Возможны варианты...

Овсинский утверждал, что при мелкой поверхностной обработке почва не только хорошо сохраняет влагу, но и обогащается водой за счет конденсации паров из проникающего в почву атмосферного воздуха. При этом Иван Евгеньевич исходил из того, что в жаркое время температура нижележащих слоев почвы будет обязательно несколько меньше, чем в верхних, отчего и должна произойти конденсация паров. Благодаря же капиллярности, образующаяся вода будет достигать корней растений. При таком подземном орошении не только улучшается водный, но и пищевой режим, так как при достаточном, но не избыточном количестве влаги и тепла бактерии, вызывающие полезные процессы в почве, находят вполне благоприятные условия для своего развития.

Сама система заключается в постоянной по мере появления всходов сорных трав поверхностной обработке почвы не глубже пяти сантиметров многокорпусными плужками или специально для этих целей сконструированным Овсинским ножевым культиватором, а при дождях обычными боронами. Первая поверхностная обработка начинается немедленно вслед за уборкой хлеба, продолжается в осеннее время и ранней весной до самого сева, а в чистом пару — и в летне-осенний период, до сева озимых. Так как обработка пойдет по мере появления сорняков, то зеленая масса последних и пожнивные остатки предшествующих культур обогатят поверхностные слои почвы органическим веществом.

Т р е т ь е: напрасное и бессмысленное переворачивание почвы при глубокой вспашке становится помехой для пользования растениями азотом, который в изобилии находится в атмосфере.

«На девственных степях и лесах, где человек не испортил почвы глубокой вспашкой, природа без чилийской селитры и суперфосфата производит такую обильную растительность, какой ни один поклонник глубокой вспашки создать не может, не в состоянии, хотя бы он искусственные удобрения употреблял возами. Потому что тот вред, который приносит почве глубокая вспашка, никакими искусственными средствами не вознаградить».

Насколько сходны мысли и аргументы Овсинского и Фолкнера, говорит хотя бы такой кусочек из книги беспокойного американца:

«Разрыхление, превращение в порошок и переворачивание — все эти процессы кажутся первоклассным способом, чтобы сделать хорошую почву неспособной выполнять первоначальные функции… До вспашки трава, сорняки и другая растительность развиваются нормально, потому что существует ненарушенная капиллярная связь частицы с частицей от горизонта грунтовых вод до поверхности. После вспашки этот источник влаги полностью отключается до тех пор, пока не разложится органическое вещество на дне пахотного слоя. Следовательно, почва вынуждена прервать свою работу по содействию росту растений, пока не будет восстановлено нормальное водоснабжение».

Итак, мы видим явное сходство идей Овсинского и Фолкнера, их принципов обработки почвы. Если Овсинский предлагал поверхностную обработку проводить на глубине до пяти сантиметров, то Фолкнер — до семи с половиной. Как и Овсинский, американский агроном считал, что почва в естественном состоянии обладает достаточно хорошей проницаемостью для воздуха и воды за счет ходов дождевых червей, насекомых и отмерших корней растений. Оба они категорически выступали против вспашки и считали плуг опаснейшим врагом современного земледелия.

К слову, системы, отрицающие пахоту и оборачивание пласта почвы, одновременно с Овсинским и после него разрабатывали и в других странах. В основном, это делали фермеры-практики. В Англии — Битсон, во Франции — Жан, в Германии — Аренбах, в Америке — Кемпбел. Но, видимо, справедлива и по сию пору древнеримская поговорка: время требует слуги своего. Ибо никому из них, кроме Мальцева, не удалось создать стройной, доказательной, научно обоснованной системы земледелия. Никому из них, кроме Мальцева, не удалось внедрить ее столь блистательно в жизнь многих регионов страны и за ее пределами. Много общего между системой Мальцева и системами его предшественников. Хотя есть и немало отличий. Об этом мы еще поговорим. А сейчас отмечу лишь главное отличие: Терентий Семенович не столь категоричен в оценке плуга, как его предшественник Овсинский или тот же Фолкнер. Мальцев отдает ему должное и в историческом плане, и в практическом: ведь в колхозе «Заветы Ленина» пашут, но без отвала и не всякий год. Во всяком случае, проклятий плугу там не посылают.

Собственно, Эдвард Х. Фолкнер тоже ретроспективно правильно оценил значение плуга в жизни человечества. Он сравнивал его с волшебной лампой Аладдина, с помощью которой человек получил власть над землей. Безмерную власть. Невозможно не согласиться с Фолкнером, когда он говорит, что «человек должен вернуться к методам, имитирующим методы природы». Но вряд ли возможно согласиться с утверждением, будто бы при наличии определенных орудий труда, имитирующих методы природы при обработке почвы, сельскохозяйственная наука уже будет не нужна. Орудия для почвозащитной системы земледелия уже найдены, а совершенствование ее продолжается. Плуг предан остракизму, а совершенствование его продолжается. Наука равно внимательно изучает три точки зрения: пахать отвально, пахать безотвально, не пахать вовсе.

Говорят, что природа не пашет. Но ведь она и не возделывает тех культур, которые выращивает человек. Современному человеку было бы очень голодно жить «на подножном корму» у природы. Ведь хорошо известно, что естественные суходольные сенокосы дают около двух центнеров кормовых единиц с гектара, а распаханные и засеянные фуражными зерновыми культурами — в десять-пятнадцать раз больше. Значит, плуг нужен. А потому — несколько слов в его защиту и небольшая его история.

