численным превосходством.
– Слушаю вас. – Роберт не очень любил все эти приходы, но куда уже было деваться, пришел, надо выслушать, делать нечего.
Мужчина немного помялся и сказал, резко перейдя на «ты»:
– Роберт, послушай меня! Я все продумал.
– Что именно?
– То, как мы будем жить дальше. Я так больше не могу! Неужели тебе не стыдно? Неужели совесть не мучает? Зачем ты вынимаешь из моей головы стихи и выдаешь за свои?! И делаешь это ночью, когда я сплю и совершенно не могу тебе противостоять.
– То есть вы считаете, что я прихожу к вам ночью, вынимаю из вашей головы стихи и выдаю за свои? – сразу нашелся Роберт. – А как же я это делаю? Вы что-то чувствуете?
Мужчина замешкался и недоуменно посмотрел на Крещенского.
– Не делай вид, все ты прекрасно знаешь! У тебя целая технология, я уверен! В твоих стихах я слышу мои самые лучшие строчки! Это мне первому пришло в голову так написать о войне, это была моя история, именно моя – «был он рыжим, как из рыжиков рагу»! А вот это, мое самое любимое:
– Да и не только это, весь «Реквием» тоже мой! «Помните! Через века, через года помните!» – мужчина поднял шляпу вверх и стал читать громко, пафосно, горделиво поглядывая на Роберта, мол, ну, как я написал, узнаешь?
– Ладно, я больше так не буду. Никогда, – вдруг совершенно неожиданно для себя самого ответил Роберт, и эта детская успокаивалка волшебным образом подействовала и на пришедшего.
– Спасибо, Роберт, я знал, что мы придем к консенсусу.
И все. Развернулся и быстро пошагал прочь, словно добился того, ради чего пришел.
Много народа заявлялось, народная тропа не зарастала, и это стало вполне привычным явлением, некоторой отличительной чертой этого адреса.
Ирка Королёва
Катерина оканчивала школу, и, несмотря на то что добираться до нее надо было теперь порядочно – где Горького и где Кутузовский, – вопрос о переходе в другую, которая под самым боком, на Герцена, конечно же, не стоял. Друзья, учителя, привычки, отношения – куда все это прикажете деть? Да и от лучшей подруги Ирки Королевой, той, что с первого класса рука об руку, бок о бок, плечом к плечу, трудно было оторваться. Девчонкой она была хоть и милой, но отлётистой, и ее ангельская внешность была абсолютным контрастом острому язычку. Могла сказануть так сказануть, за словом в карман не лезла. И пахло от нее всегда почему-то печеньем курабье. Она часто и подолгу засиживалась теперь у Крещенских на Горького, ведь ее родители-геологи стали много мотаться по экспедициям, а Ирке дома было одиноко. Тем более маленькая Катина сестричка очень оживляла жизнь. Девчонки не спускали ее с рук, нянчили, баловали, особенно когда нянька-церберша была занята на кухне. Так-то она всех к Лиске ревновала, начиная с родной матери и кончая сестрой. Но больше всего доставалось Кате – как нянька увидит руки, протянутые к сестренке, так зашипит, едко зыркнув: не трогай рабенка, положь на место, не мешай, иди делать свои уроки – и встанет над мелкой, как ощипанная наседка, раскинув облезлые крылья и прикрыв ее своим немощным тельцем. Девчонкам приходилось довольствоваться малым, но и за это недолгое время, что им удавалось урвать в Нюркино отсутствие, они вдоволь успевали натютюшкаться с Лиской. А когда Ира оставалась у Кати ночевать – случалось и такое, – счастью не было предела: сказки, рассказанные сестренке на ночь, простые, легко запоминающиеся стишочки, совершенно забытые колыбельные в нежном, чуть слышном Иркином исполнении, раннее пробуждение девчонок по первому пробному Лискиному зову и ее сладкие улыбки, милое воркование, кокетливые светлые глазки, все еще восхитительный запах от ее пушистого темечка – все это удваивало девичьи инстинкты, будоражило, пробуждало их женскую сущность. Они часто гадали, сколько народят детей, сколько будет мальчиков, сколько девочек, выбирали ребеночьи имена, думали, кем их дети станут.
