Возможны варианты...

Возможны варианты...

ЛЕКАРСТВО ДЛЯ ЗЕМЛИ

I

Была глубокая осень, уже зарядили холодные дожди. Но именно такую пору выбрал я для очередной поездки к Терентию Семеновичу Мальцеву: знать, дома будет беспокойный человек, в погожий-то день ищи его по полям.

В просторной рубленой избе Мальцева чисто, блестят янтарные полы, янтарем же отливает добротная, простая мебель. Ни ковров, ни заморских гарнитуров. Зато книг — половодье. Они в горнице, в сенцах и, как я уже знал, на чердаке, в сундуках и шкафах. Тысячи книг по самым разнообразным дисциплинам. Особенно много по земледелию, истории, философии. Все читанные хозяином не один раз. Среди них и написанные им самим.

Терентий Семенович пишет вроде о сроках сева и парах, системе земледелия и сортах пшеницы, а получается — о жизни, Родине, человеке.

«За долгие годы свои, оставаясь наедине с полем, мысли мои, направленные к малому пшеничному зернышку, неизменно уходят к величайшему зерну жизни — Человеку».

Пишет он просто и мудро, а потому увлекательно. Рассказывает еще лучше, часто за подкреплением своим словам обращаясь к книгам. Нужный факт или мысль он отыскивает в любой книге с такой точностью и быстротой, будто наизусть знает, что на какой странице написано. Я удивляюсь его памяти и спрашиваю, как ему удается помнить столь много, ведь годы уже не малые.

— А и скажу, я ведь за всю жизнь и рюмки не пригубил. И не куривал вовсе-то. Пагубное это дело, — высоким, резким голосом отвечает хозяин, по-уральски окая.

Разговаривая, он порой сидит на стуле, наклонясь вперед, к собеседнику, и свесив между колен руки, словно давая им отдохнуть. Они у него большие, разработанные долгим трудом. А порой неторопливо ходит по горнице в толстых вязаных носках. Одет он почти всегда одинаково: рубашка-косоворотка, подпоясанная ремнем, простенькие брюки. Сам седой, густобровый, лицо тонкое, загорелое. Взгляд живой, но не допытывающий, а понимающий, располагающий к откровенной беседе.

Жизнь Терентия Семеновича описана в многочисленных статьях и книгах, отображена в кинофильмах. Писал о нем и я не раз. Но сегодня речь не о биографии знаменитого хлебодара — о его дружбе с книгой, о пристрастном, требовательном отношении к слову сказанному и написанному, о его глубоко философском проникновении в тайны земли и сущность земледелия.

Когда у Мальцева спрашивают: «Чем занимаетесь, Терентий Семенович?» — он неизменно отвечает: «Хлебопашеством занимаюсь». Но с полным основанием мог бы добавить: «…книги пишу». На его счету без малого два десятка книг и брошюр, полторы сотни статей, изданных не только в нашей стране, но и за рубежом. И тут хочу вспомнить любопытный случай.

Однажды осенью, а было это чуть ли не треть века назад, не любивший и не умевший болеть Терентий Семенович слег-таки. Поместили его в одну из лучших столичных клиник, и тут-то курганского полевода разыскало письмо из Америки. Некий мистер Гаррет писал:

«…в «Нью-Йорк таймс» и в ряде наших журналов я узнал об успехе, которого Вы добились, используя в некоторой степени мысли Эдварда Х. Фолкнера, изложенные в его книге «Безумие пахаря»…»

Между тем Терентий Семенович этой книги и в глаза не видел, да и не мог видеть: к тому времени она в нашей стране еще не была переведена. Об этом курганский земледел написал своему американскому корреспонденту и попросил у него книгу Фолкнера, которую вскоре получил. Лишь тогда она была переведена и издана у нас в 1959 году. Нет, не от Фолкнера шел Мальцев. Он шел от отечественной науки, от своей собственной практики и создал свою, «мальцевскую систему земледелия». О ней, как и о самом ее авторе, написано немало. Еще Валентин Овечкин в 1954 году писал, что Мальцев — «кровный враг шаблона в сельскохозяйственной науке и практике, горячий поборник смелого творчества и разумной инициативы». И еще из Овечкина:

«Все, кому в борьбе за новое и прогрессивное в земледелии приходится сталкиваться с формалистами, рутинерами, любителями шаблонов, все, кому нужно набраться сил для этой борьбы, пусть обратятся мысленно к тому, что произошло в далеком зауральском колхозе «Заветы Ленина».

Что же произошло? Была найдена новая система земледелия, открыто немало новых истин древнейшей и благороднейшей профессии хлебороба.