Нельзя однозначно оценивать плуг. Он — результат многовековой деятельности народов. Тысячи лет его считали благом, дарованным богами, спасителем миллионов людей от голода. Он дал людям подлинную власть над землей. Он помог удвоить-утроить урожаи, создал пашню, культурное поле, из нижних горизонтов поднял наверх запасы минеральных веществ. Не случайно шумеры приписывали создание плуга своему верховному богу Энлилю, египтяне — богу природы Осирису, греки — герою Триптолему.

Считается, что первый плуг появился у шумеров в четвертом тысячелетии до нашей эры. Переворачивать землю плугом первыми начали греки. Уже в VIII веке до нашей эры поэт Гесиод писал, что пахота нужна затем, чтобы солнце прогрело глубинную часть пашни и выжгло корни сорняков. В античном мире скифов-земледельцев называли паралатами, то есть — плужниками. По скифской мифологии плуг упал с неба.

В Риме, где господствовало мотыжное земледелие, плуга долго не было. А заимствованный у греков, он не нуждался в отвале: римляне не оборачивали почвенный пласт. Но когда их когорты завоевали, а переселенцы колонизовали Галлию с ее огромными, по сравнению с метрополией, нетронутыми земледелием просторами, попытка применить безотвальный плуг для распашки целины успеха не имела. Им можно было обрабатывать только старопахотные, хорошо разработанные земли. Тогда римляне придумали для плуга доску-отвал. В древней Иудее дело усовершенствовали, заменив доску ножом. Римские писатели-аграрники без тени сомнений советовали своим согражданам пахать и пахать. Катон Старший в сельскохозяйственных наставлениях подчеркивает, что главное для земледельца — пахать и унавоживать землю. Крупнейший сельскохозяйственный авторитет античности Луций Юний Модерат Колумелла говорит по этому поводу весьма категорично:

«Пахать надо, проведя борозды густо и часто, чтобы с трудом можно было разобрать, в какую сторону шел плуг».

Без плуга не могли бы освоить громадных просторов и наши предки. Особенно в степях Малороссии, в Таврии, на Кавказе. Плуг нужен для уничтожения дернины, для борьбы с сорняками. Он делает пашню.

Подлинно массовым орудием земледелия плуг стал тогда, когда его начали изготавливать из металла целиком. Первые такие плуги появились в Англии. Были они чугунные, тяжелые и на первых порах малопроизводительные. Лишь в XIX веке додумались до плуга стального, прочного, более легкого. Настоящую же революцию в этом деле произвел немец Рудольф Сакк, кузнец и талантливый самоучка-изобретатель. Он изготавливал плуги с отвалами различной конфигурации. В 1863 году в Лейпциге Сакк открыл мастерскую, а через двадцать лет стоял во главе большой фирмы, выпускавшей ежегодно сотни тысяч плугов многих марок, предназначенных для различных почв и технологий. Рудольф Сакк испытывал даже электроплуг.

Но всегда плужная обработка сопровождалась эрозией почвы. В лесостепной, а тем более в лесной зоне беда приходила не скоро. В степной значительно быстрее. Долгое время люди относились к ней довольно спокойно, потому что имели возможность оставить один участок пашни и перейти на другой. Такой метод землепользования называется залежно-переложным. Он скоро исчерпал себя: свободных пахотных площадей давно уже нет и быть не может, земля кругла, но не бесконечна. Даже наш последний резерв — целина — практически исчерпан, кроме солонцов. Кстати сказать, ученые сейчас работают над разрешением труднейшей проблемы, как пустить в сельскохозяйственный оборот и солонцовые земли. И вряд ли их можно будет облагородить без плуга.

Конечно, даже сторонники плуга не скрывают, что строго научного определения целей отвальной вспашки никогда не было и нет до сих пор. Были традиционные, кажущиеся совершенно необходимыми всегда и везде операции земледелия: оборачивание пласта, его рыхление, перемешивание почвы. Безусловно, когда хлеборобу бросать в почву семена мешала твердая дернина, пахота была неизбежна. Думаю, что и целину поднять без плуга было бы невозможно. Однако, когда почва уже разделана, оказывалось, что от ежегодной пахоты поле скудеет.

Это понимали наиболее передовые деятели земледельческой науки и практики, начиная с древнейших времен. Тот же Колумелла восклицал:

«Земля истощена урожаями? Нет, дело в нашей собственной вине».

Плиний Старший по этому поводу замечал: земля окажется более плодородной, если ей дать отдых от обработки, а не от злаков.

Еще два мнения.

Д. И. Менделеев:

«Что касается до числа паханий, то очень многие впадают в ошибку, полагая, что чем больше раз вспахать, тем лучше».

П. А. Костычев:

«Вполне разумно поступают степные хозяева, произведя посев во второй год по непаханной земле и заделывая семена только бороной».