А еще по ночам зачитывались похождениями восхитительной Анжелики. По большому блату достали роман Анн и Сержа Голон «Анжелика – маркиза ангелов», этакое девичье пособие, помогающее разбудить пока еще дремлющую чувственность. Это было похлеще, чем «Три мушкетера», даже намного более подходящее чтение для неокрепшего девчоночьего возраста. «Он чувствует, как чуткие руки жены судорожно упираются в его плечи, – с придыханием и чуть запинаясь читала вслух Катя, – отталкивают его, но он только крепче обнимает ее, не в силах отпустить, оторваться от нее. И хотя мысли Анжелики блуждают где-то вдали от него, в бесплодном одиночестве, тело ее совсем рядом с его губами, и Жоффрей не может отказаться от ее влекущей красоты, даже если она вся сжимается под его поцелуями, даже если этот ее отказ раздражает его и в то же время разжигает в нем еще более страстное желание…»
Как можно было спокойно уснуть после такого… Но больше всего девчонки любили, когда Катины родители куда-то уезжали, поохотиться на привидение, которое, по тайным рассказам Лидки, жило в чуланчике у Робочки в кабинете. Ночью, тихонечко прокрадываясь в папин кабинет мимо Лидкиной комнаты, чтобы ее, не дай бог, не разбудить, они шарахались от любой тени и вздрагивали от малейшего скрипа и, добравшись наконец, куда надо, засаживались на диванчик в угол кабинета в ожидании неизвестно чего. Катя на всякий случай всегда мусолила в руках выключатель от настольной лампы, чтобы, если приспичит, осветить комнату и прогнать страх, а Ирка снимала со стенки – Катя разрешала – африканское копье, чтобы в критической ситуации было чем отбиваться. Но совсем уж критических ситуаций не было и случая отбиваться пока не представлялось. Однажды только в чуланчике кто-то глубоко и протяжно вздохнул, девочки хором вздрогнули, но решили списать этот звук на затормозившую под окнами внизу машину. Зато с тех пор поверили во что-то таинственное и больше засаду на призраков не устраивали, береженого бог бережет, решили.
Лидка, Лидия Яковлевна, Ирку любила, выделяла среди других Катиных подруг и сильно, очень по-бабушкиному жалела, переживая из-за вечной ее неприкаянности и никомуненужности.
Неординарная, живая, часто смешная и смешливая, в общем, как казалось Кате, совсем не от мира сего, а скорее из какой-то сказки, Ирка очень привлекала к себе людей, выделяясь из серой невзрачной толпы ровесников невероятной яркостью и самобытностью. Этой необычностью она и притягивала Катю. А еще был у нее небольшой милый тик – она непроизвольно подмигивала одним глазом, словно хотела что-то сказать, но не здесь и не сейчас. Позже. И выглядело это очень по-заговорщицки. Голос имела звонкий и какой-то неземной, могла взять и ни с того ни с сего запеть в метро, нежно, по-ангельски, просто так, от скукоты:
Граждане в вагоне сначала опасливо оглядывались и даже шарахались, но быстро проникались к милой девочке, к ее ясному и чистом голосу и даже к кирпичному заводу, начинали слушать с интересом и участием.
Знала таких песен бессчетное множество, откуда все они вошли в ее такой недетский репертуар, Катя долго не могла понять, хоть и спрашивала, пока наконец сама Ирка как-то не призналась, что их ей пела бабушка вместо колыбельных. А бабушка-то у нее была будь здоров – Ирка рассказывала о ней с гордостью, словно о живом сказочном персонаже, скорей всего, они и были с ней из одной сказки.
Просидела и промоталась Иркина баба Люба десять лет по тюрьмам и ссылкам якобы за растрату, а на самом деле решили на предприятии сделать ее крайней, обычное дело – рядовой бухгалтер часового завода, начальство проворовалось, а ее и бросили в пасть зверю. Ирки тогда еще и на свете не было. В семье это, конечно, скрывали, стыдились такой героической семейной биографии, но времени сколько уже прошло, почему бы лучшей подружке-то об этом не рассказать. Так Катя после очередной Иркиной арии о несчастной блатной любви узнала все заодно и про бабулю.