Кому из нас не знакомы слова: «земля-кормилица», «родная земля», которая, как известно, и в горсти мила. Наше повседневное восприятие земли, той самой, что вот уже многие века самозабвенно служит нам и является всеобщим средоточием человеческого труда, можно сравнить лишь с отношением к собственному сердцу: его чувствуешь лишь тогда, когда оно болит. Но есть люди, которые понимают состояние земли постоянно, ежеминутно, всю жизнь беспокоятся о ее здоровье.

В наши дни к пяти известным факторам почвообразования — материнской горной породе, климату, растительности, рельефу, возрасту — прибавился шестой: хозяйственная деятельность человека, всемогущего господина всей ноосферы. Земля не безгранична. Гектар пашни так и останется гектаром на вечные времена. Карл Маркс указывал, что земля не поддается расширению, но это компенсируется тем, что при умелом и надлежащем землепользовании ее плодородие постоянно повышается. И тут велика роль шестого фактора. За ним — все возрастающий арсенал промышленности, но за ним же — уровень разумного отношения к полю. Он или рождает «сердечную боль земли», или находит лекарства от этой «боли».

Конечно, заглушить эту «боль» удается еще далеко не всегда. Пыльные бури в степях бушуют по-прежнему, ветры, дожди и талые воды ежегодно уносят десятки тонн почвы с гектара, если он не защищен от этих бед. С почвой безвозвратно уплывают и улетают питательные вещества, необходимые растению. Только вода смывает с полей страны полтора миллиарда тонн почвы в год. А вместе с ними — семьдесят пять миллионов тонн гумуса, который содержит тридцать миллионов тонн азота, фосфора, калия. Это равно мощности всей агрохимической промышленности страны. За послевоенные годы черноземы многих наших хлеборобских провинций потеряли треть своего гумуса. Во многих местах плодородный слой уменьшился на десять-пятнадцать сантиметров. Для восстановления этих потерь природе нужно затратить тысячи лет, ибо один сантиметр гумуса «зреет» полтора века.

Почти век назад буржуазными экономистами был выдвинут так называемый закон «убывающего плодородия». Согласно ему, к истощению земли приводят естественные условия, а вовсе не капиталистический способ производства, основанный на эксплуатации не только людей, но и природных богатств. Задолго до революции В. И. Ленин показал, что такого «закона» в природе не существует, что он выдуман для прикрытия антигуманной сути капиталистического общества, что социализм создаст благоприятные условия и для повышения плодородия почвы.

Прошли годы. Практика подтвердила пророческие слова Ленина: при социализме действует закон нарастающего плодородия. Но глубоких научных разработок и обоснований этого закона у нас до сих пор нет. Философия тут в большом долгу перед земледелием. Есть лишь подступы к пониманию этого закона, есть основа для его открытия, заложенная в практических и теоретических трудах Мальцева и его последователей. Глубоко символично, что подобную «целину» начал пахать советский крестьянин, человек, освобожденный социалистической революцией от угнетающей власти земли, ставший подлинным хозяином этой земли. Но вот вопрос: почему возможности имеют все, а реализуют их лишь единицы?

Академик В. Г. Афанасьев, главный редактор газеты «Правда», в своей книге «Человек в управлении обществом» отмечает, что мало иметь возможность работать по-новому, надо уметь и хотеть это делать. А сам Т. С. Мальцев в одной из своих статей, обращаясь к молодежи, пишет:

«Чтобы успешно решать жизненные задачи, следует преодолеть четыре «надо».

Надо знать. Это условие важное, но, я думаю, самое легкое. У нас много знающих, как следует и как не следует поступать. Есть агрономы, досконально изучившие науки. В мои молодые годы такой специалист сошел бы за профессора. Нельзя, конечно, сказать, что у нас излишек знаний, учиться полезно всем и всегда, но знать — это слишком мало.

Надо уметь. Это потруднее. Тут предполагается приобщение к жизни, потому что умение дается только практикой. На глаз или в уме навыка не приобретешь, следует руки приложить. Согласитесь, плох тот агроном, который вроде знает, как настроить плуг или сеялку, но сам этого не умеет. Уметь надо. Но и этого недостаточно.

Надо желать. То есть, быть глубоко заинтересованным. Иметь в жизни пламенную страсть. Но и она на пустом месте не загорается. Она возникает у того, кто связал свою жизнь со своим селом, своей бригадой, заводом, краем, республикой. У того, кто нашел свое место в строю.

Надо действовать. Я не раз встречал людей, которые дальше хотения не идут. Им кажется, что их действия ничего не изменят. В то же время я не раз убеждался в том, что, действуя, рано или поздно своего добьешься. Нельзя сидеть, сложа руки. Наше общее дело складывается из поступков каждого».