III

Но все это были одни лишь частные советы. А нужна была система земледелия, применение которой позволяло бы наращивать урожайную силу земли. Такую глубоко обоснованную систему первым в мировой практике дал Т. С. Мальцев. К мысли о несостоятельности общепринятой системы обработки полей отвальным плугом он пришел не через труды Овсинского, с которыми, к сожалению, до недавних лет не был знаком, и уж тем более не с помощью Фолкнера, как думал мистер Гаррет. Мальцев шел от достижений отечественной науки. С трудами ее корифеев он знакомился жадно. Любимым чтением на многие десятилетия для Мальцева стали «Письма из деревни» замечательного русского ученого и публициста А. Н. Энгельгардта. Мысль Александра Николаевича о том, что агрономия не есть точная наука, что она наука местная и развивается не по образцу, а по обстоятельствам, — могучий призыв к творчеству, к борьбе с шаблоном, отрицание абсолюта. Другие труды своих предшественников Мальцев принимал в той степени, в какой они подтверждались опытом. Если же вывод корифея не подтверждался практикой, он подвергался проверке и перепроверке, а затем и отрицанию. Так было с утверждением В. Р. Вильямса о том, что на структуру почвы положительное влияние оказывают многолетние травы, а однолетние — разрушают ее.

Вскоре после войны Мальцев задался вопросом: «Можно ли серьезно надеяться, что через известный промежуток времени наши десяти-, девяти- или восьмипольные севообороты в состоянии по-настоящему, как это имел в виду академик В. Р. Вильямс, восстановить структуру почвы и ее плодородие?»

Вильямс — авторитетнейший биолог, почвовед и агроном. Одна из основных проблем, которая постоянно волновала его, — это процесс образования органического вещества почвы. Десятки, сотни и тысячи разнообразных опытов поставил он вместе со своими учениками, чтобы выяснить суть и особенности протекания этого процесса. Он пришел к выводу, что в почве постоянно создается и разрушается органическое вещество. От этого зависит структура почвы. Он писал:

«…почва — сложная комбинация минеральных и органических веществ, в которой никогда, ни на минуту нет покоя, которая насквозь проникнута жизнью и живыми существами, которая сама дает жизнь и в которой состояние покоя и неподвижности есть состояние смерти».

До Вильямса считали (скажем, Костычев), что структуру почвы создает время. Полю нужно для этого лет двадцать пять, а то и все пятьдесят. Вильямс искал путь более быстрого оструктуривания почвы в выпаханном поле. Он горячо воспринял мысль Юстуса Либиха о том, что нет более прямого пути к абсолютному обнищанию народа, чем беспрерывное использование однолетних растений. В ходе опытов он нашел противовес: нужно сеять многолетние травы, особенно хороши бобовые: они строят структуру почвы за два-три года.

Еще в 1921 году Вильямс подает в Госплан записку с обоснованием травопольной системы земледелия. Его волновало, что во многих районах страны урожаи были ничтожны, порой ниже, чем до революции. Он считал, что основная причина этому — бесструктурная почва.

Комковатая структура почвы, лучше даже зернистая — вот путь к высокому урожаю, считал Вильямс. Он настаивал, чтобы ее создавали путем целесообразной обработки поля и внедрения травопольной системы земледелия.

Главное в травопольной системе — полевые и кормовые травопольные севообороты в сочетании с правильной обработкой почвы, системой удобрений и созданием полезащитных лесных полос. Вильямс подчеркивал, что для каждого из климатических регионов страны должны быть разработаны совершенно определенные конкретные севообороты, но обязательно на основе травополья. Он писал:

«Земледельческая наука постоянно в своем развитии бросалась от одной крайности к другой, и чем размахи этих колебаний были больше, тем труднее ей было остановиться на середине между крайностями, и она разрабатывала лишь части вопроса, не будучи в состоянии охватить его вполне».

Разумная мысль, разумное предложение о введении травопольной системы земледелия, если рассматривать ее не как панацею, а часть общего вопроса земледелия. Но на практике получилось совсем не так.

Практические рекомендации Вильямса сводились к тому, что он категорически и беспрекословно предписывал: почва должна обладать определенной структурой, она должна представлять из себя комковатую массу, все элементы в почве должны быть связаны в комочки от пяти до десяти миллиметров в диаметре. Должны — и никак иначе!

Академик Д. Н. Прянишников считал травопольную систему экстенсивным путем развития сельскохозяйственного производства и настаивал на интенсивном — на развитии промышленности по производству минеральных химических удобрений.

Академик Н. М. Тулайков не верил в возможность приложения принципов травопольной системы К земледелию в засушливых регионах страны. «Мы о структуре почвы не заботимся», — говорил он, считая одним из основных приемов обработки почвы в засушливых регионах мелкую пахоту с помощью полуотвальных плугов и дисковых орудий. Это позволяет накапливать влагу, добиваться, как говорил Николай Максимович, «чтобы дождь шел под ногами». Иными словами, та же идея, что и у Овсинского, что и у Фолкнера: конденсация паров внутри почвы. Но для этого нужны особая техника и технология, их-то Тулайков и разрабатывал в заволжских степях.

На первых порах система Тулайкова дала хорошие результаты, урожайность радовала. Тулайков, ободренный удачей, мечтал о том, что страна создаст себе вторую хлебную базу — подымет целину и залежные земли степей далеко восточнее Волги. И там нужна будет особая технология обработки полей, особая система земледелия. Ее-то он и отрабатывал в надежде на лучшее будущее. Ведь удача была! Но — временная, как оказалось довольно скоро.