Отбыв положенное, бабушка вынесла на волю много всего любопытного, тщательно уложив в голове целую коллекцию тюремных и матерных песен, словно они были аккуратно записаны по номерам. А Ирка, напичканная с детства таким фольклорным богатством, щедро делилась им с окружающими. Один раз внезапно спела у Крещенских, когда именитые гости восседали за столом, – те прямо рот открыли! А там сплошь композиторы да певцы, все значительные и штучные, отродясь подобного не слышали, чтоб такая молодая да настолько проникновенно спела, с такой душой и чувством, еще и невероятно чисто, словно все возможные консерватории уже окончила. А было-то Ире лет пятнадцать всего, самородок. Исполнила она тогда гостям две песни, Алла Борисовна попросила, Катина мама, хотела похвастаться юным дарованием, ну и знала, конечно, чем удивить таких именитых.
– Девочка моя! – Великий Фельдман, который композитор, смотрел на улыбающуюся и чуть раскрасневшуюся после пения Ирку. – Откуда ж ты такая взялась? Я и песен таких не знаю, и, чтоб так в твоем возрасте пели, честно, никогда и не слышал.
– Да, интересная исполнительница, – согласился один из известных баритонов, Борис Пуляев, который с невероятным успехом выступал и в Большом, и на эстраде, отличался сочным мясистым голосом необычайной глубины, который невозможно было не узнать, – но песни довольно своеобразные для такой молодой девушки. А вы никогда не пробовали, скажем, спеть романс? Или, чтобы по возрасту ближе, комсомольские песни, молодежные, песни о родине?
– Я только одну пионерскую знаю, – сказала Ирка, заложив руки за спину и нервно подмигнув баритону.
– Вот это интересно, это как раз подойдет! Вы тоже а капелла споете или мне вам подыграть? – спросил Борис, на всякий случай садясь к роялю.
– Не, спасибо, я так.
Ира глянула на потолок, словно там должны были нарисоваться слова, и затянула:
Последние жалостливые слова Ира пела уже со слезой, которая вот-вот норовила скатиться из левого глаза и скатилась-таки, когда глаз в очередной раз подморгнул.
Планы на жизнь
Катя подругой гордилась. У самой Кати, как она считала, не было таких явных и ярких талантов, хотя проявиться им было бы уже пора, десятый класс все-таки. Хороший английский язык разве что – ну его уже многие знают, это вам не десять лет назад, когда спецшкол с углубленным изучением языка почти не было. Языком уже совсем никого не удивишь. Ну что еще? С голосом и слухом неважно, с рисованием тоже вполне обычно – пейзажики, собачки, домики, уровень так себе. Танцы-шманцы – тоже мимо, как все, не виртуоз. Ну разве что сочинения хорошо и грамотно писала. В общем, ничего особенно яркого, как в Ирке, у Кати не было, но она сама на этот счет не очень заморачивалась. Придет оно, никуда не денется, найдется и в ней что-нибудь такое изюмистое, размышляла девочка о своем будущем, вон сколько времени еще впереди, целая жизнь. И пока все беззаботно и розово, зачем думать о жизни, когда основное решается за тебя, когда рядом любимые родители, бабушка и сестричка и оно все идет и идет себе по накатанной.
Хотя с Иркой они давно уже потихоньку начинали обсуждать, что станут делать после школы, куда пойдут учиться. Катя, в общем-то, мечтала о карьере врача, а именно педиатра, детей любила и хотела приложить руку, знания и что там у нее еще было к тому, чтобы все они по возможности не сильно болели, но понимала, что с ее неприятием математики и всех связанных с ней предметов, которые надо сдавать на вступительных, в мединститут ей не пройти. Ходила даже смотреть, как родительские друзья-хирурги проводят операции на сердце или, скажем, на легких, роды видела, очень понравилось, кстати, задумалась даже о профессии акушера. Но с приближением выпускных все больше осознавала, что нет, никак не сможет выучить химию, сколько ни зубри. Биология и русский не проблема, а химия никаким боком. Это ж, говорят, приоритетный предмет для медицинского института, а она в приоритетном полный ноль! Нет, будет просто неприлично. Ирка же, наоборот, в себе была уверена и знала, что поступит на геолого-разведывательный, пойдет по родительским стопам.