Велика наша Родина. Поля ее обширны. На все случаи, для всех зон одинаковых рецептов земледелия нет и быть не может. Одно бесспорно: гектар тому щедрее платит, кто трезво, критически мыслит, у кого к земле творческий подход. Терентий Семенович считает, что высокая агротехника, хороший сорт, обильные удобрения — все это объективные условия для получения отменного урожая и они все больше и больше входят в нашу жизнь, в труд земледельца. Славен тот, кто получил тучный колос. Но еще более славен тот, кто взял на этом месте два. И тут огромной созидающей силой выступают личные качества земледельца.

Терентий Семенович часто вспоминает своего односельчанина и однофамильца Пимена Ивановича Мальцева. Он погиб на фронте. Был простой колхозник, но в памяти у Терентия Семеновича остался как яркая и большая личность. Всегда Пимен Иванович работал добросовестно, весело и с задором. Он жил так, словно от него лично зависела судьба бригады, колхоза и всей страны. Терентий Семенович не раз и в разговорах и в статьях приводил слова замечательного русского агронома-публициста, автора широко известного сочинения «Письма из деревни» — Александра Николаевича Энгельгардта: «Не тот пахарь, который хорошо пашет, а тот, который любуется своей пахотой». Таким пахарем, от души любующимся своей работой, были Пимен Иванович Мальцев, таким же является и сам Терентий Семенович. Молодежи он завещает жить с открытой душой, быть высокограмотными и высоконравственными людьми.

Сам Мальцев знает, умеет, желает и действует. Он крестьянин по роду занятий — колхозный полевод; ученый по призванию — почетный академик ВАСХНИЛ. Философ по складу ума и души — его статьи и книги развивают еще далеко не сформировавшуюся философию земледелия.

Веками мечтали зауральские крестьяне о стопудовом урожае. Часто засухи становились непоправимой бедой. За ними следовал голод. В бесхлебье и Мальцев потерял троих своих детей. Тогда он дал клятву отца, хлебороба и гражданина: заставить землю рожать сполна, подобрать ключи к плодородию. И он исполнил эту клятву. Собственно, вся его жизнь была посвящена земле и хлебу. А ключ к ним дала ему философия.

Родился Терентий Семенович 29 октября 1895 года, здесь же, в Мальцево. Мать умерла, когда Терентию было всего два года, и в памяти сына она сохранилась как счастливое солнечное утро. Отец, человек добрый и работящий, был неграмотным и набожным, из старообрядцев-беспоповцев. Он и сына не пустил учиться, глубоко веря, что неграмотный крестьянин крепче держится за соху. А потому сейчас Терентий Семенович говорит:

«Я грамотный и неграмотный. Никаких отметок за учебу мне никто никогда не ставил. Занимался тем, чем увлекался. Знания математики, физики, химии не повредили бы, помогли бы лучше объяснить мою идею. Но мне помогала и помогает философия».

В восемь лет Терентий уже пахал, в пятнадцать управлялся в поле наравне со взрослыми. Азбуку одолел, как он говорит, самоуком, в тайне от отца. Отец, как ни бился на земле, много получить от нее не мог. Семья еле сводила концы с концами. «Почему плохо родит земля? Ведь работаем мы на ней изо всех сил и бога не гневим. Значит, одного старания мало. Что же еще надо?» — спрашивал себя Терентий, но ответа не находил.

С этими мыслями ушел он на первую мировую войну, где пробыл долгие четыре года, попал в плен.

В плену Мальцев понял многое: в лагере Кведлинбург широко развернули свою работу русские и немецкие коммунисты. И первого февраля 1920 года Мальцев вступил в русскую секцию коммунистической партии Германии. С тех пор он — коммунист.

Как вернулся в отчий дом, так вернулся и к матушке-земле. Правда, вначале был секретарем и председателем исполкома сельского Совета: шутка ли — самый грамотный человек в Мальцево, столько знает, столько видел, коммунист. Но молодого крестьянина манила земля. И каждый свободный час он отдавал ей, не зная ни выходных, ни праздников. «Чего это там немоляка-то опять на огороде колдует?» — любопытствовали соседи. Немолякой они звали Мальцева за то, что он был атеистом, не молился никакому богу, ни поповскому, ни беспоповскому.

В душе его жил иной «бог» — стремление к знаниям, поиск истины, страстное желание добраться до тех тайн природы, которые регулируют урожаи земли. Думал он о том, как семью кормить, а она у него была уже большая, дети пошли. А от этой мысли шел к иной — как кормить народ.

О своей опытнической работе написал он статью и послал ее в журнал «Колхозник». Статья попала к А. М. Горькому, который помогал журналу, как и многим изданиям, встать на ноги. Алексей Максимович с интересом прочел рассказ никому тогда не ведомого уральского полевода Мальцева и приписал в конце: «Вот как растут у нас люди, полезные Родине!» А в редакции журнала поняли, что Горький сделал необходимую статье добавку. Так с этой фразой и вышла в свет первая публикация Мальцева.