Мелкая пахота без достаточных средств борьбы с сорняками (гербицидов тогда еще не было) привела к тому, что сорняки стали «душить» пшеницу на огромных территориях Поволжья. Урожаи пропали.

Лишь много позже стало ясно, что только на пути, указанном Тулайковым, возможно победить засуху, ветровую и водную эрозию, сохранить влагу в почве и саму почву, улучшить ее структуру. Сам Тулайков в полемическом задоре говорил, что о структуре он не заботится, что в степях урожай дает не земля, а небо. Но это был лишь выпад против теории Вильямса, по которой выходило, что главная задача всякого земледельца — создавать правильную структуру почвы.

Идея эта сама по себе не нова. Еще Костычев говорил, что плодородие зависит и от физического состояния почвы, от ее структуры, комковатости, зернистости. Но заметьте: здесь было «и». Вильямс «и» отбросит, а структуру возведет в абсолют. Так же, как Тулайков в абсолют возведет влагу.

Итак, с одной стороны Вильямс: травопольная система земледелия; с другой — Прянишников: химизация сельского хозяйства; с третьей — Тулайков: новые методы обработки почвы. Все трое — академики.

Но кто же прав, если истина одна и конкретна? Кому верить? Кому отдать предпочтение? Правы все трое.

В земледелии истина действительно весьма конкретна, но далеко не едина. Местная истина — истина, всеобщая — ложь. В земледелии нет и не может быть единой универсальной теории, нет шаблонного рецепта для лечения всех недугов почвы во всех природных и климатических зонах такой громадной страны, как наша. Еще Д. И. Менделеев предупреждал, что искать общего лекарства для земли — искать философский камень, терять время.

Но все же в конце тридцатых годов предпочтение отдали травопольной системе. Ее внедряли без какого бы то ни было сомнения везде и всюду. Если же и находились сомневающиеся, то их не жаловали, а потому они помалкивали. К тому же очень уж хотелось верить, что вот оно, искомое дешевое и быстрое чудо-средство, как всегда быть с хлебом.

Немало сил для повсеместного внедрения травопольной системы приложил ее автор, Вильямс. В своих суждениях он был зачастую излишне категоричен. Достаточно сказать, что Вильямс, этот главный агроном страны, как его неофициально именовали, вынес приговор бороне: она, мол, разрушает структуру почвы. А ведь Овсинский, Тулайков, Фолкнер, Мальцев, Бараев в один голос заявляют, что борона — чудесное орудие: без нее ни влагу закрыть, ни сорняк «сковырнуть».

Не следует, однако, думать, что между тремя нашими учеными шла какая-то ожесточенная борьба. Никакой борьбы с травопольной системой не вели ни Тулайков, ни тем более Прянишников. Как впоследствии не будет вести ее и Мальцев. Более того, Терентия Семеновича даже, считали продолжателем дела Вильямса. Не случайно еще академик Н. И. Вавилов вручал Мальцеву медаль ВАСХНИЛ за развитие идей Вильямса. Просто каждый из ученых в науке о земле шел своим путем, в конкретных обстоятельствах искал и находил свои рецепты врачевания земли.

Но и с самим травопольным учением судьба обошлась сурово. Внедренная повсюду и в широких масштабах, система Вильямса далеко не везде и не всегда давала именно ту отдачу, на которую рассчитывали земледельцы и которую гарантировал автор. Кроме того, севообороты, составленные на основе травопольной системы земледелия, требовали значительных площадей, занятых незерновыми культурами. Кое-где это приводило даже к снижению валового производства зерна, хотя зачастую и увеличивало урожайность площадей, занятых зерновыми культурами. И тогда с «травополкой-балаболкой» повели решительную и несправедливую борьбу. Ее искореняли повсюду, даже там, где она была явно ко двору. В результате страна лишилась, прежде всего, семян кормовых трав, а как следствие — и большого количества кормов для общественного животноводства. «Травополку» пришлось долго восстанавливать, и делалось это уже с разумным пониманием плюсов и минусов травопольной системы.

К сожалению, отвергнув «травополку», на смену ей призвали не менее однозначную систему земледелия — пропашную. Ставку сделали, прежде всего, на магическую силу кукурузы. Хорошая сама по себе, эта система земледелия превращалась во зло там, где по природно-климатическим условиям она не должна была и не могла существовать. Ведь подчинить природу можно только послушанием ей. Иного пути нет. А противопоставлять природе какую бы то ни было систему — пусть и самую разумную! — без учета особенностей данного региона или даже района — совершать ошибку. Особенно серьезную промашку допустили на целине в первые годы ее освоения.

На второй год подъема целины Терентий Семенович, обеспокоенный судьбой новопаханного поля, самого большого в стране и самого для нее важного, пророчески писал в открытом письме ученым-агрономам:

«Если мы целинные земли будем разрабатывать плугами с отвалами, а потом каждый год их снова будем пахать с оборотом пласта, то, по правде говоря, скоро мы эти новые земли превратим в старые, и скорее там, где сравнительно небольшой гумусный слой: от такой работы и структура почвы скоро разрушится, скоро разрушатся и органические вещества. Надо обязательно найти такие способы обработки, которые сберегли бы эти ценности, рационально бы их расходовали и еще больше их создавали; чтобы обработка почвы не мешала, а содействовала однолетним растениям создавать условия почвенного плодородия».