– Там все уже разведали, никаких тайн в земле не осталось, пошла бы лучше на экологию, новое направление, говорят, очень перспективное! Будешь зеленью управлять и чистым воздухом! – пыталась урезонить подругу Катя.
– Ну вот еще! Это ты специалист по зелени, а я совершенно не вижу себя в этой профессии! Не, мне б камушки поискать, покопаться, в походы походить… И потом, знаешь, можно же не только камни искать, но и песни у древних бабок выспрашивать и записывать! Это ж тоже добыча редкостей! Но главное, природа, походы…
– Эх, а я бы, знаешь что, – вздохнула Катя, – я б с удовольствием экологией занялась, а потом, уже со знанием дела, какой-нибудь пустырь в Москве прикупила бы и стала там насаждать… Деревьев редкой красы с густыми кустами, чтоб размножать их до невозможности, чтоб росли стеной вокруг и воздух освежали. Обязательно вырыла бы маленький прудик, карасиков туда выпустила бы из большого Переделкинского, другой какой рыбешки, а птички бы сами налетели, на деревьях завелись с песнями своими весенними. Зверь бы мелкий в этот лесок набежал, белки там всякие, остатки зайцев с округи – есть же еще зайцы в парках! – может, и эти, как их там, трепетные лани пожаловали б. Цветуйки бы расцвета-а-а-али, – Катя чуть не запела, уносясь мыслями в тот чудный райский сад, – пчелок приманивали парфюмом своим. Сама б на дереве скворечник себе построила, чтоб с обзором и подальше от людей, ты бы ко мне, Королева, в гости приходила. – Катя мечтательно закатила глаза, словно где-то там моментально вырисовывались все эти фантазии. – Ходила б дозором по территории с рогаткой – чуть кто соберется копать что, насаждения топтать, рубить деревья или еще как-то гадить – тут я им р-р-р-раз из рогатки по жопе – эй, не лезь! – и Катя наглядно показала, как она целится из рогатки. – Ну вот, парочки б там гуляли, на цветочки полевые смотрели, чего их рвать-то, на них смотреть надо и радоваться! Зверье б кормили с руки – а те бы и не боялись, подходили б к людям, брали хлебушек с ладошек мягкими губами. Дышать бы приходили баушки с внучатами…
– Ха, Крещенская, ну ты и размечталась! Как тебя унесло-то! Сказительница! Нет, все равно, хоть и красиво мечтаешь, не мое это все, не хочу!
В общем, романтика походов, сидение у костра, бардовские песни под гитару, суп из котелка влекли Ирку безоглядно. Но ни родители-геологи, ни железные руды и россыпи самоцветов так не звали ее, как первая девичья любовь.
Ира уже как-то рассказывала Кате, что прошлым летом познакомилась с одним парнем в молодежном геолого-разведывательном лагере. Он приехал туда с сестрой, сам был на четыре года старше Ирки, брал опытом, гитарой, напором и, что скрывать, шикарной блондинистой шевелюрой. Сеструха была под стать, веселая, заводная, компанейская. Так и ходили парой – друг за друга горой. Ирка даже пожалела тогда, что на свете одна-одинешенька у родителей, ни сестры, ни брата, а как было бы хорошо иметь опору и защиту. Девушку звали Майей, а парнишку очень необычно – Гелием. Видимо, родители были химиками и им в голову не пришло ничего лучшего, чем назвать мальчика в честь инертного одноатомного газа без цвета, вкуса и запаха. Но не все же девочки об этом знали, точнее, почти никто, и звучало имя Гелий красиво и очень даже по-заграничному. Тем более, надо сказать, что одноатомный Гелий этот пользовался в лесах большим успехом! Только представьте картину – духмяная лесная опушка, костерок дымит, полешки трещат, снопы искорок поднимаются в небо, пахнет чем-то ночным, будоражащим, не то цветущими папоротниками, не то русалочьей чешуей, и посреди всей этой сказки – он, эдакий бременский музыкант в окружении девчонок и других невзрачных парней, бренчит на гитаре, и еще голос у него такой, чуть с хрипотцой:
Представили? Тогда и представьте, что творилось в Иркином сердце – уже не совсем девчачьем, но еще и не вполне женском. Иванушка этот, а точнее Гелий, выделял ее из всех остальных, сначала, может, только как партнершу по пению, и она подпевала ему чистым ласковым голоском, отчего дуэт их казался нежным и очень слаженным. Потом присмотрелся к ней и решил, что на безрыбье почему бы и нет. Летом они всласть погуляли, но без греха, спелись, рассмотрели друг друга попристальней и решили продолжить общаться и после лагеря. По умолчанию, конечно же, не обсуждая вслух.