Ну, а сам он к тому времени уже четыре года был полеводом созданного в их селе колхоза «Заветы Ленина». Опытническую работу со своего индивидуального надела перенес на общественную землю, имел некоторые успехи, но постоянно стремился подойти к самой сути тайн урожая. За свое радение общему благу был поощрен односельчанами поездкой в Козлов к И. В. Мичурину. Цель командировки сформулировали так: «За познаниями в деле преобразования природы и выведения новых сортов, которые будут служить прокормлению трудового народа».

— Только после встречи с Мичуриным взял я в руки пинцет, — рассказывает Терентий Семенович. — И сразу к искомым тайнам стал поближе. Тогда-то начал овладевать и второй грамотой — азбукой марксизма-ленинизма.

Первая книга, к которой в поисках истины и мудрости обратился колхозный полевод-самоучка, был гениальный труд В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Вначале Мальцев, как он сам признает, ничего в ней не понял. Еще раз прочитал — мало добавилось ясности. Тогда раздобыл он философские словари и снова стал читать книгу. Так продолжалось до тех пор, пока не уяснил себе ленинских мыслей. Теперь чуть ли не наизусть знает эту книгу.

Однажды я в этом убедился, как говорится, воочию. Дело было ранней весной, незадолго до начала сева. Агрономы Челябинской области собрались на традиционное совещание, чтобы определить стратегию и тактику новой хлеборобской страды. Кстати, слово «агроном» в переводе означает «законодатель полей». Говорили о том, что и как будут делать, чтобы получить высокий урожай. И зачастую в речах проскакивали этакие победительные нотки: будто мать-природа уж так послушна, что исполнит все наши желания. На это совещание пригласили Терентия Семеновича.

Я наблюдал за Мальцевым, за его реакцией на выступления коллег. Слышу, просит он, чтобы принесли ему книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Заседали в сельскохозяйственном институте, а потому книгу доставили быстро. Взял ее Терентий Семенович и, когда предоставили ему слово, вышел с ней на трибуну. И говорить он стал не об агротехнике, а о философии.

— У меня всегда одна боль в душе, — сказал он, — как и у вас — о хлебе насущном. Его ведь требуется все больше и больше, а подобную задачу может решить только агроном-философ. Он должен глубоко постичь суть и тайны своей профессии на основе ясного понимания марксистско-ленинской философии. Он должен соизмерять свои задачи с задачами всего общества, он должен быть одновременно человеком рациональным и поэтичным — такова диалектика его профессии. Только по-настоящему поэтическая душа поймет глубины и сущность живой земли. И только трезвый рационалист возьмет от нее все возможное. Но не в противоборстве с природой, а в союзе с ней.

И Терентий Семенович, полистав книгу Ленина, безошибочно нашел то место, где говорится, что мы не умеем управлять природой, а потому должны поступать не вопреки ей, а на основе глубокого понимания ее законов.

До сих пор часто приходится слышать: «Так старались, такие были надежды, а природа подвела». Никого она не подводила. Это мы подводим сами себя, когда стремимся поступить ей наперекор, не учитывая ее особенностей, когда не готовы к засухе или дождю, к заморозкам или ураганам.

— Представьте себе шахматную доску со множеством полей-клеток, — рассуждает по этому поводу Мальцев. — За доской сидят двое: Человек и Природа. Белыми фигурами всегда играет Природа, за ней право первого хода, она определяет начало весны, приносит жару, холод, суховей, дожди, заморозки. И чтобы в этих условиях не проиграть, Человек должен уметь правильно ответить на любой ход Природы, даже самый коварный.

Говорят, жизнь прожить — не поле перейти. Но и поле перейти, как считает Терентий Семенович, не просто, если по земле идет хозяин: все еще тяжело достается людям хлеб. Много ума, души и смелости требует земля от хлебороба. Ведь вот и ему самому, прежде чем додуматься, что почву не нужно пахать, переворачивая пласт, пришлось перепахивать свои привычки и многие представления. А это труднее, чем землю. Добро бы еще — только себя перепахивать, а то еще и чужие представления предстояло изменить.

Впервые пшеницу без пахоты Мальцев посеял в своем колхозе в 1943 году. К тому времени были у него на сей счет кое-какие свои теоретические соображения, но не хватало духу применить их на практике. А тут как раз обстоятельства безысходные сложились: пахать было некому и не на чем. Все отдали фронту — и людей, и машины, и лошадей. Вот Терентий Семенович и решился проверить свою теорию на практике. На одном из полей провел поверхностную мелкую обработку почвы дисковыми лущильниками. И все.

Уже к тому времени у Мальцева не раз случались глубокие конфликты с теми, кто вел дело по накатанной колее шаблона. Урожаи чередовались с неурожаями. Успех приписывали большой организаторской работе руководителей хозяйств, а неуспех списывали на неблагоприятные погодные условия. Мальцев не соглашался с такой логикой. Он считал, что прежде всего виноваты люди, не умеющие погодные условия использовать во благо урожаю. Он все смелее отходил от традиционных агротехнических приемов и постоянно попадал в немилость администраторов от земли.