Предостережениям старого хлебороба тогда не вняли. Что из этого вышло — мы знаем: черные бури, падение урожайности. Ну, а почему не вняли? Ответ найдем в книге Федора Моргуна «Поле без плуга». Автор считает, что в первые годы освоения целины, когда земля была особенно жирной, когда снимались сливки с нее и однажды получили даже более миллиарда пудов хлеба, радость победы затмевала какие бы то ни было опасения будущих поражений. Не только не возникало сомнения «пахать или не пахать?», не было вопроса куда более простого: «Как пахать?» Все казалось ясным. Зачем люди пашут землю? Чтобы уничтожить сорняки, чтобы воздух и вода легче проникли к полезным бактериям, которые вырабатывают пищу для растений.

Но это не так — утверждал уже тогда Мальцев. Если не нарушать структуру почвы, вода и воздух проникнут в глубь поля сами по себе, без нашей излишней помощи. А сорняки надо уничтожать в паровом поле. И о сроках сева имел свое особое мнение Терентий Семенович: лучше всего сев начинать во второй половине мая. Иное дело, что способ обработки почвы на целине нужен был иной, чем мальцевский, пригодный для Зауралья. Зауралье не знает тех ветров, которые характерны для целины. А потому безотвальная вспашка, внедренная на курганских полях, защищенных лесами, целину спасти не могла бы. И орудия обработки почвы, сконструированные Мальцевым, — безотвальный плуг, особые лущильник и борона — на целине были бы слабоваты. Там нужны были орудия, более мощно противостоящие стихиям. Да и сам Терентий Семенович постоянно подчеркивал, что его система земледелия не является универсальной, что ее надо применять не без оглядки на природу, а именно с учетом особенностей почвенно-климатических условий данной местности.

Опираясь на свой большой опыт земледела и хлебороба, на глубокое знание агрономии и марксистско-ленинской философии, диалектического метода познания природы и ее законов, Мальцев разработал ряд крупных вопросов современного земледелия. Бесспорен его авторитет в обосновании роли однолетних культур в процессе земледелия. Считалось, что они уменьшают запасы органического вещества, понижают плодородие почвы. А восстановить его могут-де только многолетние травы, особенно бобовые. Вильямс, вслед за Либихом, искренне был убежден, что хлеб отнимает силу земли, ухудшает почвенное плодородие, а многолетние травы — улучшают. Десять лет проверял Мальцев это утверждение и убедился, что оно не верно. Особенно горячо он вступился за пшеницу, которую уже добрый век упрекали в том, что она даже более других однолетних культур разрушает структуру почвы. Но ведь и в прошлом были ученые, которые думали иначе. Крупный знаток степного земледелия А. А. Измаильский около ста лет назад писал, что пылеобразная почва под влиянием развитой корневой системы пшеницы, как показали его, Измаильского, длительные опыты, вновь обретает зернистость структуры. Мальцев тоже считал, что зерновые не отбирают силу земли. Ведь любое растение, однолетнее ли или многолетнее оно, большую часть своего питания берет из воздуха. Для получения центнера сухой массы растению нужно два центнера углекислого газа. Для этого оно перерабатывает триста тысяч кубометров воздуха. В почве азота всего три-четыре тонны на гектар, а в воздухе над каждым гектаром его восемьдесят тысяч тонн — ешь и пей на здоровье, зеленое чудо природы, истощения запасов не будет, даже наличных хватит на миллиарды лет!

Много лет Мальцева занимал философский вопрос: «Если почва не находится в обработке и на ней не возделываются многолетние сельскохозяйственные культуры, почему она тогда не только не теряет своего плодородия, но даже улучшает его?»

Наблюдения Мальцева показали, что благоприятное последствие многолетних трав продолжается два-три года, не больше. И Терентий Семенович делает вывод: только за счет многолетних трав, если не использовать однолетние растения, повысить плодородие земли не удастся.

— Есть такие философские категории: возможность и действительность, — рассуждает Мальцев. — Имеется ли у однолетних растений возможность обогащать почву органическим веществом? Да. Ведь у них, как и у многолетних, и корни, и стебли, и листья — все, из чего может образоваться почвенный перегной. Однако же факты, которые в науке имеют решающее значение, говорили о том, что после многолетних трав земля родит лучше, а после однолетних — хуже. Стал дальше думать.

В чем же дело? Почему однолетние растения не обогащают почву? Может, определенные условия играют свою роль? А не наше ли человеческое вмешательство тому виной?