Как-то Ирка призналась в этом Кате, сказала просто и буднично, но нервно сглотнув слюну – волновалась:
– Катька, у меня появился парень. Красивый до изнеможения…
Парень? И не из школы! И старше на четыре года, почти взрослый мужчина! И даже мама ее не знает!
– Не хочу ей говорить, сразу начнется: тебе еще рано гулять, сначала закончи школу, что за распущенность, вот я в твои годы, как так можно – ну все вот это, ты понимаешь…
Половой вопрос
Катя, конечно, все уже понимала. Специальных, точнее, каких-то образовательных разговоров о мальчиках, их желаниях и анатомических подробностях родители с ней не заводили, как-то это совсем не было принято. Все она узнавала из красочных воспоминаний бабушки Лиды, Лидки, как все ее звали любя. Она рассказывала много важного для внучки как бы невзначай, не заостряя на этом особого внимания, вроде как походя, но обязательно с некоторыми паузами, чтобы информация улеглась получше. А с другой стороны, когда Катя ездила в гости к другой бабушке, Вере, папиной маме, то шла сразу не за стол, где дымились, поджидая, сибирские самолепные пельмени, а отправлялась прямиком в спальню, где стояла большая книжная полка с разными медицинскими учебниками, справочниками и анатомическими атласами. Особенно хорош был один красавец атлас невероятного формата, антикварный, намного крупнее, чем любой школьный, еле в руках можно было удержать. Картинки там были – заглядение, красочные на удивление и подробные до неприличия. Катя изучила его от корки до корки, поэтому теорию знала на твердую пятерку, а для практики себя пока берегла. Поэтому завидовать Ирке? Нет, зачем, всему свое место и время, думала Катерина, но слушала Иркины откровения с нескрываемым трепетом и восторгом.
– Он все к себе домой зовет, но я чего-то боюсь. Ясно же, что захочет… А мне страшно. Целоваться – это одно, а он рассчитывает на большее. А вдруг он будет какой-то разнузданный?
– Конечно, будет и рассчитывает, иначе зачем тогда к себе зазывать? И приставать станет, точно, ты же сама все прекрасно понимаешь! – Девочки сидели у Кати в комнате на подоконнике, смотрели на толпящиеся внизу машины и принимали важное решение – когда Ирке наконец дать своему хахалю. – Мальчишкам только это и нужно, так уж они устроены.
– Он совсем уже не мальчик и вообще не такой, как все эти наши ребята в классе. Он взрослый и все понимает. Сказал, что меня любит, представляешь? Мне еще никто такого не говорил. – Ирка замолчала, глаза ее заволокло, она снова уставилась в окно, поджав ноги, и нервно заморгала глазом. То ли вспоминала чего, то ли раздумывала.
– Я сегодня ночью не спала и думала: а если он не дождется меня и бросит?
– Бросит, значит, не любит, а если любит, будет ждать, – совершенно резонно и чуть по-бабьи заметила Катя. – Он же сам признался, никто его за язык не тянул. Ты же не какая-то подзаборная давалка, – Катя поразилась своей смелости так ярко высказаться, – а девочка из интеллигентной, порядочной семьи.