— Против установок идешь! — укоряли они его.

— Нет, против шаблона! — отвечал он и продолжал делать хлеб по-своему.

А потому и конфликты. Один из первых произошел незадолго до войны. Тогда Терентий Семенович пришел к выводу, что ранний сев для Зауралья негож. Надо выждать, когда взойдут сорняки, уничтожить их, приберечь в почве влагу для хлебов, а уж затем сеять. Но бытовала иная практика: «Сей в грязь — будешь князь». Мальцев все-таки нарушил сроки сева. И когда уже весь район отрапортовал об окончании весенней страды, в его колхозе к делу только-только приступили.

В местной газете появилась статья «Не в ладах с агротехникой». В ней колхозникам сельхозартели «Заветы Ленина» рекомендовалось исправить грубые ошибки своего полевода и призвать его к порядку. Однако осенью именно поля, где сеяли в сроки, определенные Мальцевым, дали стопудовые урожаи.

Но и этому аргументу не поверили: бывает, мол, а порядок все равно надо соблюдать. И так продолжалось каждый год. Мальцев — свое, шаблонщики — свое. Мальцев отвечает за свои выводы и поступки высоким урожаем, шаблонщики упрекают его в случайности успехов и грозят наказанием. Но сроки сева Терентий Семенович выдерживал свои. А уж когда он и от пахоты решил отказаться, тут его напрямую в саботаже уличать принялись: без хлеба, мол, решил оставить колхоз в такое грозное время, как война. Мальцев упросил: подождем до осени. Осенью — вновь его правда. Но и теперь ему легче не стало. Каждой весной — угрозы. Каждой осенью — кривые ухмылочки: случайные успехи.

И тогда Мальцев написал обо всем в Центральный Комитет партии. Умные люди разобрались в деле. Колхозу разрешили вести хлеборобство по своему разумению. Самого Терентия Семеновича в феврале 1947 года пригласили на Пленум ЦК и предложили выступить. И вот Мальцев на трибуне. Участники Пленума слушали его с большим вниманием. А когда речь зашла о подъеме земледелия в Зауралье, Мальцев заявил, что Курганской области нужно много техники, особенно тракторов, чтобы хорошо обрабатывать землю.

— А сколько нужно тракторов, товарищ Мальцев? — спросил И. В. Сталин.

— Пятьсот! — твердо ответил Мальцев, хотя незадолго до Пленума в Министерстве сельского хозяйства ему самые высокие руководители обещали в лучшем случае два-три десятка машин.

— А еще что нужно? — продолжал спрашивать И. В. Сталин.

— И на том спасибо, товарищ Сталин.

Сорок минут говорил на этом Пленуме Мальцев, хотя регламент позволял всего пятнадцать минут. А затем он принял участие в работе комиссии по подготовке решений Пленума. В них нашли отражение мальцевские идеи. Пленум рекомендовал в районах Сибири и Зауралья шире внедрять раннеспелые и позднеспелые сорта пшеницы, чтобы ослабить напряжение в период сева и уборки. Это радовало, как радовало и то, что в Курганскую область было направлено 500 тракторов. А сам Мальцев наконец-то получил возможность творчески трудиться. Отношение к нему резко изменилось. И даже был такой курьез.

Вызывают его как-то в высокую сельскохозяйственную инстанцию и намекают на то, что он такой известный ныне, уважаемый человек, а вот, поди ж ты, «незавершенный». Мальцев недоуменно отвечает, что завершенных людей в природе нет. Тогда ему разъясняют, что имели в виду: он до сих пор не Герой, а это не порядок. Предлагают: создай звено, отбери лучших колхозников, возьми лучшие земли, технику любую дадим. Но выдай рекорд — пусть на десятке гектаров, но по сорок центнеров, то есть — двести пятьдесят пудов! По тем временам такая урожайность — сказка. Но не согласился колхозный полевод. Земля вся моя, вся наша. Надо ее всю обихаживать, а не сливки слизывать. Да и что люди на это скажут, как им в глаза смотреть?

Звали его работать и в министерство, и в научно-исследовательский институт — отказался. Не место мне там, говорил. Я и в деревне-то своей и то только на своем краю могу жить.

О своей системе земледелия в марте 1949 года опубликовал он статью в местной газете. Называлась она довольно длинно: «Предположения относительно возможности ускорения и упрочения восстановления структуры почвы и ее плодородия». Но еще не скоро идеи Мальцева пробили себе дорогу в умы и души других земледельцев. Да только тут и то надо принять во внимание, что очень уж необычные вещи проповедовал зауральский полевод. В самом деле, предлагает сеять позже, а за Уралом лето и без того короткое — успеет ли в таком случае вызреть зерно? Рекомендует пахать пореже, раз в четыре-пять лет, да и то без отвала пласта, а как быть с сорняками? Задушат ведь хлеба!