Дальнейшие наблюдения за полем показали колхозному естествоиспытателю, что его вопрос имеет принципиальное значение для земледелия. При плужной обработке почвы с оборачиванием пахотного слоя корни однолетних растений, развиваясь в сильно разрыхленной почве, не могут оказать оструктуривающего действия, как это делают корни многолетних трав, которые развиваются в уплотненной почве, в непаханном слое. Кроме того, корневые и пожнивные остатки однолетних растений при их запашке очень быстро минерализуются. Пожнивные же остатки и часть корневой массы многолетних трав, отмирая в поверхностном слое почвы, обогащают его перегноем и улучшают структуру почвы. Наконец, однолетние и многолетние растения содержат одни и те же материалы, из которых образуют почвенный перегной. Поэтому Мальцев дает философский ответ на свой философский вопрос:

«Исходя из законов природы, из законов почвообразования, мы осмеливаемся утверждать, что растениям вообще, как многолетним, так и однолетним, свойственно оставлять в почве органических веществ больше, чем они за свое кратковременное существование успевают из нее взять и в переработанном виде использовать на строительство своего тела. Если бы растения не обладали таким свойством, то, безусловно, у нас не было бы и почвы как таковой, обогащенной органическим веществом. Видимо, причина обеднения почвы в другом — в способах ее обработки. Вероятно, наше «усердие», расходящееся с разумом, не позволяет однолетним растениям обогащать почву органическим веществом. Разве не стоит самым серьезным образом задуматься над тем, что природа без участия человека позволяет растениям обогащать почву органическим веществом, а с его участием — нет?»

Не по недомыслию ли самого человека происходит истощение поля? В чем тут вина однолетних культур, в том числе — зерновых? Видимо, ее нет. И когда мы говорим: «Почва устала, поле выпахалось», — это значит, что земля требует отдыха от нашего вмешательства в законы ее внутренней жизни. Не потому ли земля беднеет, что мы нарушаем условия, при которых природа творит почву? Оборачивая пласт, мы вмешиваемся в законы природы, нарушаем их. Нужно же так возделывать почву, чтобы не нарушать законов природы, а обращать их в пользу себе. Но прежде их надо знать. Не следует ли один из них из такого факта: выращивая многолетние растения, мы исключаем ежегодную пахоту, а под однолетние проводим ее каждый год в обязательном порядке? Нельзя ли при возделывании однолетних культур, зерновых прежде всего, тоже не каждый год переворачивать плодородный пласт?

В той статье, которую Т. С. Мальцев опубликовал еще ранней весной 1949 года в газете «Красный Курган», он писал:

«Мне кажется, что наша сельскохозяйственная наука еще недостаточно глубоко и всесторонне изучила вопрос о биологических требованиях полевых культур, особенно зерновых злаков и бобовых, к плотности почв, на которых они произрастают. Неизвестно, нужна для них почва плотная или рыхлая? Если лучше плотная почва, то в какой мере? В практике нередко приходилось быть свидетелем совершенно неожиданного явления. Семена пшеницы или бобовых, случайно упавшие вблизи дороги на совершенно не тронутую плотную почву и хорошо прикрытые рыхлым слоем земли, давали чудесные растения».

Хотя статья была опубликована «в порядке постановки вопроса» и Мальцев в ней действительно поставил ряд существенных вопросов земледелия, он знал и ответы на них. Необходимо дольше держать поле непаханным, но в культурном состоянии: продисковав с осени, весной задержать влагу, уничтожить сорняки, хорошо заборонить, а потом уж и сеять, да не торопиться. В этом случае семена той же пшеницы попадут на плотную влажную «постельку», а сверху будут прикрыты теплым «одеялом» из рыхлой сухой почвы. Влаги растениям хватит как раз на то, чтобы взойти и продержаться до летних дождей. Ранний же срок сева сделает разрыв между всходом и летними дождями слишком большим, рискованным: пока придет живительная влага, всходы исчерпают почвенный запас ее и подгорят.

Эти свои рекомендации и выводы Мальцев доложил на Всесоюзном совещании агрономов, которое было проведено в его колхозе через пять лет после опубликования статьи. Тогда впервые прозвучало: «мальцевская система земледелия». Философская суть ее — как можно полнее учитывать закономерности почвообразовательного процесса, приспосабливать к ним агротехнику. Наоборот все равно не получится.

За этим философским рассуждением стоит такая конкретность. Традиционная вспашка резко изменяет условия жизнедеятельности микроорганизмов, нарушает аэробные процессы. Аэробы — это организмы, способные существовать только при наличии свободного кислорода.

Однажды Мальцев заметил, что кол, воткнутый во влажную землю, начинает гнить именно у дернины. Это «работают» аэробные бактерии. Их в земле великое множество. Они звенья питающей растения цепи, они родили саму почву. Юстус Либих считал почву продуктом выветривания горных пород, «складом» минеральных веществ, инертных химических элементов. Но еще В. В. Докучаев возражал Либиху: почва не мертвый склад разрушенных пород, а сложное творение природы, живой ее организм, имеющий свои законы развития. Мальцев наглядно и убедительно доказал: кто, где и как рождает почву. Почва — продукт живой природы, вечно творящей. А все, что основано самой природой, растет и умножается. Надо не мешать этому процессу, а способствовать ему.

В каждом грамме плодородной почвы обитают миллионы микробов и простейших животных. Из десяти миллионов видов насекомых подавляющее большинство живет в земле или проводит в ней часть жизни. Главным образом, благодаря этим живым существам, которым нужен кислород, образуется гумус. Особенно большую роль в этом процессе играют дождевые черви. Это великие труженики земли, вечные пахари. Их ходы-норки пронизывают почву, делая ее на достаточной глубине легкодоступной для воды и воздуха. Еще Чарлз Дарвин отмечал, что дождевые черви улучшают почву, ее структуру, физические свойства, наконец, химический состав. Плуг их губит. Отсутствие кислорода губит аэробные бактерии. Живой процесс в почве прекращается. Земля становится мертвой. Вот земледелец и говорит: «Поле выпахалось».