– Знаешь, он такой… такой… – Ирка, казалось, и не услышала ее, она была вся в своих мыслях. – Он такой… – еще раз повторила она и закатила глаза, видимо выражая этим высшую степень восхищения. – Когда иду с ним по улице, все вокруг шеи на него сворачивают, даже мужчины. Сама себе иногда завидую, правда. Он ни на кого не похож. Мне, с одной стороны, хорошо, что именно я рядом, а с другой – все равно страшно – вдруг бросит? – Ира снова осеклась и села поудобнее, опершись о раму. – Вот ты много всяких книжек начиталась, что там пишут, как в первый раз-то, больно? Мне и спросить не у кого, это ж очень стыдно, даже думать об этом стыдно, не то что спрашивать! – Ирка раскраснелась, запахла сладким курабье сильнее, чем обычно, и засветилась озабоченной восхищенностью, словно первый раз должен был случиться прямо сейчас, на этом подоконнике с видом на Почтамт.
– Я читала, конечно, но все это сугубо медицинские факты. Тебя ж не сама анатомия интересует, это, я надеюсь, ты знаешь. – Катя попыталась уйти от ответа. Тема была слишком уж щепетильная, и неловко все это было так откровенно обсуждать.
– Ну расскажи хоть что-нибудь, у кого мне еще спросить, а ты практически без пяти минут врач. Я из этой потаенной области только всякие песни знаю, вот и вся моя практика. – И тихонечко, вполголоса запела, слегка пританцовывая по комнате:
Катя заулыбалась и пошла рядом с ней павой, быстренько составив ей компанию. Она была в брючках, но делала вид, что развевает юбку на цыганский манер, и танец получился очень даже зажигательный.
– Ну это уже совсем из другой оперы, Королева, надеюсь, деньги ты будешь добывать какими-нибудь другими способами! – И девчонки, топая под воображаемую музыку, заржали как две молодые лошадки. Потом обе уселись на подоконник, это было их любимое место в комнате. Насест, как называла его Лидка. Помимо двух маленьких фикусов и цикламена – Лидка обожала цикламены и оставляла торчащий клубень, даже когда они отцветали, – на подоконнике лежали еще две подушечки. Их Лидка называла поджопниками. В прихожей раздался требовательный звонок в дверь и почти сразу зазвучал веселый голос сестрички, вернувшейся с гулянья.
– Ну давай рассказывай, пока Лиска к нам не пришла! А то и ее придется обучать, – прыснула Ирка.
– Ну ладно, – вздохнула Катя, слезла с подоконника и заходила по комнате, как учительница младших классов, которая объясняет деткам основы сложения и вычитания. – Только с чего бы начать… Ну, смотри, гимен, как правило, нарушается при первом половом акте. Гимен – это по-латыни девственная плева. Но бывает и аплазия, это когда девственной плевы вообще нет. Тогда точно не больно. Но такое очень редко встречается, это тебе так, для информации. С биологической точки зрения гимен играет роль защитного барьера от бактерий до момента половой зрелости. В остальном же девственная плева – рудимент.
– А свадебный магазин «Гименей» имеет отношение к гимену? – улыбнувшись, спросила Ирка.
– Ну конечно, слова же однокоренные… – призадумалась Катя.
– Ну ни фига себе, неужели его в честь девственной плевы назвали? Никогда бы не догадалась. – Ирка даже присвистнула и нервно хохотнула, снова подмигнув.
– Да нет, Королева, это вроде как в честь божества, ну брачного бога, Гименея.
В комнату, разок вежливо стукнув, вошла Лида.
– Пойдемте, кошечки мои, я чай с сырничками приготовила, перекусить пора.
Вслед за бабушкой в комнату радостно вбежала маленькая розовощекая Лиска и постаралась с ходу залезть к Кате на руки.
– Не догонишь, не догонишь! – звонко кричала она, пытаясь спрятаться от Нюрки. Но не тут-то было, на пороге появилась нянька и, грозно взглянув на Катю, словно та украла сестру и уже попросила выкуп, подхватила Лиску и понесла вон из комнаты. Лидка махнула рукой Нюрке вслед – не обращай, мол, внимания, козочка, обычное дело. – Давайте, жду вас!
– Мы сейчас придем, только урок доучим… – сказала Катя и прыснула от смеха, Ирка же, наоборот, густо покраснела.