Не так все просто в жизни. Не так-то легко передовому, новому, необычному пробить себе дорогу, победить привычное, устоявшееся, единственно, кажется, разумное, дедами завещанное…

Нет, прав Терентий Семенович, что прежде надо перепахать сознание. И он терпеливо, настойчиво делал это. Принимал в своем колхозе десятки делегаций, провел несколько республиканских и Всесоюзных семинаров, писал статьи и книги. Через четверть века, в 1974 году, газета «Советское Зауралье» опубликовала страницу «Опыт, ставший научной системой». Ее гвоздем стала вышеназванная статья Мальцева, перепечатанная без каких бы то ни было изменений. Выводы ее оставались прежними. Но практики уже учитывали их. Областная газета писала:

«Если четверть века назад стопудовые урожаи давали отдельные поля, то теперь все зерновое поле Зауралья одаривает таким урожаем».

Именно в сорок девятом году началась практическая жизнь безотвальной системы земледелия, мальцевской системы, которую американец мистер Гаррет принял за сколок с системы Эдварда Фолкнера. Но тогда Мальцев, как мы помним, о своем американском единомышленнике ничего не знал. Не знал он и о работах Овсинского, мысли которого тоже были «безумными»…

II

В самый разгар второй мировой войны в Соединенных Штатах вышла книга «Безумие пахаря», никому дотоле не известного фермера и агронома Эдварда Х. Фолкнера. Но далеко не всякий роман во всем мире читали с таким интересом и воспринимали так неоднозначно, как эту сугубо специальную агрономическую работу.

В период войны одной из самых жгучих проблем была проблема питания. Ее остроту ощущали, конечно, в разной степени, но все страны мира, в том числе и Америка, и ее соседка Канада. Для северо-американского континента это был еще и период залечивания ран земли, нанесенных ей небывалой в здешних местах ветровой эрозией. Пыльные бури тридцатых годов едва не сделали Канаду нищей, но ее спасло то, что украинские переселенцы вовремя вспомнили уроки своего соотечественника Ивана Евгеньевича Овсинского. Но об этом чуть позже.

В США пыльные бури были даже сильнее, чем в Канаде. Капитаны кораблей со своих мостиков наблюдали черные тучи пыли еще за сотни километров до материка. Похоже, тогда до Штатов идеи Овсинского не дошли даже из соседней Канады, и систему земледелия, очень похожую на систему Овсинского, в Штатах открыли самостоятельно. Сделал это именно Фолкнер.

Он писал:

«Естественно, вы считаете, что такое старое и такое фундаментальное искусство, как сельское хозяйство, развилось до степени высокого совершенства. По крайней мере, можно было бы ожидать, что оно ушло гораздо дальше такого нового искусства, как пользование электричеством. Однако история сельского хозяйства — это непрерывный ряд разочарований. Ни один народ никогда не доживал до решения проблемы земли, которую он истощил. Вместо этого люди бежали от этих проблем и начинали создавать такие же самые проблемы на новом месте».

Фолкнер получал от читателей тысячи писем со всего света. Это побудило его написать еще две книги: «Взгляд на предыдущее» (1947 год) и «Улучшение почвы» (1952 год). Эти книги уже не имели того бурного успеха, как «Безумие пахаря». Причина была очевидной: автор, по сути дела, повторял в них свою первую книгу.

Иногда в статьях о Фолкнере можно прочесть, что он был простым, не очень грамотным фермером, до всего дошел собственным умом и опытом, не имея специального образования. Это совсем не так. Эдвард Фолкнер был высокообразованным человеком, хорошо теоретически подготовленным специалистом сельского хозяйства с богатым практическим опытом. Он закончил сельскохозяйственный колледж и работал агрономом-консультантом, или, как говорят в Америке, окружным сельскохозяйственным агентом. Его задача — давать рекомендации фермерам округа. Если советы оправдывались, фермер оплачивал труд консультанта по обговоренной таксе, в зависимости от конечного результата полевой кампании. Если не оправдывались — не взыщи, оплаты не будет. Неплохая практика, не правда ли?!

Фолкнер жил и работал сначала в штате Кентукки, затем в штате Огайо. Здесь, в шестнадцати километрах от знаменитого озера Эри, он купил себе дом с небольшим участком бросовой земли. Она была замусорена строительным хламом, битыми кирпичами. Любой другой человек начал бы с того, что очистил, перепахал, удобрил эту землю. Фолкнер поступил совсем не так. Он лишь расчистил свой «удел». А дальше начались тут такие чудеса, что соседи сбегались посмотреть и посмеяться. В совершенно неподготовленную, даже не распаханную землю, обработав ее лишь дисковой бороной, новосел стал сажать рассаду томатов. «Напрасный труд, плодов не будет, все обречено на гибель», — говорили ему соседи.

Но новоявленный фермер имел на сей счет свои соображения. Незадолго перед тем в журнале «Сельский джентльмен» Фолкнер писал о том, что под овощные и огородные культуры почву лучше не пахать, достаточно обработать ее дисковыми боронами, заделывая растительные остатки культур в верхний слой почвы. Статья успеха не имела, на нее просто-напросто никто не обратил внимания. Министерство земледелия, к которому со своими предложениями обратился Фолкнер, вежливо их отклонило. Тогда он решил доказать свою правоту на практике, собственным трудом, собственным риском. И на первых порах получил одни насмешки соседей.

Но эти насмешки сменились удивлением, когда осенью овощная плантация Фолкнера дала плоды: крупные, необычайно яркие и очень сладкие. Фолкнер стал излагать соседям суть новой для них системы обработки почвы — без плуга. Главный ее тезис: «Беда останавливается там, где останавливается плуг».

Но ведь именно об этом, почти такими же словами говорил за полвека до Фолкнера русский агроном Овсинский!

В конце прошлого века неурожаи были довольно регулярным явлением для России. Тяжелые засухи три года подряд, с 1895-го по 1897-й, посещали даже хлебородную Украину. А в Гетмановке, что в Одесской губернии, никакой беды не было, будто всякая напасть обходила ее стороной. Да если бы только в Гетмановке! Тогда такое можно было бы принять за некое чудо. Но и в некоторых других имениях Бессарабии, Подолии, Черниговщины тоже не знали неурожаев. А причина была вот какая: в этих местах за землями доглядывал и обрабатывал их по своей особой системе один и тот же человек — Иван Евгеньевич Овсинский.

Выдающийся агроном своего времени Овсинский управлял имениями знатного украинского вельможи. До того жил и работал на Дальнем Востоке, бывал в Китае, где мог видеть и особые приемы обработки земли. На Украине он более десяти лет отрабатывал и внедрял свои приемы землепользования. Добивался отменных по тем временам успехов — с десятины получал по сто пятьдесят пудов зерна.

В 1898 году Овсинский выступил на съезде врачей и естествоиспытателей в Киеве с докладом о сущности своей системы. К тому времени Иван Евгеньевич написал книгу «Новая система земледелия», в которой подвел итог своим поискам и находкам. Книга несколько лет блуждала по издательствам, но никто не хотел ее печатать: столь необычные, даже странные мысли были в ней.

Овсинский напрочь отвергал пахоту, укоренившуюся в сознании многих поколений земледельцев в качестве абсолютно обязательного процесса любой страды. Он писал:

«Если бы мы захотели на погибель земледелия создать систему, затрудняющую извлечение питательных веществ из почвы, то нам не нужно было бы особенно трудиться над этой задачей: довольно было бы привести советы приверженцев глубокой вспашки, которые вопрос о бездействии питательных веществ в почве разрешили самым тщательным образом».

И далее следовала парадоксальная фраза Овсинского о том, что пушки Круппа принесли человечеству меньше вреда, чем фабрика плугов для глубокой вспашки.

Сейчас эту фразу повторяют на все лады. Но это сейчас, когда нужда заставила вспомнить хорошо забытое старое и принять его за абсолютно новое. А тогда речам и писаниям агронома-патриота никто не придавал должного значения.

Книга его — многострадальное произведение. И не только потому, что выстрадана многолетним трудом ученого и практика-новатора. Но и потому, что ее так трудно удалось издать. Но и даже изданная, она принесла своему автору немало горя. А вот Фолкнеру его книга принесла всемирную славу. Между тем, как я уже заметил, содержание, стиль, и тон этих двух книг почти идентичны. Судите сами, сравнив вышеприведенную цитату из Овсинского с небольшим извлечением из Фолкнера.

«Можно сказать с большой долей правды, что применение плуга практически уничтожило продуктивность наших почв. Свои ошибки мы часто оправдываем необходимостью. Однако пахота не может найти и такого оправдания. Прежде всего, нет никакой необходимости пахать. И большинство мероприятий, которые обычно следуют за пахотой, совершенно не нужны, если землю не пахали. Почву можно обрабатывать без бороны, без кольчатого катка, без обычного катка — без всех орудий, которые обычно используются после пахоты для подготовки почвы к севу. Единственным исключением является дисковая борона, которая применяется, чтобы возможно полнее заделать растительные остатки в поверхностный слой».

Таких совпадений мыслей и взглядов мы найдем у Фолкнера и Овсинского немало. Подчеркиваю и повторяю: дело не в приоритете — американец вряд ли был знаком с работами русского. Дело в том, что ищущая мысль многих передовых земледельцев шла по одному и тому же пути и натыкалась на одну и ту же стену — традицию. Ее надо было перепахать, чтобы не пахать землю. Но не всякому это удавалось. Даже счастливчику Фолкнеру не многое удалось — он сейчас довольно прочно забыт на своей родине. Вероятно, американцам еще предстоит его «открывать», а может быть, и не один раз, как мы открыли заново своего Овсинского, судьба книги которого сложилась вовсе не так, как судьба «Безумия пахаря».

Книга «Новая система земледелия», написанная И. Е. Овсинским приблизительно в 1893 году, как я уже говорил, лет пять не находила издателя: агрономические авторитеты, которым давали рукопись на рецензию, приговорили ее к смерти. Тогда Иван Евгеньевич издал ее на собственные средства, скромным тиражом и на… польском языке. Объясняется это последнее обстоятельство весьма просто: в друкарне некоего польского доброжелателя не было русских литер.

После этого работой Овсинского заинтересовался издатель С. В. Кульженко. Он-то и выпустил ее в 1899 году на русском языке. Через десять лет после кульженковского было еще одно издание, в Москве.

Доклад Овсинского в Киеве и последовавшее за ним издание книги «Новая система земледелия» привлекли к идеям агронома-новатора широкое внимание передовой сельскохозяйственной общественности. Отделение земледелия Киевского общества сельского хозяйства в целях проверки системы Овсинского постановило организовать коллективные опыты по ее испытанию, в первую очередь, на опытных полях и станциях. Была создана специальная комиссия для разработки программы этих испытаний. Но вскоре после их первого проведения последовала резкая критика системы в печати. И «помогли» этому нечистые на руку дельцы. Некий торговец сельскохозяйственными машинами Д. Калениченко массовым тиражом издал и бесплатно распространил во всех концах страны брошюру с обещаниями больших урожаев, если почва будет обрабатываться по системе Овсинского, но с помощью орудий, изготовленных на заводе Калениченко. Брошюра называлась крикливо: «Верный урожай ежегодно в триста и более пудов с десятины даже без дождя по новой системе Ив. Овсинского». Так зазывно вещал ловкий мошенник, расхваливая не саму даже «систему Ив. Овсинского», в которой совершенно не разобрался, а свою наспех сработанную продукцию, которую продавал по очень высокой цене. Мошенника в конце концов разоблачили, но его действия уже успели набить ему мошну и… опорочить Овсинского. Выбрасывая вон примитивную технику, земледельцы вместе с ней отказывались напрочь от системы Овсинского.

Но коль скоро была установлена вина ловкого торговца, решили еще раз проверить систему Овсинского. Уж больно заманчива она была! В 1909 году на Полотнянской и Полтавской сельскохозяйственных опытных станциях провели повторные опыты и вновь пришли к выводу, что… никакой системы нет! Есть лишь «удивительная путаница мыслей». Так писал, подводя итоги опытов, некий профессор С. Богданов. И если бы он один! Статей, которые утверждали, что идеи Овсинского на практике дискредитировали себя, было много. Ответить на них Иван Евгеньевич уже не мог ни словом, ни делом: он заболел и вскоре умер.

В чем же суть идей И. Е. Овсинского?

П е р в о е: не пахать землю, тем более — с отвалом, не травмировать почву, не разрушать ее структуру.

«Приверженцы глубокой пахоты оказываются бессильными в борьбе с засухой. Или же — обратное — почва, глубоко вспаханная, слишком намокает во время дождей, что тоже уменьшает урожай и часто даже губит его окончательно. Глубокая вспашка лишает возможности регулировать влагу в почве, вследствие чего ее приверженцы то смотрят со сложенными руками, как растения в глубоко вспаханной почве гниют от излишка дождей, то опять во время засухи стараются вызвать дождь удивительными средствами, например, зажиганием взрывчатых веществ в облаках, как это пробовали делать в Америке».

В т о р о е: землю обрабатывать на глубину до пяти сантиметров культиваторами, оставляя стерню, не трогая подземных ходов, образуемых корнями растений и червями, для проникновения туда воздуха и воды.

Овсинский тут исходил из предположения, что всякая почва в естественном состоянии, за немногими исключениями, пронизана корнями растений, ходами дождевых червей и т. д., вследствие чего она является воздухопроницаемой на значительную глубину и достаточно водопроницаемой. Он утверждал, что обычная вспашка, уничтожая в почве сеть каналов, обращает почву в однородную порошкообразную массу.

Совсем иное, мол, получается при рекомендуемой им поверхностной обработке почвы на глубину до пяти сантиметров: уничтожаются сорные растения и получается рыхлый покровный слой почвы, хорошо сохраняющий влагу. Корни же культурных растений, предпочитая уплотненную почву под этим верхним слоем, хорошо развиваются, и растения дают прекрасный урожай.