Мальцев пришел к выводу, что ежегодно глубоко и отвально пахать нельзя. Нужно проводить лишь мелкое поверхностное лущение, чтобы окультурить не только верхний, но и нижние слои почвы, создать благоприятный водно-воздушный и пищевой режим для микроорганизмов и — через них — для растений. Наряду с поверхностной обработкой продуктивного клина он предложил в паровом поле проводить глубокое, но безотвальное рыхление почвы. Так родилась безотвальная система обработки почвы, названная мальцевской.

Основные элементы этой системы: безотвальная пахота раз в четыре-пять лет, поверхностное ежегодное лущение, севообороты с короткой ротацией, достаточное количество паров, оптимальные сроки сева, набор раннеспелых и среднеспелых сортов зерновых культур.

Мальцевская система внедряется на Урале, в Сибири, Казахстане, на Украине, Нечерноземье, а также в Венгрии и Болгарии. И тем не менее путь ее к земле не прост. Прежде всего потому, что она требует не только самого тщательного выполнения каждого вида работ, но и правильного выбора времени для их выполнения. А это уже искусство. Добавьте сюда добросовестность каждого труженика в поле, достаточное количество необходимой техники, умение пользоваться ею. И, конечно же, — творческое применение системы в соответствии с местными природно-климатическими условиями.

В день окончания работы XXVI съезда партии, делегатом которого был Мальцев, Терентий Семенович прямиком направился к ученым. Нет, не за рекомендациями, как землю пахать. Эту науку он сам преподаст кому угодно, ибо выстрадал ее своим сердцем. «Надо пошевелить философов», — решил старый земледел.

Ему хочется, чтобы философия встала рядом с крестьянином и помогала осмысливать и труд, и окружающую природу, и глубокую взаимосвязь крестьянского труда с природой. Его мечта — объединить философов, агрономов и экономистов, чтобы общими усилиями разобраться в главных проблемах современного земледелия, разработать такую систему, при которой природные ресурсы не истощались бы, а увеличивались.

— Наши знания о природе постоянно, год от года расширяются, — говорит Мальцев. — Не исключено, что мы живем в преддверии величайших открытий в области земледелия, поскольку извечная проблема «Человек и Земля» не только не утратила своей значимости, но становится все актуальнее. На современном этапе в ней обнаружились новые аспекты, которые требуют более тщательного изучения и, разумеется, объяснения.

А потому, считает и неустанно повторяет Мальцев, сегодня аграрная наука, как никогда, должна опираться на марксистско-ленинскую философию. Ведь хлеба с каждым годом надо все больше и больше, а пашни в расчете на душу населения становится все меньше и меньше. Еще полтора десятилетия назад на каждого из нас приходилось ее более гектара. А сейчас — уже менее. Конкретно — 0,84. Правда, это значительно выше, чем в большинстве других стран. Ну, а по расчетам специалистов, пятая часть — 0,17 гектара — способна прокормить человека всем необходимым. Но как добиться такой высокой отдачи от земли? Мальцев считает: путем проникновения в тайны природы на основе глубокого знания диалектики.

В одной из последних своих книг «Думы об урожае» Терентий Семенович пишет:

«Теоретически знаем и философские законы, и труды классиков марксизма-ленинизма, и документы партии и правительства, а проводить их на практике робеем — не хватает умелости, гибкости, наступательности, непримиримости к недостаткам, видения перспективы. Получается, будто разбирать и собирать оружие учимся, а пользоваться им, стрелять из него — нет. В армии, к примеру, такое невозможно. Марксистско-ленинскую теорию, это идеологическое наступательное оружие, сами основоположники марксизма-ленинизма называли ничем иным, как руководством к действию. И надо умело и настойчиво применять его и направлять на достижение целей».

Однажды Т. С. Мальцев был приглашен в Институт философии АН СССР, где состоялся разговор о необходимости глубокого философского осмысления извечной проблемы «Человек и Земля». Но с учетом новейшей практики социалистического хозяйствования. Беседуя с учеными, крестьянин-философ говорил о том, что в истории философии и земледельческой науки были разные теории, разные взгляды на почвенное плодородие. А ведь если смотреть диалектически, то в природе действует единый закон нарастания-убывания плодородия. Но какая сторона этого закона в данный момент действует более активно, это зависит от условий, в которые поставлено поле. Сегодня в ряду этих условий решающее — хозяйственная деятельность человека, приемы земледелия, которыми он пользуется. Они должны быть такими, чтобы максимально приближались к условиям, при которых природа создает почвы, накапливает в них гумус.

А через год после разговора в Институте философии была опубликована статья Т. С. Мальцева «Слово о земле-кормилице», глубоко аргументированная работа на тему, еще недостаточно осмысленную нашей наукой, — философия земледелия.

Вообще-то, к данной теме Мальцев обращался не первый раз. Попытку вызвать широкое обсуждение проблемы сделал он еще четверть века назад, опубликовав статью «Философия земледелия» в газете «Известия» 6 октября 1961 года.