– Учтите, чай остывает. – Лида ушла на кухню, а девчонки продолжили важный разговор.
– Вот, значит, нарушение девственной плевы происходит при введении полового члена во влагалище, – Катя произнесла это как можно тише, но ее слегка передернуло от того, что сказала такое вслух, одно дело – читать об этом в медицинской литературе, там все иначе, привычно, что ли, а другое – говорить подруге. Но решила эмоции не показывать и сухо продолжила: – Еще один важный вопрос – это кровотечение во время дефлорации. Оно может быть, а может и не быть, это по-разному, заранее не скажешь, будет или нет, зависит от анатомии. Ну и про боль. Из того, что я прочитала, я поняла, что бояться первого раза не стоит, потому что ожидание боли провоцирует страх, который приводит к спазмам мышц влагалища, а это как раз и создает помеху проникновению полового члена, понимаешь?
Ирка непроизвольно кивнула, хотя тоже была под впечатлением от такого количества запретных слов, поэтому скорее купалась в этой волшебной музыке, а не вслушивалась в смысл.
– Ну ты можешь простыми словами сказать – больно или нет? Мне же надо морально подготовиться.
– Нашла у кого спрашивать, я ж теоретик! Надо у Ольки Разумовской узнать или у Машки Притыкиной, у этих девочек с честными глазами, они хоть практикой занимаются! Вот где кладезь информации! Короче, подытожим: если будешь бояться, то больно и страшно, если не испугаешься, то мило и весело! – И обе они, лихо заржав, будто все это тайное, но вполне милое и достаточно веселое уже позади, наперегонки бросились на кухню к сырникам, застряв и потолкавшись немного в дверях.
Стол на кухне был накрыт. Кухня Крещенским досталась необычная, двухрукавная – большая комната с окном и балконом, не до конца разделенная стенкой на две неравные части. В одном рукаве, который поменьше, находилась рабочая зона, стоял холодильник, плита, здесь готовили, в другом, покрупнее, помещался большой обеденный стол с уютной лампой. Летом было особенно душевно – дверцы балкона распахивались, дворовый воздух шевелил занавески и создавалось приятное дачное ощущение – птички поют, перебрехиваются собаки, над тарелками вяло кружат, иногда присаживаясь, мухи, городских звуков почти не слышно и даже запахи доносятся какие-то загородные.
Стенки кухни, как и в остальной квартире, были увешаны старинными картами Москвы и картинами, на которых тоже была изображена столица. Роберт собрал уже целую коллекцию, посвященную городу, в котором он сам не родился, но который его захватил полностью и стал своим. Задумал как-то пару лет назад написать большую поэму о Белокаменной, серьезную, с историческими отступлениями, стал собирать по букинистам книжки, копаться, изучать историю, и само собой получилось так, что дома встала сначала одна полка с удивительными старинными томами в тисненых толстых переплетах, затем вторая, потом добавились древние карты Москвы, пожелтевшие фотографии и панорамы во всю стену, а вскоре и весь кабинет стал напоминать лавку искушенного букиниста. Иногда книги по интересующей теме безоглядно скупались целыми библиотеками, случалось и такое, когда их хозяева насовсем уезжали за границу. На большом кухонном буфете только что купленные книжки и проходили адаптацию к новым условиям, акклиматизацию, так сказать, привыкали к хозяину и местности в ожидании, пока их тщательно рассортируют. Роберт, когда садился пить чай, брал одну из книг, медленно и задумчиво листал, рассматривал, читал оглавление и в конце концов откладывал на потом и уносил к себе в кабинет или оставлял на маленьком столике рядом с обеденным – такие книжки, в которых могло быть что-то ценное для рождающейся поэмы, читались в первую очередь. Книги, которые выстраивались стопками на огромном письменном столе, постепенно просматривались и выставлялись на полки, но со временем все до единой обязательно прочитывались – через месяц ли, через несколько лет, но все до единой. Со временем они обрастали закладками, а если надобилось – и новой одежкой. Роберт обучился ремеслу переплетчика, втянулся в это дело, сначала потихоньку тренируясь на современных, но чересчур зачитанных книгах, а затем принимаясь за старинные, которые, на его взгляд, требовали переодевания. Рабочий стол был завален невиданными инструментами, неподъемными прессами, резаками, кусками кожи, отрезами необычной узорной ткани, бархата и шелка. Весь этот новый беспорядок вокруг пишущей машинки выглядел довольно непривычно. В разговорах появились новые слова и понятия – экслибрис, ксилография, гравюра на меди, офорт, литография, блинтовое тиснение, – этот птичий язык со временем стал превращаться во все более и более понятный, уже совершенно не требующий разъяснений, а тем более перевода.