Осмысливая процесс нарастающего плодородия, он писал:

«…разрушаться может лишь то, что создается… Такова диалектика жизни. В недрах почвы она обретает свои характерные особенности, своеобразную цикличность и обратное же действование. Созидание-разрушение, однако, есть процесс единый и порождается известным диалектическим законом единства и борьбы противоположностей. Для человечества, впрочем, очень важно знать, когда, при каких обстоятельствах или условиях проявляет себя в большой мере функция созидания или функция разрушения. Причем преобладание одной из них — непременное условие, благодаря чему, собственно, и образуется движение материи. Что в тех или иных условиях преобладает — вопрос, имеющий огромное научное и практическое значение».

Этот основной закон диалектики он и применил в своих рассуждениях о роли однолетних растений в повышении плодородия почвы. Из ничего ничего не созидается. Нужен материал. Возьмем и сожжем пожнивные остатки. Вся органическая масса сгорает, продукты сгорания уносятся в воздух. Видимо, откуда они пришли, туда и ушли. Остается немного минеральных веществ. Азота в воздухе сколько? Более 75 процентов. К сожалению, растения из воздуха его не берут. Им нужен азот в почве, в растворенном виде. Как его туда загнать? Растения из воздуха получают углекислый газ. Их остатки, которые содержатся в почве, в процессе распада образуют углеродную массу, которой питаются почвенные бактерии. Чем больше мы оставляем органических веществ в почве, тем лучшие условия создаем для жизнедеятельности микроорганизмов. При этих процессах поглощается азот из воздуха и аккумулируется в почве. Тот порядок, при котором природа творила плодородие почвы, отвальное земледелие нарушило. А материал, из которого она творила, не исчерпался, он тот же. И это однолетние растения.

Почва просто не образовалась бы, если бы все растения, и однолетние, и многолетние, не имели свойства с излишком возвращать то, что они берут, оставлять больше, чем выносят.

Вот это и есть вклад почетного академика ВАСХНИЛ Т. С. Мальцева в разработку закона нарастающего плодородия. Практическим воплощением открытия Мальцева в земледелие стала безотвальная система обработки почвы. Известный партийный работник, публицист и потомственный хлебороб Ф. Т. Моргун оценивает ее так:

— Безотвальная система земледелия облегчает крестьянский труд физически и делает главной его творческую сторону. Тем самым она высвечивает поэзию хлебопашества. Ту поэзию, которую народ воспел в былинах, думах и песнях. Ту поэзию, которую чувствовали и простой крестьянин, и философ античной Греции, и такой гений, как Лев Николаевич Толстой, сказавший однажды, что его удивляет, как это люди лишают себя самого блаженного состояния, самых счастливых часов жизни — часов полевого труда.

Сам Терентий Семенович считает, что творить хлеб по-настоящему можно лишь тогда, когда принадлежишь ему всем сердцем, отдаешься всей душой, жизнью. Любовь к земле не приходит сама по себе, она начинается вроде бы с малого — с любви к своей семье, к своему дому, к селу, школе, а приводит к большому и великому — к осознанию любви к Родине и исполнению долга во имя Родины.

Когда его просят научить молодежь, причем молодежь уже взрослую, любить землю, любить сельский труд, он отвечает вопросом:

— Как же можно научить любить землю, труд на ней без занятий трудом с юных лет? Это похоже на то, чтобы попытаться научить людей плавать без воды.

Терентий Семенович рассказывал мне о любопытном случае. Однажды в село Мальцево прибыла очередная группа школьников-экскурсантов из разных областей. В местной школе уже много лет действует героико-патриотический клуб «Родная земля». На беседу в клуб ребята пригласили Терентия Семеновича. В конце встречи старый хлебороб сказал юношам и девушкам, что ему очень нравятся слова из одного хорошо известного им литературного произведения. И процитировал на память:

— «Да, хлебопашцы для меня всех почтеннее… Дай бог, чтобы все были хлебопашцы!»

— Кто писатель, какое произведение? — спросили ребята.

— Да Гоголь же, Николай Васильевич, его «Мертвые души»!. Небось, проходили?

— Проходили, — вздохнули ребята. — Чичикова знаем, Ноздрева, Собакевича. А про хлебопашцев ничего в программе нет.

— А почему же нет? Уж не потому ли, что прекрасные слова о хлебопашцах говорит «нетипичный» помещик Костанжогло? Да бог с ним, с Костанжогло, за ним надобно видеть Николая Васильевича Гоголя, великого русского патриота. Не он ли писал: «Общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила свой долг».

Эту заповедь не перестает внушать молодежи и Терентий Семенович Мальцев. Он озабочен не тем, чтобы каждый стал хлебопашцем. Зачем? Профессий много, все нужны и все важны. Но родина у человека одна, и земля у нас одна. О земле Мальцев пишет и говорит как о любимом и родном существе. Воспитать в молодежи благородство, любовь к родной земле, выучить молодых тому, чтобы они сумели сберечь речушку в своей деревне, чтобы вернули перепелов в хлеба и жаворонков в небо — вот главное.

«Где бы мы ни жили — в больших городах или малых селениях, — мы повсюду ощущаем могучую, сложную и напряженную жизнь нашей великой страны. И все нам дорого на нашей любимой земле — Бородинское поле, домик в Шушенском, Мамаев курган и та малая, не вошедшая в историю речушка, вокруг которой гнездится мое родное село, и тысячи таких же речушек и сел. Все взращивает в нас патриотов, великое и малое».