Книги вперемешку со старинными архитектурными и историческими журналами лежали стопками на буфете, Роберт привез их от какого-то знатока, которому давно сделал заказ. Ирка взяла было одну из таких отложенных, но Катя молча отобрала ее и усадила подругу за сырники.
– Ну что, все выучили? – игриво подмигнув, спросила бабушка, словно знала, что именно девчонки обсуждали у себя в комнате.
– Думаю, Ирка теперь станет круглой отличницей! Уверена даже! – прыснула Катя, густо намазывая сырник сметаной, пока тот совсем не скрылся под ней, словно под сугробом, а сверху залив еще и малиновым вареньем, пахнущим макушкой лета и спелой радостью. Ирка снова закраснелась, словно решив посостязаться цветом с вареньем, и скривилась, чтобы не засмеяться своим колокольчатым смехом.
Десятый класс уже подходил к концу, впереди маячил выпускной, но Королева никак не решалась расстаться со своей родной девственностью. Она прямо зациклилась на будущем торжественном событии, на таинственном первом разе, на своем белобрысом Гелии, который, наверное, ждал уже из последних сил, на обдумывании, как оно все произойдет. Бедная Ирка постоянно приурочивала это событие то к одному празднику, то к другому. Но вот позади было уже и 7 Ноября («нет, слишком мало времени с лета прошло, подумает, что я распутная»), и Новый год («это все-таки семейный праздник, надо с родителями отметить»), и Кровавое воскресенье (тут Ирка посчитала, что хоть название этого праздника будет целиком и полностью соответствовать происходящему, но в последний момент от этой даты тоже отказалась, так как на нее же приходился и день смерти Ленина). Следом достаточно быстро прошли 23 Февраля («это же и мне должен быть подарок, не только ему»), и 8 Марта (а тогда Ира приболела и пролежала с температурой, тоже не срослось). На майские праздники все вроде складывалось благоприятно, но тут Гелий уехал к родственникам в деревню сажать картошку. В обычные будние дни Ирка отказывались об этом даже думать – нет и нет, это должен быть праздник! Во всяком случае, для нее. Зациклилась категорически.
Нельзя сказать, что все сводилось только к этому, они с белобрысым много встречались, гуляли и с компанией, и вдвоем, ходили в библиотеку, на концерты, рассматривали большую родительскую коллекцию камней в Ириной коммуналке с красивым видом на Москву-реку.
Катя однажды столкнулась с ним у Ирки дома. Родители ее снова уехали в экспедицию, Ирка вывихнула ногу на физкультуре, и Катя после школы забежала к ней с домашкой. Тут-то она его и заметила. Он сразу заторопился, засобирался и испарился, но Крещенская успела хорошенько его рассмотреть. Действительно, блондинистый, крупноносый, не самый высокий, весь какой-то взъерошенный и, в общем-то, сомнительный. Катя не могла объяснить почему, но именно это слово ясно проявилось у нее в голове. И глаза какие-то тусклые и застывшие, почти не мигающие. Не совсем дорисованный природой персонаж – вроде все есть, а чего-то не хватает. И зачем-то в сером клетчатом доморощенном пальто, которое ну никак не вязалось с современной жизнью. Какое-то послевоенное, что ли, куцее, подвытертое, заворсившееся, словно с чужого плеча.
– Какой товарищ! – произнесла Катя, как только он хлопнул дверью, но прозвучали ее слова достаточно неопределенно и безэмоционально, просто ей захотелось, чтобы Ирка продолжила разговор сама.
Поделиться книгой: