Брежневская партия. Советская держава в 1964-1985 годах

Что касается Н. В. Подгорного, то здесь мнения мемуаристов и историков разошлись. Одни из них, в частности Р. А. Медведев и И. Г. Земцов[100], уверяют, что новый пост позволил ему существенно укрепить свои позиции в высшем руководстве страны и получить пусть во многом формальный, но все же контроль за работой Совета Министров СССР, с главой которого «он имел частые разногласия ввиду разных взглядов на экономическую политику». Однако большинство авторов более обоснованно говорят о том, что, получив чисто церемониальный пост главы советского государства, Н. В. Подгорный окончательно потерял все остатки своего былого влияния в центральном партийном аппарате, где роль второго секретаря ЦК вновь перешла к М. А. Суслову, который по традиции вел все заседания Секретариата ЦК. Тем не менее сам Н. В. Подгорный продолжал необоснованно претендовать на равную власть в правящем «триумвирате», который пришел к власти в октябре 1964 года.

Кстати, в том же декабре 1965 года состоялось еще одно крайне важное кадровое назначение на пост начальника Управления делами ЦК КПСС, в ведении которого находилось все имущество и все денежные средства партии. Как уверяет Л. М. Млечин, А. Н. Шелепин настаивал, чтобы этот пост занял заместитель главы Управделами Грант Тигранович Григорян[101]. Однако по настоянию Л. И. Брежнева, поддержанного членами Политбюро, на этот пост был назначен его однокашник по Каменскому (Днепродзержинскому) металлургическому институту Сергей Георгиевич Павлов, который просидит в этом кресле вплоть до сентября 1983 года. Забегая вперед, скажем, что много позже, в октябре 1991 года, после запрета КПСС, он так же, как его преемник на этом посту, Николай Ефимович Кручина, уйдет из жизни таинственным образом, «случайно» выпав из окна своей цековской квартиры.

2. Обострение борьбы в верхних эшелонах власти в 1966–1970 гг

Январь 1966 года ознаменовался визитами двух партийно-государственных делегаций за рубеж. Первая в составе Л. И. Брежнева, министра иностранных дел А. А. Громыко, министра обороны Р. Я. Малиновского и Первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Д. А. Кунаева, носившая официальный характер, направилась в Улан-Батор на XV съезд Монгольской народно-революционной партии по личному приглашению ее вождя Юмжагийна Цэдэнбала. А вторая в составе А. Н. Шелепина, Д. Ф. Устинова и первого заместителя главкома РВСН генерал-полковника В. Ф. Толубко отправилась с секретной миссией в Ханой для переговоров с Хо Ши Мином по вопросам военного сотрудничества и военных поставок.

Как позднее вспоминал видный советский дипломат, который тогда был заведующим Отделом Юго-Восточной Азии МИД СССР, Михаил Степанович Капица[102], оба этих визита проходили на фоне оголтелой кампании в западных СМИ, которые чуть ли ни в ежедневном режиме «подбрасывали вымыслы о том, что А. Н. Шелепин намеревается отстранить Л. И. Брежнева от власти и стать во главе партии и государства». Вспоминая о тех давних событиях, он писал, что теперь ему «в голову приходит мысль, что эти одновременные поездки не были случайными. Л. И. Брежнев, который побаивался А. Н. Шелепина, не хотел оставлять его в Москве в период своего отсутствия», хорошо помня о том, как они вместе устраняли Н. С. Хрущева во время его отсутствия в Москве в злосчастном октябре 1964 года.

Между тем по пути из Ханоя в Москву шелепинская делегация сделала промежуточную остановку в Иркутске, чтобы подождать прилета из Улан-Батора брежневской делегации. Тогда-то состоялась знаменитая «вечеря», во время которой А. Н. Шелепин жаловался Л. И. Брежневу на то, «что на него, дескать, возводят напраслину, что он вовсе не стремится узурпировать власть и стать руководителем партии и государства, что он искренне поддерживал и поддерживает Леонида Ильича…».

На таком вполне благоприятном фоне как для самого Л. И. Брежнева, так и для всей его команды, началась непосредственная подготовка к XXIII съезду КПСС, решение о созыве которого было принято на сентябрьском Пленуме ЦК 1965 года. Однако совершенно неожиданно эта «идиллическая картина» была изрядно подпорчена двумя письмами на имя Первого секретаря, которые в историографии принято называть «Письмо 25-ти» и «Письмо 13-ти».

Первое «Письмо», датированное 14 февраля 1966 года и адресованное лично Л. И. Брежневу[103], было подписано действительными членами Академии Наук СССР, в частности пятью физиками — П. Л. Капицей, Л. А. Арцимовичем, М. А. Леонтовичем, А. Д. Сахаровым, И. Е. Таммом и двумя историками — С. Д. Сказкиным и И. М. Майским, семью членами Союза писателей СССР — К. Г. Паустовским, К. И. Чуковским, В. П. Некрасовым, В. Ф. Тендряковым, В. П. Катаевым, С. Н. Ростовским и Б. А. Слуцким, семью членами Союза театральных деятелей и Союза кинематографистов СССР — О. Н. Ефремовым, Г. А. Товстоноговым, И. М. Смоктуновским, М. М. Плисецкой, А. А. Поповым, М. И. Роммом и М. М. Хуциевым и четырьмя членами Союза художников СССР — П. Д. Кориным, Ю. И. Пименовым, С. А. Чуйковым и Б. М. Неменским.

Второе же «Письмо», датированное 25 марта 1966 года и адресованное Президиуму ЦК[104], было подписано двумя действительными членами АМН СССР — П. Ф. Здрадовским и В. М. Ждановым, четырьмя членами Академии Наук СССР — А. Н. Колмогоровым, Б. Л. Астауровым, А. И. Алихановым и И. Л. Кнунянцем, тремя членами Союза писателей СССР — С. С. Смирновым, И. Г. Эренбургом и В. Д. Дудинцевым, народным артистом СССР И. В. Ильинским, композитором В. И. Мурадели, кинорежиссером Г. Н. Чухраем и историком-большевиком И. М. Никифоровым.

Основной смысл этих откровенно провокационных и по сути истерических посланий, в которых содержался весь традиционный набор самых лживых и кондовых антисталинских хрущевских постулатов, состоял в том, что якобы в «последнее время в некоторых выступлениях и в статьях[105] (каких именно — совершенно не понятно — Е. С.) наметились тенденции, направленные на частичную или полную реабилитацию Сталина, на пересмотр решений XX и XXII съездов партии» и т. д. В связи с этим авторы посланий заявили о том, что любая реабилитация И. В. Сталина «приведет к двум расколам» — как «между КПСС и компартиями Запада», которые расценят это «как нашу капитуляция перед китайцами», так и «к серьезным расхождениям внутри советского общества», что вызовет «большое волнение среди интеллигенции», «серьезно осложнит обстановку среди молодежи» и «поставит под удар все достижения в области международного сотрудничества».

Позднее из «Записки» В. Е. Семичастного, направленной в ЦК КПСС[106], и мемуаров А. Д. Сахарова[107] стали известны ряд пикантных подробностей появления этих писем. Во-первых, инициатором и автором первого «Письма» стал известный публицист, член Союза писателей СССР Семен Николаевич Ростовский (он же Лейба Абрамович Хентов, он же Эрнст Генри[108]) — сотрудник Иностранного отдела ОГПУ-НКВД и Отдела международных связей (разведотдела) Исполкома Коминтерна, который с 1956 года, то есть с момента его основания, числился сотрудником Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) — тогда еще главного мозгового центра Международного отдела ЦК, первым главой которого был назначен микояновский свояк Анушаван Агафонович Арзуманян. Во-вторых, судя по всему, именно С. Н. Ростовский объезжал не только всех подписантов этого «Письма», но и ряд других персон, которые либо отказались его подписать (С. Т. Коненков, С. В. Образцов, Е. А. Евтушенко), либо дали согласие, но так и не подписали его (С. С. Шостакович), либо позднее все же подписали, но уже второе «Письмо» (А. Н. Колмогоров). В-третьих, автором второго «Письма», вероятнее всего, был тоже С. Н. Ростовский, и его появление на свет было напрямую связано с тем, что «Письмо 25-ти» уже было растиражировано за рубежом через корреспондентов ряда западных изданий. В-четвертых, как совершенно справедливо предположил академик А. Д. Сахаров, «инициатива нашего письма принадлежала не только Э. Генри, но и его влиятельным друзьям (где — в партийном аппарате, или в КГБ, или еще где-то)». По всей видимости, «влиятельные друзья» Э. Генри были и в КГБ СССР, и в ИМЭМО, и в обоих Международных отделах ЦК, которые возглавляли Ю. В. Андропов и Б. Н. Пономарев, где уже тогда стала концентрироваться целая когорта так называемых «внутрипартийных диссидентов».

Подобную версию высказал и такой очень проницательный исследователь, как профессор Д. О. Чураков, который, вполне резонно поставив ряд вопросов, в частности о «корявой» стилистике первого «Письма», якобы вышедшего из-под пера маститых литераторов, и о довольно странном составе подписантов, которые стояли на принципиально разных творческих, идеологических и даже нравственных позициях, в качестве гипотезы предположил, что некоторые рьяные «борцы с тоталитаризмом» согласились поставить свои автографы под этим «Письмом» только «на условиях прочных гарантий своей безопасности, полученных на самом верху»[109].

С большой долей вероятности можно предположить, что эти два послания буквально накануне февральского и мартовского Пленумов ЦК и партийного съезда появились вовсе не случайно. Брежневской команде важно было нанести мощный превентивный удар по шелепинской группе, члены которой во всей интеллигентской среде уже давно и прочно ассоциировались с именем И. В. Сталина и возвращением к жестким «сталинским порядкам». Косвенным, но очень веским доказательством нашего предположения является тот факт, что уже на самом партийном съезде один из видных членов шелепинской группировки, первый секретарь МГК КПСС Н. Г. Егорычев, который своим выступлением открывал съездовскую «дискуссию» по брежневскому докладу, крайне резко отреагировал на эти «Письма», прямо заявив, что «в последнее время стало модным, например, выискивать в политической жизни страны какие-то элементы так называемого «сталинизма», как жупелом пугать им общественность, особенно интеллигенцию. Мы говорим им: не выйдет, господа!»[110]. Хотя, надо признать, что целый ряд историков совершенно иначе охарактеризовали этот пассаж из речи лидера московских коммунистов. Так, профессор Р. Г. Пихоя почему-то оценил это заявление как «продолжение критики» И. В. Сталина, а профессор А. И. Вдовин, напротив, посчитал, что это выступление наиболее выпукло и ярко продемонстрировало «линию на отказ от дальнейших разоблачений ужасов сталинизма»[111].

Между тем накануне открытия XXIII съезда прошло заседание Президиума ЦК в расширенном составе[112], на котором разгорелись споры по многим принципиальным вопросам. Наибольшую активность в этом споре проявили А. Н. Шелепин, его главный оппонент М. А. Суслов, отвечавший за подготовку съезда, и отчасти А. Н. Косыгин. Как утверждают ряд авторов (Р. А. Медведев[113]), программа изменений, предложенная А. Н. Шелепиным, была во многом «противоречивой и демагогической», поскольку он призывал к борьбе против бюрократизма в партийном аппарате и ликвидации всех остатков пресловутой системы «пакетов», которая была восстановлена Н. С. Хрущевым в августе 1953 года; при этом отчитал А. Н. Косыгина за его предложение ликвидировать целый ряд отраслевых отделов ЦК, которое он оценил как «технократический уклон»; раскритиковал работу аппарата ЦК с творческой интеллигенцией, ряд видных представителей которой пошли по «неправильному пути» и т. д.

Президиум ЦК не поддержал позицию А. Н. Шелепина, но при этом так и не пришел к единодушному мнению по обсуждаемым вопросам. Поэтому было принято решение не выносить возникшие разногласия не только на съезд, но даже на Пленум ЦК, который состоялся за три дня до открытия съезда. Об этих разногласиях на самом Пленуме было сообщено лишь в самой общей форме. Л. И. Брежнев, выступивший с проектом доклада «Об отчете ЦК КПСС XXIII съезду КПСС»[114], отметил только то, что для более подробного обсуждения возникших разногласий уже нет времени, и поэтому на самом съезде члены и кандидаты в члены Президиума ЦК (кроме «триумвираторов» — Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина и Н. В. Подгорного и руководителей союзных республик — П. Е. Шелеста, В. В. Щербицкого, Ш. Р. Рашидова и В. П. Мжаванадзе) выступать не будут вообще[115].

Как бы то ни было, но совершенно правы те авторы, которые утверждают, что новый этап укрепления позиций как самого Л. И. Брежнева, так и всей его команды пришелся именно на XXIII съезд КПСС, который состоялся 29 марта — 8 апреля 1966 года. Он проходил по традиционному сценарию: в самом начале работы съезда с «Отчетным докладом ЦК» выступил Л. И. Брежнев, который в ритуальном ключе подтвердил верность прежнему партийному курсу, закрепленному на XX, XXI и XXII съездах КПСС, в Третьей партийной программе, нацеленной на дальнейшее строительство коммунистического общества, а также в решениях всех последних Пленумов ЦК, направленных на полное исправление «неоправданной перестройки партийного, советского и хозяйственного аппарата», «строгое соблюдение ленинских норм партийной жизни и принципов коллективности руководства». Затем с большим докладом о «Директивах XXIII съезда КПСС по пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1966–1970 годы» выступил А. Н. Косыгин, который особо подчеркнул, что все партийные, советские и хозяйственные органы «должны твердо и последовательно проводить новые принципы экономической политики, предусматривающие сочетание централизованного отраслевого управления с расширением прав союзных республик, усиление роли экономических методов в руководстве народным хозяйством, коренное улучшение планирования, расширение хозяйственной самостоятельности и инициативы предприятий, повышение их материальной заинтересованности в результатах своей деятельности».

В целом же, как считают целый ряд историков и мемуаристов (Г. А. Арбатов, С. Н. Семанов, Ю. В. Емельянов, Д. О. Чураков[116]), «бесцветный» XXIII съезд знаменовал собой победу «духа консервативного реформаторства», так как, с одной стороны, «вопреки требованиям сталинистов решения предыдущих съездов не были отменены», но, с другой стороны, «не было сделано ни одного шага вперед», хотя «само упоминание в официальных документах и речах XX и XXII съездов партии уже воспринималось как свидетельство того», что «антисталинская крепость» все еще не сдалась, что в то время «обрело важное символическое значение».

Принципиальным же новшеством стало «Постановление XXIII съезда КПСС о частичных изменениях в уставе КПСС», который был принят менее пяти лет назад. В частности, в новой редакции этого устава: 1) был исключен § 25 об обязательной ротации партийных кадров на всех уровнях, который с самого начала был встречен в штыки всей партийной номенклатурой; 2) изменена та часть § 39, где речь шла о создании отдельного Бюро ЦК КПСС по РСФСР; 3) принято решение, что текущую работу партии между Пленумами ЦК теперь будет осуществлять не Президиум, а, как и прежде, Политбюро ЦК; 4) вместо должности Первого секретаря ЦК КПСС вновь учреждается должность Генерального секретаря, который опять же, как в «старые добрые времена», будет избираться Пленумом ЦК.

Кстати, первым с предложением о восстановлении должности Генерального секретаря ЦК выступил не кто иной, как тот же, по выражению Л. И. Брежнева, «съездовский забойщик» Н. Г. Егорычев, который позднее в своих мемуарах объяснил свое тогдашнее предложение усилением «нажима на него», в том числе со стороны «близких к Брежневу людей» — сначала «секретаря ЦК КПУ В. Г. Комяхова, а затем и первого секретаря Алтайского крайкома партии А. В. Георгиева»[117].

В современной историографии (Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин, А. И. Вдовин[118]) уже давно бытует мнение, что восстановление должности Генерального секретаря и Политбюро ЦК КПСС стало неким доказательством победы просталинских настроений в новом руководстве страны. Однако думается, что этот расхожий штамп мало соответствует реальному положению вещей. Вероятнее всего, возвращение этих более привычных названий было вызвано двумя вполне житейскими обстоятельствами: во-первых, обычным человеческим тщеславием и горячим желанием брежневской группировки поднять авторитет нового «вождя» и, во-вторых, не менее горячим желанием нового руководства страны даже на уровне символических названий высшей партийной должности и высшего партийного органа покончить с проклятым наследием Н. С. Хрущева.

После выборов нового состава ЦК и завершения работы партийного съезда прошел организационный Пленум ЦК[119], на котором был узаконен новый персональный состав высших руководящих органов партии. Как и ожидалось, Генеральным секретарем ЦК был избран Л. И. Брежнев, а в состав Политбюро ЦК вновь, как и накануне съезда, вошли 11 членов: Л. И. Брежнев, Г. И. Воронов, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгин, К. Т. Мазуров, А. Я. Пельше, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, М. А. Суслов, А. Н. Шелепин и П. Е. Шелест. То есть расклад сил в Политбюро ЦК практически не изменился, поскольку брежневская команда пополнилась только за счет нового председателя восстановленного в своих правах Комитета партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС Арвида Яновича Пельше (1899–1983). Для Л. И. Брежнева было немаловажно, что именно этот человек, бывший до этого назначения Первым секретарем ЦК Компартии Латвии, стал новым олицетворением «совести партии». Дело в том, что он так же, как его предшественник Николай Михайлович Шверник (1888–1970), имел дореволюционный партийный стаж и принимал самое активное участие в событиях 1917 года, являясь членом Петроградского совета и делегатом VI съезда РСДРП(б).

Кандидатами в члены Политбюро ЦК были избраны восемь человек: В. В. Гришин, П. Н. Демичев, Д. А. Кунаев, П. М. Машеров, В. П. Мжаванадзе, Ш. Р. Рашидов, Д. Ф. Устинов и В. В. Щербицкий. Большинство из них были в этом статусе еще до проведения съезда, и только первые секретари ЦК Компартий Казахстана и Белоруссии стали новичками в высшем партийном органе.

Надо сказать, что ряд историков, в частности профессор Д. О. Чураков, говорят о том, что из 11 членов Политбюро ЦК «генсек мог рассчитывать на безусловную поддержку только троих: А. П. Кириленко, А. Я. Пельше и Д. С. Полянского», а в некоторых вопросах с генсеком «могли блокироваться М. А. Суслов, Ю. В. Андропов, а также потерявший прежнее влияние и поэтому нуждающийся в союзниках А. Н. Шелепин»[120]. Однако данная оценка, на наш взгляд, совершенно ошибочна.

Что касается Секретариата ЦК, то здесь никаких изменений не произошло и в его состав опять вошли те же 11 человек, включая Л. И. Брежнева. Почти все они, то есть Ю. В. Андропов, П. Н. Демичев, И. В. Капитонов, А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаков, Б. Н. Пономарев, А. П. Рудаков, М. А. Суслов и Д. Ф. Устинов, были «людьми» генсека. И только А. Н. Шелепин оказался в роли «белой вороны», потеряв всякую надежду сесть в кресло генсека. Кроме того, важным было и то обстоятельство, что после ухода Н. В. Подгорного на пост главы советского государства де-факто вторым секретарем ЦК вновь стал М. А. Суслов, который занимал эту должность в аппарате ЦК весь период брежневского правления, до самой своей смерти в конце января 1982 года.

Важным было и то, что в начале мая 1966 года решением Политбюро ЦК была ликвидирована Идеологическая комиссия ЦК, которая с начала 1965 года де-факто не работала. По крайней мере в РГАНИ, где хранится фонд этой комиссии, никаких протокольных документов о ее работе за этот период не сохранилось[121]. Между тем было очевидно, что это решение стало явным «реверансом» в сторону М. А. Суслова. Хотя, вопреки расхожей точке зрения, он пока что не вернул себе полный контроль за этой важной сферой в аппарате ЦК, поскольку во главе Отдела пропаганды и агитации ЦК находились два «шелепинца» — В. И. Степаков и А. Н. Яковлев.

Таким образом, XXIII съезд КПСС серьезно укрепил позиции Л. И. Брежнева и нанес мощный удар по позициям Н. В. Подгорного и А. Н. Шелепина, которые возлагали большие надежды на него. Теперь о временном характере власти генсека уже никто не помышлял, поскольку он блестяще обыграл своих ближайших конкурентов в борьбе за власть. Кстати, это отчетливо видно из анализа рабочей записи заседания Политбюро, которое состоялось 16 мая 1966 года, где были четко распределены обязанности между всеми секретарями ЦК[122]. Согласно принятому решению, на Л. И. Брежнева возлагалось руководство работой Политбюро и «в целом» Секретариатом ЦК, на М. А. Суслова — внешнеполитические вопросы и работа с загранкадрами, на А. Н. Шелепина — вопросы плановых и финансовых органов, легкой и пищевой промышленности, торговли и бытового обслуживания, на А. П. Кириленко — вопросы машиностроения, капитального строительства, транспорта и связи, на Ф. Д. Кулакова — вопросы сельского хозяйства, на Д. Ф. Устинова — вопросы оборонной и химической промышленности, на А. П. Рудакова — вопросы тяжелой промышленности, на И. В. Капитонова — вопросы организационно-партийной работы, на П. Н. Демичева — вопросы пропаганды, культуры, науки и учебных заведений, на Б. Н. Пономарева — вопросы связей с компартиями буржуазных стран и на Ю. В. Андропова — вопросы связей с компартиями социалистических стран. Причем в дальнейшем отдельных решений о таком распределении обязанностей между секретарями ЦК приниматься больше не будет. Только в конце апреля 1976 года Л. И. Брежнев внесет на Политбюро ЦК предложение о «некоторых организационных вопросах работы Политбюро и Секретариата ЦК», где были зафиксированы те «служебные обязанности», которые уже де-факто выполняли все секретари ЦК.

Еще одной аппаратной победой новоиспеченного генсека стало воссоздание союзного Министерства охраны общественного порядка СССР, на которое были возложены функции бывшего МВД СССР, упраздненного еще в мае 1960 года. Тогда по инициативе Н. С. Хрущева все его функции, в том числе борьба с преступностью, были переданы республиканским министерствам, включая МВД РСФСР, главой которого был назначен заместитель председателя КГБ СССР генерал В. С. Тикунов. Как уверяют ряд авторов (Л. М. Млечин[123]), он очень не хотел идти на работу в систему МВД, но на этом переходе жестко настоял А. Н. Шелепин, который опасался, что «главным милиционером» страны может стать его предшественник на посту председателя КГБ СССР генерал армии И. А. Серов, которого Н. С. Хрущев помилует и вернет из опалы.

Спустя шесть лет решение о ликвидации общесоюзного министерства было отменено и 26 июля 1966 года Н. В. Подгорный и М. П. Георгадзе подписали Указ Президиума Верховного Совета «О создании союзно-республиканского Министерства охраны общественного порядка СССР». Главой возрожденного ведомства был вновь назначен В. С. Тикунов, однако через пару месяцев его задвинули на незначительный пост в аппарате ЦК и министром МООП СССР стал генерал-лейтенант Николай Анисимович Щелоков, который в то время занимал пост второго секретаря ЦК Компартии Молдавии.

Кстати, судя по мемуарам В. Е. Семичастного[124], он и А. Н. Шелепин очень активно выступили против этого назначения, и первоначально Л. И. Брежнев «дал задний ход». Однако затем при активной поддержке Н. В. Подгорного все же продавил своего очередного земляка и давнего сослуживца на этот пост. С новым министром он подружился еще в довоенный период, когда тот в 1938–1941 годах сначала возглавлял один из районов Днепропетровска, а затем и его горисполком. Позднее они не раз пересекались по службе и в Киеве, и в Кишиневе, где Н. А. Щелоков работал в аппарате ЦК КП(б)У, а затем и в Совете Министров Молдавской ССР. И потому его перевод в Москву стал вполне закономерным шагом, предпринятым Л. И. Брежневым для укрепления своих позиций в высшем руководстве страны. Это прекрасно сознавали и все его «оппоненты», поэтому В. Е. Семичастный уже в начале 1967 года вторично попытался убедить генсека отменить данное решение. Однако Л. И. Брежнев, заручившись поддержкой большинства членов Политбюро, в том числе и Г. И. Воронова, который первоначально ратовал за кандидатуру В. С. Тикунова, был непреклонен, и в результате Н. А. Щелоков проработает на посту главы МООП-МВД СССР[125] до конца жизни своего «патрона» и будет снят со своей должности только в конце ноября 1982 года, когда к высшей власти прорвется Ю. В. Андропов и Ко.

В. С. Тикунов же, которому Л. И. Брежнев клятвенно обещал пост первого заместителя министра, «остался с носом», ибо он никак не мог доверить такую важную должность откровенному «шелепинцу». В результате, отказавшись от поста заместителя председателя Комитета народного контроля СССР, предложенного ему бывшим сослуживцем по Отделу административных органов ЦК генералом Н. И. Савинкиным, он более полугода просидел без работы и только в марте 1967 года был назначен на смехотворный пост заместителя председателя Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС, а спустя два года и вовсе «задвинут» советником-посланником в Румынию.

Между тем еще в начале июня 1966 года от острого сердечного приступа скончался секретарь ЦК по тяжелой промышленности Александр Петрович Рудаков, который одновременно с 1954 года возглавлял Отдел тяжелой промышленности ЦК. Эта потеря стала столь неожиданной для всех членов высшего руководства, что ему не сразу нашли замену. Только в ноябре 1966 года этот ключевой пост занял Михаил Сергеевич Соломенцев, который всего два года назад был избран на пост первого секретаря Ростовского обкома партии. Судя по воспоминаниям М. С. Соломенцева[126], первый разговор о его переезде в Москву состоялся с Л. И. Брежневым еще в конце сентября, когда генсек по дороге на отдых в Сочи заехал в Ростов и на перроне местного вокзала сообщил ему, что «на Политбюро рассматривается его кандидатура» на место А. П. Рудакова. М. С. Соломенцев с очень большой неохотой встретил эту новость и попросил не отзывать его на работу в Москву, поскольку он втянулся в новую работу и уже «прикипел душой» к ростовской земле.

Напомню, что в Ростов его перевели из Алма-Аты по просьбе Д. А. Кунаева еще в конце ноября 1964 года, поскольку в тамошней парторганизации возник непримиримый конфликт между первыми секретарями городского и сельского обкомов Г. Д. Нероновым и В. В. Скрябиным, который не смогли потушить даже П. Н. Демичев и М. А. Суслов. Теперь же, после воссоздания единого обкома, ситуация там поправилась, и Л. И. Брежнев решил перевести М. С. Соломенцева на работу в Москву. Они познакомились еще в середине 1950-х годов, когда первый занял пост секретаря ЦК по оборонке, а второй возглавил Челябинский совнархоз, а затем Карагандинский обком, где как раз завершалось возведение одного из крупнейших гигантов советской индустрии — Карагандинского металлургического комбината. Именно этот опыт руководства двумя ключевыми промышленными регионами страны, возможно, и дал основание Л. И. Брежневу поставить вопрос о переводе М. С. Соломенцева в Москву для работы в ЦК.

Сразу после ноябрьских праздников он был вызван на Старую площадь, где генсек лично вручил ему решение Политбюро о назначении его заведующим Отделом тяжелой промышленности ЦК. А буквально через месяц, в середине декабря 1966 года, на очередном Пленуме ЦК он уже был избран и секретарем ЦК по тяжелой промышленности. Тогда же по его рекомендации первым секретарем Ростовского обкома партии был назначен председатель облисполкома Иван Афанасьевич Бондаренко, которому всего полгода назад стукнуло 40 лет.

Тогда же, в начале ноября 1966 года, состоялась поездка Л. И. Брежнева в Грузинскую ССР, в ходе которой он должен был произнести торжественную речь в связи с вручением республике ордена Ленина. Как уверяет академик Г. А. Арбатов[127], именно вокруг этой речи и развернулась «одна из самых острых схваток», в которых ему лично довелось участвовать. По его словам, «первоначальный вариант этой речи» был подготовлен помощником генсека В. А. Голиковым, заведующим Отделом науки и учебных заведений С. П. Трапезниковым и их грузинскими друзьями. Он «представлял собой совершенно бессовестную попытку возвеличить Сталина и снова провозгласить его великим вождем». Получив этот текст, Л. И. Брежнев передал его «на экспертизу» другому своему помощнику — Г. Э. Цуканову, который, сразу оценив, какой якобы скандал может вызвать эта речь, попросил Г. А. Арбатова «дать развернутые замечания», что он и сделал вечером того же дня. А утром следующего дня его пригласили к Л. И. Брежневу, где он нарисовал генсеку и «случайно» приглашенному в его кабинет Ю. В. Андропову самую безрадостную картину вселенского скандала, способного вызвать чуть ли не кризис во всем мировом коммунистическом движении. Он стал нажимать на то, что, дескать, в таком случае, во-первых, придется менять лидеров ПОРП и ВСРП В. Гомулку и Я. Кадара, которые сами стали жертвами «сталинской тирании», во-вторых, объясняться с европейским компартиями, прежде всего французской и итальянской, давно вставшими на рельсы «еврокоммунизма», и, в-третьих, объяснять всей партии и обществу, почему всего несколько лет назад многие нынешние вожди типа М. А. Суслова, Н. В. Подгорного, А. Н. Шелепина и В. П. Мжаванадзе поносили И. В. Сталина на чем свет стоит. В результате Л. И. Брежнев испугался, дал задний ход и поручил Ю. В. Андропову, Г. Э. Цуканову и Г. А. Арбатову подготовить новый вариант его речи, в котором имя И. В. Сталина было упомянуто всего один раз, и то в той только части, где говорилось об истории революционного движения в Закавказье.

Между тем в середине ноября 1966 года неожиданно скончался один из самых активных участников антихрущевского «заговора» — глава Президиума Верховного Совета РСФСР Николай Григорьевич Игнатов, очень рассчитывавший вернуться на вершины власти, откуда он был низвергнут Н. С. Хрущевым еще в 1961 году. Однако члены «коллективного руководства», прекрасно знавшие непомерные амбиции Н. Г. Игнатова и его крутой нрав, и не думали этого делать. Поэтому последние два года Николай Григорьевич очень сильно сдал и практически не работал. Тем не менее «товарищи по партии» приняли решение достойно проводить его в последний путь, и урна с его прахом была захоронена в Кремлевской стене за Мавзолеем В. И. Ленина.

19 декабря 1966 года Л. И. Брежневу исполнилось 60 лет. Как утверждает П. Е. Шелест, накануне юбилея его коллеги по Политбюро и Секретариату ЦК скинулись на подарок «от товарищей по работе» и приняли решение наградить его второй Звездой Героя Социалистического труда, поскольку такое правило для кремлевских юбиляров было установлено еще Н. С. Хрущевым в конце 1950-х годов. Однако Л. И. Брежнева подобная оценка его «скромного труда» явно не устроила, и он буквально «уломал» Н. В. Подгорного и других членов высшего руководства удостоить его Звезды Героя Советского Союза[128], которая в брежневской наградной копилке станет первой…

Кстати, как свидетельствует тот же П. Е. Шелест, всего через неделю после брежневского юбилея в Киев на несколько дней приехал Н. В. Подгорный, который, в одной из личных бесед высказав «возмущение по поводу поведения Брежнева», как-то «мимоходом сказал, что больше надо ориентироваться на А. Шелепина и Д. Полянского, возможно, и на А. Кириленко, но последний неустойчивый человек, очень мнительный, далеко не лишен подхалимства», но в целом «вести себя во всех отношениях надо очень осмотрительно и осторожно». Сам же Л. И. Брежнев довольно ревностно отнесся к этому визиту «президента» страны и по несколько раз на дню названивал в Киев, детально расспрашивая все подробности его пребывания на Украине.

Между тем уже в начале следующего года начался очередной виток борьбы между «брежневцами» и «шелепинцами». Как свидетельствует А. И. Микоян[129], в начале 1967 года «совершенно неожиданно» для него «группировка Шелепина» обратилась с предложением «принять участие в их борьбе против группировки Брежнева». Эту весточку «старому лису», который сохранил свое членство в ЦК и в Президиуме Верховного Совета СССР, принес его младший сын, кандидат исторических наук Серго Микоян, который тогда был научным сотрудником ИМЭМО, где новым директором уже стал Николай Николаевич Иноземцев[130]. Однако он отказался от этого предложения, сославшись на то, что «это вопрос политический», поэтому «шелепинская группировка» должна поставить его на Пленуме ЦК, сформулировать свои «претензии» к генсеку и представить «свою программу действий».

Возможно, именно это предложение, о котором Л. И. Брежнев узнал по своим каналам (мы поговорим о них чуть позже), стало той «последней каплей», которая заставила его начать расправу с «комсомольцами». Первой жертвой этой расправы стал генеральный директор ТАСС Дмитрий Петрович Горюнов, который крепко подружился с А. Н. Шелепиным еще в свою бытность главным редактором «Комсомольской правды» в 1950–1957 годах. Однако поводом для его отставки стала все-таки не эта дружба, а продолжение прежних контактов с опальным хрущевским зятем Алексеем Ивановичем Аджубеем. В результате Д. П. Горюнов поехал советским послом в Кению, где ее первый президент Джомо Кениата встал на путь строительства «африканского социализма». А новым генеральным директором ТАСС был назначен бывший заместитель главы союзного МИДа, советский посол в Пекине Сергей Георгиевич Лапин, который уже давно числился в команде нового генсека.

Второй жертвой брежневской расправы стал председатель КГБ, который не первый год конфликтовал с генсеком. Как уверяют многие авторы, видимым предлогом для его отставки стало бегство за рубеж дочери И. В. Сталина Светланы Аллилуевой, которая в конце декабря 1966 года, выехав в Индию на похороны своего гражданского супруга Браджеша Сингха, отказалась вернуться домой. В начале марта 1967 года, получив из рук советского посла И. А. Бенедиктова свой загранпаспорт, она явилась в американское посольство в Дели и попросила у посла Ч. Боулса предоставить ей политическое убежище в США. Как уверяет В. Е. Семичастный[131], ее отъезд в Индию с ним никогда не обсуждался, на эту тему с ней беседовал только с А. Н. Косыгин, после чего он получил выписку из решения Политбюро ЦК от 4 ноября 1966 года, где было прямо сказано: «Поручить тов. Семичастному выделить двух работников для поездки с ней (С. И. Аллилуевой — Е. С.) в Индию».

Однако непосредственным поводом для отставки В. Е. Семичастного стало не само бегство С. И. Аллилуевой за рубеж, а публикация ее книги «Двадцать писем к другу» в США, которая в отредактированном варианте вышла в мае 1967 года. Как пишет В. Е. Семичастный, в недрах КГБ тогда был разработан контрплан публикации подлинной рукописи С. И. Аллилуевой, которая якобы хранилась в сейфе одного из швейцарских банков. Этот план он докладывал на заседании Политбюро 18 мая 1967 года. Однако это предложение вызвало резкое неудовольствие у ряда членов высшего руководства, особенно у Н. В. Подгорного. Когда этот вопрос был исчерпан и по нему приняли решение «изучить это дело дополнительно», Л. И. Брежнев совершенно неожиданно для В. Е. Семичастного попросил его задержаться и заявил, что он, Н. В. Подгорный, А. Н. Косыгин и М. А. Суслов вносят предложение «освободить товарища Семичастного от занимаемой должности председателя КГБ». Сказав о том, что руководство страны не имеет к нему никаких претензий, он тут же заявил о необходимости «приблизить Комитет госбезопасности к ЦК» и в связи с этим обстоятельством «рекомендовать на эту должность тов. Андропова». Этот брежневский пассаж вызвал естественный взрыв эмоций у В. Е. Семичастного, на который так же резко, а в ряде случаев и грубо отреагировали П. Е. Шелест, П. М. Машеров, Н. В. Подгорный и В. П. Мжаванадзе. Столь неловкую ситуацию попытался сгладить А. Н. Косыгин, который правдиво изложил всю историю с бегством С. И. Аллилуевой. Однако вопрос уже был предрешен, Л. И. Брежнев тут же свернул «дискуссию» и Политбюро ЦК приняло решение о назначении Ю. В. Андропова новым председателем КГБ СССР. Причем, что любопытно, через несколько дней Политбюро приняло специальное решение «сохранить за тов. Андроповым Ю. В. материально-бытовое обеспечение и медицинское обслуживание, которым он пользовался как секретарь ЦК КПСС»[132].

Кстати, Л. И. Брежнев совершенно не случайно столь стремительно провел это решение в жизнь. Дело в том, что после возвращения в Москву из рабочей поездки в Берлин и в Карловы Вары, где он провел срочные консультации с В. Ульбрихтом и А. Новотным, А. Н. Шелепин, вошедший в состав брежневской делегации вместо М. А. Суслова, сразу слег в больницу для операции острого аппендицита, а посему не смог присутствовать на этом заседании Политбюро и выступить в защиту близкого соратника и друга.

Вечером того же дня, не дожидаясь выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР о новом главе КГБ, на Лубянку прибыла Комиссия Политбюро ЦК в составе А. П. Кириленко, А. Я. Пельше, К. Т. Мазурова и Ю. В. Андропова, которая в спешном порядке приняла дела у прежнего руководителя ведомства. Что касается В. Е. Семичастного, то его дальнейшая судьба была решена еще до заседания Политбюро ЦК. По итогам приватного разговора Л. И. Брежнева с П. Е. Шелестом под него специально учредили пост еще одного, третьего, первого заместителя председателя Совета Министров Украинской ССР. Хотя первоначально сам П. Е. Шелест предлагал сделать его первым секретарем Кировоградского обкома КПУ вместо Н. К. Кириченко, который еще в апреле отбыл на аналогичный пост в Крымский обком. Однако Л. И. Брежнев крайне нервозно отклонил это предложение[133].

Напомню, что Л. И. Брежнев давно «подбирался» к должности председателя КГБ. Первоначально он намеревался назначить главой этого ведомства своего земляка Николая Романовича Миронова, но его гибель в октябре 1964 года спутала ему все карты. Начался долгий поиск новой кандидатуры, и в конце концов он остановил свой выбор на фигуре Ю. В. Андропова. Почему именно на нем — не вполне ясно до сих пор, хотя можно предположить, что в течение многих лет именно он через генерала Е. П. Питовранова, который возглавлял 4-е (секретно-политическое) Управление, а затем и Высшую школу КГБ СССР, информировал Л. И. Брежнева о ситуации в этом ведомстве. Существует также версия, высказанная Р. А. Медведевым[134], что инициатива с назначением Ю. В. Андропова принадлежала М. А. Суслову, который таким образом хотел убрать из Секретариата ЦК наиболее сильную фигуру, которая со временем могла составить ему вполне реальную конкуренцию в центральном партийном аппарате.

Косвенно эту точку зрения отчасти поддержал и другой известный историк — профессор Д. О. Чураков[135]. Он обратил внимание на то, что в тот период из-под пера Ю. В. Андропова вышло несколько документов и публикаций, в том числе редакционная статья в газете «Правда» от 6 декабря 1964 года, которые здорово попахивали надоевшим реформаторством и воспринимались большей частью руководства страны, прежде всего М. А. Сусловым, «исключительно в качестве ереси и крамолы». И действительно, целый ряд андроповских идей, в том числе о необходимости смелее внедрять современные методы руководства экономикой, поощрения идей самоуправления общественных организаций, ограничения властных полномочий партийных комитетов, которые должны заниматься общим политическим руководством, а не вмешиваться в принятие текущих управленческих решений, и прекращения крайне обременительной для советской экономики гонки вооружений, вынудили его «конкурентов» убрать Ю. В. Андропова из Секретариата ЦК.

Что касается реальных причин отставки В. Е. Семичастного, то, помимо его известных конфликтов с генсеком, в том числе относительно поведения его дочери Галины Леонидовны Брежневой, о чем он писал в своих мемуарах, была еще одна чрезвычайная причина, на которую особо обратили внимание Д. О. Чураков, оценивший ее как «важнейшее политическое событие, переполошившее «днепропетровцев», особенно самого Л. И. Брежнева»[136]. Дело в том, что еще в середине сентября 1965 года чекисты арестовали двух ранее никому не известных заурядных «бумагомарак» — А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля, которые, будучи перепуганными насмерть, проснувшись утром в своей камере, вряд ли еще понимали, что стали мировыми знаменитостями. По нынешним временам предъявленные им обвинения были смехотворны. Но тогда они такими не казались не только им самим, но и самому Л. И. Брежневу. По сути, арест А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля стал беспрецедентным во всей советской истории, поскольку он не был согласован с высшим партийным руководством и генсек был поставлен перед свершившемся фактом. Однако существовавшая со времен В. И. Ленина и И. В. Сталина практика подобных арестов предусматривала обязательную санкцию высших партийных органов, хотя бы даже формальную. Поэтому такой «подарок» накануне XXIII съезда, на котором Л. И. Брежнев планировал ощутимо укрепить свою власть, явно не вписывался в сценарий предстоящего брежневского бенефиса. Генсек сразу уразумел, что сталинцы создали крайне опасный прецедент, и теперь у любого мог возникнуть соблазн действовать в обход первого лица в партии. Поэтому, воспользовавшись первым же удобным случаем, Л. И. Брежнев и убрал крайне опасного шефа КГБ, поставив на этот пост предсказуемого и подконтрольного Ю. В. Андропова.

Между тем, как пишет В. М. Легостаев, работавший семь лет помощником секретаря ЦК, а затем и члена Политбюро Е. К. Лигачева[137], решение о выдвижении Ю. В. Андропова на работу в КГБ «было изначально политически порочным, поскольку не было продиктовано реальными нуждами обеспечения государственной безопасности», а «явилось результатом политического торга участников триумвирата друг с другом». По его мнению, вероятные причины этого назначения состояли в том, что:

— во-первых, у Ю. В. Андропова не сложились отношения с А. Н. Косыгиным, который относился к нему с «явным предубеждением», о чем открыто писал и один из ближайших андроповских соратников — генерал армии В. А. Крючков, особо подчеркнувший в своих мемуарах, что «не следует думать, что в основе их конфликта лежали лишь политические разногласия», поскольку, «по наблюдениям многих товарищей, для их отношений была характерна и какая-то личная несовместимость»[138]. Точно таким же образом складывались отношения Ю. В. Андропова с «нахрапистым» Н. В. Подгорным, которому явно претила показная «интеллигентность» нового главы КГБ. Кроме того, с явным подозрением к Ю. В. Андропову относились и другие члены Политбюро ЦК, в частности М. А. Суслов и А. П. Кириленко;

— во-вторых, еще в конце 1966 года Ю. В. Андропов, уже давно страдавший почечной недостаточностью, тяжело заболел, и состояние его здоровья стало таковым, что ряд кремлевских эскулапов поставили вопрос о его досрочном уходе на пенсию по инвалидности. Однако академик Е. М. Тареев и профессор Е. И. Чазов убедили руководство страны, что эта мера будет преждевременной и Ю. В. Андропов в состоянии полноценно работать, невзирая на свою тяжелую болезнь почек. Это заключение врачей было крайне важно для Л. И. Брежнева, который, с одной стороны, подсадил своего выдвиженца на крючок угрозы «инвалидной пенсии», а с другой стороны, решил еще один крайне важный кадровый вопрос. В январе 1967 года он настоял[139] на том, чтобы во главе всей кремлевской медицины, то есть 4-го Главного управления при Минздраве СССР, встал не близкий к А. Н. Шелепину профессор Ю. Г. Антонов, а молодой директор Института клинической кардиологии профессор Е. И. Чазов, ставший вскоре доверенным агентом шефа КГБ, который был в курсе многих самых сокровенных тайн всех членов высшего руководства страны и их ближайшего семейного круга, что в умелых руках могло стать «смертельным оружием» в борьбе за власть;

— в-третьих, определенные пропагандистские выгоды сулило и «еврейство» Ю. В. Андропова, что «страховало шефа КГБ от слишком лютых нападок со стороны западных СМИ, поскольку, как справедливо подметил М. С. Горбачев, «они своих в обиду не дают».

При этом следует отметить и тот хорошо известный факт, что, памятуя о роли, которую сыграл КГБ в свержении Н. С. Хрущева, Л. И. Брежнев окружил Ю. В. Андропова «верными друзьями». Практически все авторы (Р. Г. Пихоя, Р. А. Медведев, Б. В. Соколов, С. Н. Семанов, М. С. Восленский[140]) называют двух персонажей из так называемого «молдавско-днепропетровского клана» — Семена Кузьмича Цвигуна и Георгия Карповича Цинева. Первый был знаком с Л. И. Брежневым еще со времен его работы в Кишиневе, где в бытность того Первым секретарем ЦК КП(б) Молдавии он был начальником 2-го отдела, а затем и заместителем председателя республиканского МГБ. А второй познакомился и подружился с Л. И. Брежневым и того раньше — еще в довоенные годы, когда он в 1939–1941 годах работал заведующим отделом Днепропетровского обкома, а затем и вторым секретарем Днепропетровского горкома партии. При этом заметим, что вопреки ходячей байке, запущенной фантазером Р. А. Медведевым[141], генерал армии С. К. Цвигун не был свояком генсека, так как супругу Леонида Ильича звали Виктория Петровна Брежнева (в девичестве Денисова), а супругу Семена Кузьмича — Роза Михайловна Цвигун (в девичестве Ермольева). Хотя, по свидетельству дочери одного из брежневских помощников, а затем и секретаря ЦК К. В. Русакова[142], которая поделилась данной информацией с автором этой книги, жены С. К. Цвигуна и Г. К. Цинева были ближайшими подругами супруги Генерального секретаря. При этом академик Е. И. Чазов писал о том, что сами генералы не очень ладили между собой, а «Андропов, понимая всю ситуацию, уважал и ценил Цинева» и был «весьма равнодушным и снисходительным к Цвигуну»[143].

Уже 23 мая 1967 года генерал-майор С. К. Цвигун, занимавший тогда пост председателя КГБ Азербайджанской ССР, был переведен в Москву и назначен заместителем главы общесоюзного КГБ. А месяцем позже, 24 июня, генерал-лейтенант Г. К. Цинев пересел из кресла начальника 3-го Управления (военная контрразведка) в кресло главы более престижного 2-го Главного управления (контрразведка) КГБ СССР. Причем пост начальника 3-го Управления занял циневский выдвиженец[144] генерал-майор Виталий Васильевич Федорчук, который стал третьим брежневским соглядатаем в окружении нового главы КГБ СССР. Наконец, как считает тот же Л. М. Млечин, четвертым «человеком» генсека в окружении Ю. В. Андропова стал начальник 7-го Управления (наружное наблюдение) генерал-майор Виктор Иванович Алидин, который познакомился с будущим генсеком еще в 1947 году, когда работал в Киеве инспектором ЦК КП(б)У.

Можно также предположить, что еще одно креатурой Л. И. Брежнева должен был стать Виктор Михайлович Чебриков, который в конце июля 1967 года с должности второго секретаря Днепропетровского обкома партии был переведен в Москву и назначен на должность начальника Управления кадров КГБ СССР. Однако в реальности этого не случилось, поскольку он, формально будучи членом «днепропетровского клана», довольно быстро стал доверенным лицом Ю. В. Андропова и в 1968 году был назначен заместителем главы КГБ СССР. При этом надо подчеркнуть, что все пятеро назначенцев практически сразу вошли в состав Коллегии КГБ, а в конце ноября 1967 года С. К. Цвигун, повышенный в звании до генерал-лейтенанта, стал уже первым председателем КГБ СССР.

Как ни странно, но из аппарата ЦК на работу в КГБ СССР Ю. В. Андропов пригласил только двух человек — своего многолетнего помощника Владимира Александровича Крючкова, который в июле 1967 года возглавил Секретариат главы КГБ и вскоре получил погоны генерал-майора, и Георгия Хосроевича Шахназарова, который, напротив, отказался от генеральских погон и остался работать в ЦК, где со временем стал рядовым, а затем и первым заместителем заведующего тем же «андроповским» Отделом ЦК, проработав там уже под руководством К. В. Русакова, К. Ф. Катушева и В. А. Медведева более 20 лет, вплоть до конца февраля 1988 года, когда он перешел на должность помощника Генерального секретаря, то есть М. С. Горбачева.

Что касается самого этого Отдела, то новым главой этой структуры в аппарате ЦК по рекомендации Ю. В. Андропова стал его первый заместитель Константин Викторович Русаков, которого еще в конце 1963 года он «вытащил» с посольской работы в Улан-Баторе и назначил своим заместителем. Правда, до марта 1968 года он числился только в статусе врио, поскольку Л. И. Брежнев предполагал сделать К. В. Русакова своим помощником. Однако уже в марте 1968 года генсек все же решил утвердить его полноправным заведующим Отделом по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран, поскольку К. В. Русаков свободно владел польским и немецким языками.

Здесь не лишним будет заметить, что месяцем раньше аналогичная смена власти произошла и в Министерстве обороны СССР. Дело в том, что в самом конце марта 1967 года от рака поджелудочной железы скончался один из самых выдающихся советских полководцев маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский (1898–1967), который с октября 1957 года занимал пост министра обороны СССР. Как уверяет Р. А. Медведев, сам Л. И. Брежнев, который в ноябре 1964 года возглавил Совет обороны СССР, хотел видеть новым министром обороны своего давнего соратника Дмитрия Федоровича Устинова, носившего погоны генерал-полковника еще с ноября 1944 года. Однако ряд членов Политбюро и особенно военная верхушка воспротивились этому желанию генсека[145].

В результате новым главой военного ведомства страны был назначен еще один выдающийся советский полководец маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко, который с июля 1960 года занимал пост первого заместителя министра обороны и главкома ОВС ОВД. Ряд современных авторов (В. М. Легостаев[146]) связали это назначение, как и назначение Ю. В. Андропова, с явным «усилением восточноевропейского направления советской внешней политики». Однако думается, что этот вывод во многом «притянут за уши». Назначение А. А. Гречко состоялось прежде всего потому, что он в прямом смысле бок о бок с Л. И. Брежневым прошел почти всю войну, от тяжелейших оборонительных сражений и боев на Украине и Кавказе до освобождения Чехословакии, и они хорошо знали друг друга целую четверть века.

Понятно, что назначение нового министра обороны неизбежно повлекло ряд крупных перестановок в самом военном ведомстве. В том же апреле 1967 года первыми заместителями министра были назначены командующий войсками Киевского военного округа маршал Советского Союза Иван Игнатьевич Якубовский, который в начале июля возглавил и Главкомат ОВС ОВД, и генерал армии Сергей Леонидович Соколов, который пересел в новое кресло с должности командующего войсками Ленинградского военного округа. Тогда же «простым» заместителем министра был назначен еще один командующий округом, на сей раз Дальневосточным, генерал армии Иван Григорьевич Павловский, который уже в ноябре 1967 года возглавил и воссозданный Главкомат Сухопутных войск, ликвидированный Н. С. Хрущевым во время проведения очередной армейской «реформы» в июле 1964 года. Кстати, генерал И. Г. Павловский, как и маршал А. А. Гречко, был знаком с Л. И. Брежневым еще с военной поры, когда он, будучи командиром 328-й стрелковой дивизии, вместе с ним участвовал в Новороссийско-Таманской и Житомирско-Бердичевской наступательных операциях.

Между тем уже в конце июня 1967 года на очередном Пленуме ЦК Ю. В. Андропов был избран кандидатом в члены Политбюро. Данное решение серьезно повысило статус нового главы КГБ, поскольку впервые со времен Л. П. Берии он вновь стал политической фигурой. Все его предшественники на этом посту — генерал армии И. А. Серов, А. Н. Шелепин и генерал-полковник В. С. Семичастный — при всей их «близости» к Н. С. Хрущеву не удостаивались такой чести, поскольку Первый секретарь ЦК панически боялся превращения хозяина Лубянки в значимую политическую фигуру. Однако Л. И. Брежнев по каким-то сугубо личным соображениям пресек эту хрущевскую традицию, вероятно, надеясь на то, что Ю. В. Андропов правильно оценит данное решение и будет с еще большим рвением «верой и правдой» служить лично ему. Вполне возможно, как предположил В. М. Легостаев, это было связано и с тем, чтобы вывести Ю. В. Андропова из прямого подчинения А. Н. Косыгина, который в то время набрал значительный политический вес и мог реально контролировать главу КГБ, поскольку вплоть до июля 1978 года этот властный орган имел приставку «при Совете Министров СССР».

При этом маршал А. А. Гречко в состав Политбюро ЦК так и не вошел. Почему Л. И. Брежнев не рискнул ввести главу военного ведомства в состав высшего партийного ареопага — не вполне ясно до сих пор. Например, тот же В. М. Легостаев высказал предположение, что таким своеобразным шагом он хотел «унизить» военных и сделать опорой своей власти тайную полицию, а не военное ведомство. Однако, на наш взгляд, все обстояло куда как проще. Во-первых, памятуя печальный опыт с Г. К. Жуковым, он не хотел «наступать на одни и те же грабли». А, во-вторых, конечно, маршал А. А. Гречко, в отличие от того же Ю. В. Андропова, не обладал даже малейшим опытом партийно-политической работы, а посему его присутствие в Политбюро ЦК в то время представлялось многим его членам, в том числе и Л. И. Брежневу, излишним.

Кстати, на том же Пленуме ЦК закатилась блестящая политическая карьера еще одного видного члена «шелепинской группы» — Первого секретаря МГК КПСС Николая Григорьевича Егорычева. Обстоятельства его неожиданной отставки, которые выглядят как настоящий детектив, в постперестроечное время стали достоянием широкой общественности, в том числе благодаря его мемуарам[147].

Кстати, как уверяет сам Н. Г. Егорычев, первая попытка сместить его с поста Первого секретаря МГК КПСС была предпринята Л. И. Брежневым вскоре после окончания XXIII съезда, когда он предложил ему перейти на работу в МИД СССР — на должность первого заместителя министра. Однако он отказался от этого довольно странного предложения, а Л. И. Брежнев не стал настаивать на своем предложении.

Но уже в следующем году ситуация резко изменилась. Предыстория его падения с политического Олимпа была такова. В начале апреля 1967 года секретарь ЦК и заведующий Международным отделом Борис Николаевич Пономарев неожиданно вызвал к себе на Старую площадь Н. Г. Егорычева и предложил ему возглавить партийную делегацию в Египет. Состоявшийся визит оставил тревожное впечатление у Н. Г. Егорычева, и не только потому что из-за болезни президента Г. А. Насера переговоры пришлось вести с его вице-президентом Али Сабри. Главная тревога состояла в том, что, во-первых, по его мнению, там до сих не был решен вопрос «кто — кого», а во-вторых, явно присутствовал скрытый конфликт между элитным офицерским корпусом, костяк которого составляла феодальная верхушка, и основной армейской массой, плохо обученной и довольно озлобленной по отношению к своим командирам. Вернувшись в Москву, Н. Г. Егорычев сразу отправил в ЦК обстоятельную «Записку» и просился на прием к Л. И. Брежневу. Однако ни он, ни другие члены Политбюро и Секретариата ЦК не пожелали его выслушать.

Между тем буквально через месяц на Ближнем Востоке вспыхнула так называемая «Шестидневная война» между Израилем и коалицией арабских государств, где первую скрипку играли Египет, Сирия и Иордания, которая продолжалась с 5 по 10 июня 1967 года. Во время этой скоротечной войны израильская армия нанесла сокрушительный удар по противной стороне и оккупировала Синайский полуостров и сектор Газа, принадлежавшие Египту, Голанские высоты, которые принадлежали Сирии, и Западный берег реки Иордан, входивший в состав Королевства Иордания. Кроме того, в руки израильской стороны попало немало трофейной военной техники советского производства, которую Москва активно поставляла Каиру, Дамаску и Амману.

В этой ситуации Москва, де-факто отвечавшая за обороноспособность своих арабских союзников, разорвала дипотношения с Израилем, а Политбюро ЦК впервые вынесло на Пленум ЦК обсуждение международной обстановки. Этот Пленум состоялся 20–21 июня 1967 года и в его повестке дня значились два вопроса, в том числе «О политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке»[148]. Как уверяет Н. Г. Егорычев, ему никто не предлагал выступать на Пленуме, но, учитывая сложившуюся обстановку, он решил подготовиться и попросить слова. Текст своего выступления он показал очень ограниченному кругу лиц, в том числе своей супруге Софии Ефимовне Егорычевой, которая активно отговаривала мужа от этого выступления, но он ее не послушал.

Как и предполагалось, работа Пленума ЦК началась с доклада Л. И. Брежнева «О политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке». Прения по докладу открыл Первый секретарь ЦК КПУ П. Е. Шелест, вслед за которым выступили Первый секретарь ЦК КПКаз Д. А. Кунаев и глава ВЦСПС В. В. Гришин, которые, как и генсек, одобрили действия высшего руководства страны по обузданию израильской агрессии, затронули вопросы всплеска сионизма среди отдельных советских граждан, необходимость «еще большего повышения бдительности, обороноспособности и боеготовности советских Вооруженных сил» и т. д. В этом же русле собирался выступить и Н. Г. Егорычев. Однако в своем выступлении, помимо аналогичных дежурных фраз и положений, он неожиданно для всех заявил о том, что его как члена Военного совета Московского округа ПВО весьма беспокоит «недостаточная надежность противовоздушной обороны столицы», «ее моральное старение» и «затягивание с созданием новой системы ПВО Москвы». Кроме того, он прямо заявил о том, что «волевые решения, принимавшиеся в области обороны до октябрьского Пленума ЦК, нанесли известный урон Вооруженным силам СССР, особенно авиации, флоту и в какой-то мере мотомеханизированным частям». Как утверждает сам Н. Г. Егорычев, при подготовке выступления он включил в свой текст имена руководителей ВПК, генеральных конструкторов и высокопоставленных военных, ответственных за такое положение вещей. Но накануне выступления он вычеркнул все эти фамилии, включая Л. И. Брежнева и Д. Ф. Устинова. Однако все сразу поняли, о ком идет речь, поскольку первый долгие годы возглавлял Военную комиссию ЦК, а второй курировал весь оборонный комплекс в Совете Министров СССР.

Первоначально никто из членов ЦК так и не понял, выступал ли глава московских коммунистов по собственной инициативе, или же его речь была согласована с самим генсеком. Поэтому многие участники Пленума, в том числе московские «цекисты» В. Я. Павлов, В. Ф. Промыслов, П. А. Воронина и Р. Ф. Дементьева, а также «хитрейшая лиса» А. И. Микоян с восторгом говорили о его замечательном, «по-настоящему ленинском» выступлении. Однако уже на следующий день, когда Н. Г. Егорычев пришел на второе заседание Пленума ЦК, он «почувствовал, что отношение ко мне со стороны вчерашних слушателей переменилось». Их обрабатывали всю ночь, в том числе секретарь ЦК по оборонке генерал-полковник Д. Ф. Устинов, принявший упоминание о «не в меру ретивых исполнителях хрущевской воли» на свой счет.

Сначала с критикой в адрес Н. Г. Егорычева выступил Первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Р. Рашидов, за которым «гурьбой пошли» все остальные первые секретари, в том числе ЦК КП Азербайджана В. Ю. Ахундов, ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе, ЦК КП Латвии А. Э. Восс, Краснодарского крайкома Г. С. Золотухин, Горьковского обкома К. Ф. Катушев и другие. А довершил эту экзекуцию сам Л. И. Брежнев, который обвинил главу столичных коммунистов в некомпетентности и в отсутствии самокритики.

Как позднее признавался А. Н. Яковлев[149], который занимал тогда пост первого заместителя главы Отдела пропаганды и агитации ЦК, «он сидел и переживал за Егорычева и ждал речей в его поддержку, но их не последовало», поскольку «его предали». Правда, этот упрек г-н А. Н. Яковлев должен был адресовать прежде всего «себе любимому», поскольку он сам же признался в том, что «в кулуарах, еще до начала Пленума», к нему подошел Н. Г. Егорычев и сказал: «Сегодня буду резко говорить о военных, которых опекает Брежнев». Но А. Н. Яковлев «не советовал выступать на эту тему, сказав ему, что аудитория еще не готова к такому повороту событий»… Что же касается имен других «предателей», о которых пишет автор данных «неполживых» мемуаров, то их таинственные имяреки по сию пору остались тайной за семью печатями. Хотя еще один современник тех событий, известный историк С. Н. Семанов, в своей книге «Брежнев. Правитель “золотого века”», ссылаясь на «отдаленных свидетелей», утверждает, что за выступлением Н. Г. Егорычева стояли именно «шелепинцы», которые, задумав нанести «удар по Брежневу», обещали его поддержать, но «струсили или не сумели»[150].

Сразу после окончания Пленума ЦК у Н. Г. Егорычева состоялся неприятный разговор с Л. И. Брежневым, по итогам которого он написал ему следующее заявление: «Генеральному секретарю ЦК КПСС тов. Брежневу Л. И. В связи с тем, что на июньском Пленуме Центрального Комитета партии моя позиция получила осуждение двух членов Политбюро и двух кандидатов в члены Политбюро, я не считаю себя вправе оставаться в должности Первого секретаря Московского городского комитета партии. Согласен на любую работу». Л. И. Брежнев был готов к подобному развитию событий, о чем предельно ярко свидетельствуют как дневниковые записки П. Е. Шелеста[151], с которым он обсуждал эту отставку, так и брежневская реплика в разговоре с самим Н. Г. Егорычевым, когда он заявил ему, что «Капитонов уже занимается поиском подходящей работы для него»[152].

Утром 27 июня 1967 года состоялось закрытое заседание Бюро МГК КПСС, на котором все выступавшие, в том числе второй секретарь МГК В. Я. Павлов, секретарь МГК Р. Ф. Дементьева, первый секретарь Бауманского райкома П. А. Воронина и глава Московского совета профсоюзов В. И. Крестьянинов, раскритиковали своего уже бывшего начальника, обвинив его в самоуправстве и «политической незрелости». А днем того же дня состоялся организационный Пленум МГК КПСС, на котором присутствовали М. А. Суслов, И. В. Капитонов и В. В. Гришин. Они проинформировали собравшихся о добровольной отставке Н. Г. Егорычева и о том, что ЦК «рекомендует» избрать Первым секретарем Московской парторганизации Виктора Васильевича Гришина. Никаких прений по этому вопросу не проводили, хотя у Н. Г. Егорычева была заготовлена речь, в которой он хотел поведать о том, «почему в сложившихся условиях он не может оставаться Первым секретарем МГК».

Как вспоминал сам В. В. Гришин, предложение перейти из ВЦСПС, которым он руководил 11 лет, на работу в МГК сделал ему сам Л. И. Брежнев в своем рабочем кабинете на Старой площади. В ходе состоявшегося разговора В. В. Гришин не стал, как это было принято, «просить оставить» его на прежней работе и тут же «дал свое согласие на переход в МГК КПСС»[153], где он проработает более 18 лет, вплоть до конца декабря 1985 года. Почему Л. И. Брежнев остановил свой выбор на В. В. Гришине — не вполне ясно. Но, вероятно, это было связано с целым рядом обстоятельств. Во-первых, он немало лет проработал в Московском регионе на партийном поприще, в том числе четыре года в качестве второго секретаря Московского обкома партии. Во-вторых, более шести лет он являлся кандидатом в члены Президиума Политбюро ЦК, что де-факто превращало лидера московских коммунистов в значимую политическую фигуру. В-третьих, при всей своей жесткости к подчиненным он был всегда предельно лоялен к своему начальству и вежлив в отношениях со всеми коллегами по высшим коридорам власти. В-четвертых, среди секретарского корпуса МГК не нашлось подходящей кандидатуры, тем более что второй секретарь Московского горкома партии Василий Яковлевич Павлов, предавший своего патрона, начинал свою карьеру под началом того же А. Н. Шелепина как секретарь, а затем и второй секретарь МГК ВЛКСМ в 1952–1956 годах. Наконец, в-пятых, Л. И. Брежневу надо было освободить пост председателя ВЦСПС с тем, чтобы переместить на эту должность секретаря ЦК А. Н. Шелепина и при любом удобном случае убрать его из аппарата ЦК. Дело в том, что именно тогда их отношения резко обострились, особенно когда на одном из заседаний Политбюро А. Н. Шелепин резко раскритиковал работу министра сельского хозяйства СССР В. В. Мацкевича и потребовал снять его с этой должности. Л. И. Брежнев, который лично курировал «борьбу за хлеб», воспринял это крайне болезненно и прямо заявил «Железному Шурику», что расценил его предложение как «личный выпад» против него[154].

Что касается Н. Г. Егорычева, то сразу после своей отставки он был назначен заместителем Ивана Флегонтовича Синицына, бывшего главой Министерства тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР. На этом посту он проработает до апреля 1970 года, а затем перейдет на дипломатическую работу и на долгие 14 лет уедет советским послом в Данию.

Тем временем в начале июля 1967 года, когда А. Н. Шелепин приехал на очередное заседание Политбюро, помощник генсека неожиданно попросил его зайти в рабочий кабинет своего шефа, где, помимо самого Л. И. Брежнева, находился М. А. Суслов. В самом начале беседы генсек заявил, что существует острая потребность «укрепить профсоюзы» и в связи с этим обстоятельством «есть предложение освободить» А. Н. Шелепина от обязанностей секретаря ЦК и «направить на работу в ВЦСПС»[155]. Он не стал вступать в полемику и выяснять причину такого решения, ответив на это предложение, что «никогда себе работы не выбирал», но и «ни от какой работы не отказывался», чем, по сути, подписал себе приговор. После окончания беседы Л. И. Брежнев и М. А. Суслов, который за всю беседу ни проронил ни слова, поднялись и вместе с А. Н. Шелепиным перешли в соседнюю комнату, где уже собрались все остальные члены Политбюро и Секретариата ЦК. Не откладывая «дело в долгий ящик», генсек тут же сообщил собравшимся, что они с М. А. Сусловым вносят предложение рекомендовать А. Н. Шелепина на пост председателя ВЦСПС, а вопрос о его членстве в Секретариате ЦК отложить до ближайшего Пленума ЦК. Понятно, что данное предложение было принято единогласно, и уже 11 июля 1967 года состоялся XIII Пленум Всесоюзного Центрального Совета профессиональных союзов, на котором по предложению М. А. Суслова А. Н. Шелепин единогласно был избран новым председателем ВЦСПС.

Надо сказать, что ряд осведомленных мемуаристов (Н. Н. Месяцев[156]) не без резона полагают, что М. А. Суслов вовсе не случайно принимал активное участие во всех этих «кадровых» событиях. Именно он, а также «будь здоров какой костолом» А. П. Кириленко по поручению Л. И. Брежнева «постепенно и вытащили из-под Шелепина все властные структуры».

Очередной, на сей раз самый ощутимый и болезненный «удар колокола» по всей «комсомольской группировке» прозвучал 26 сентября 1967 года, когда на очередном Пленуме ЦК, где обсуждались три доклада — Л. И. Брежнева, главы Госплана СССР Н. К. Байбакова и министра финансов СССР В. Ф. Гарбузова («О мерах по дальнейшему повышению благосостояния советского народа», «О проектах Государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1968 г. и планов развития народного хозяйства СССР на 1969–1970 гг.» и «О проекте Государственного бюджета СССР на 1968 год»), — А. Н. Шелепин был выведен из состава Секретариата ЦК[157]. Между тем, как свидетельствует П. Е. Шелест[158], даже после этого Л. И. Брежнев продолжал с очень большим опасением относиться к А. Н. Шелепину и ко всем его контактам, особенно с В. Е. Семичастным, у которого при упоминании имени генсека «по всему его телу проходил ток высокого напряжения». Гораздо позднее о том же говорил и Л. М. Замятин, который вспоминал, что вскоре после своего назначения Гендиректором ТАСС у него состоялся приватный разговор с Л. И. Брежневым, в ходе которого тот «объяснил ему», что «всех идеологов, которые окружали Шелепина, мы отослали за рубеж или в другие места, но сейчас он ищет новых людей на идеологическом фронте, формирует новую команду. Он не бросил своих идей, мне это не нравится, и мы с этим покончим»[159].

Кстати, по иронии судьбы буквально за два дня до самого Пленума ЦК, решившего судьбу «сталиниста» А. Н. Шелепина, в интеллигентской тусовке получил довольно широкое хождение очередной антисталинский фолиант «От оставшихся в живых детей коммунистов, необоснованно репрессированных Сталиным», под которым стояли подписи 40 чад «жертв политических репрессий», в том числе П. И. Якира, А. В. Антонова-Овсеенко, Ю. Н. Ларина-Бухарина, З. Л. Серебряковой, А. Г. Бокия и С. К. Радека. Помимо традиционной псевдоисторической лабуды, в сем послании абсолютно лживо утверждалось, что якобы «в настоящее время с трибун, в печати, по радио и телевидению всячески пропагандируются «заслуги» И. В. Сталина», что де-факто «является политическим пересмотром решений XX и XXII съездов КПСС», и именно это обстоятельство «мешает нашему движению вперед, ослабляет наши ряды, подрывает наши силы, делает невозможным достижение коммунизма»[160].

Но, как верно подметил профессор Д. О. Чураков[161], то, насколько эти чада бывших большевистских вождей были реально озабочены «нашим движением вперед», более чем наглядно показали годы горбачевской перестройки, где эти персонажи в качестве яковлевских церберов на все лады поливали и саму советскую историю, и все наследие классиков марксизма-ленинизма.

Конечно, решение сентябрьского Пленума ЦК по факту знаменовало собой окончательное поражение А. Н. Шелепина и его «птенцов», или, по образному выражению С. Н. Семанова, «комсомольских младотурок», в борьбе за власть, что до сей поры крайне неоднозначно трактуется в исторической и мемуарной литературе, а также в публицистике. Известные представители либерального лагеря (Г. А. Арбатов, Р. А. Медведев, Ф. М. Бурлацкий, Р. Г. Пихоя, А. Н. Яковлев, А. С. Черняев[162]) традиционно твердят, что поражение «комсомольцев» в борьбе за власть было настоящим благом для страны, поскольку они были откровенными сталинистами, приверженцами еще более консервативного и контрреформаторского курса, чем брежневская команда, и что в случае их прихода к власти страну неизбежно ждали новые репрессии и чуть ли не новый ужас сталинских концлагерей. Однако эта сугубо доктринерская и откровенно политизированная оценка вполне справедливо критикуется даже целым рядом представителей этого же политического лагеря, в частности Л. М. Млечиным и К. Н. Брутенцом[163]. Они полагают, что «была группа влиятельных людей, которая хотела поставить во главе страны Алексея Николаевича Косыгина», с которым связывали прогрессивные экономические реформы и возможность проведения более здравой линии». По их мнению, к этой группе относились сам А. Н. Шелепин, В. С. Тикунов, Н. Г. Егорычев, Н. Н. Месяцев и иные фигуры их круга, «которые, в отличие от Л. И. Брежнева, с интересом и сочувствием относились к реформаторским идеям А. Н. Косыгина». Кроме того, в личном плане А. Н. Шелепин, не в пример другим членам Политбюро, был довольно щепетильным человеком, отличался особым аскетизмом и не страдал столь ненавистным ему комчванством. Причем все эти личные качества «Железного Шурика» отмечали не только его соратники и сослуживцы, но даже многие недоброжелатели.

Что касается историков патриотического лагеря, то здесь существуют целый ряд абсолютно полярных мнений. Ряд авторов (С. Г. Кара-Мурза, Д. О. Чураков, А. И. Вдовин[164]) считают, что поражение А. Н. Шелепина и его команды — так называемой «русской партии внутри КПСС»— имело как минимум два серьезных последствия для будущего страны: во-первых, оно означало фактический отказ брежневского руководства от продолжения «национально-большевистской политики первых послевоенных лет» и переход на невнятные позиции «центризма», абсолютно не готового к откровенному формированию собственного политического курса; и, во-вторых, разгром «комсомольцев» означал политическое истребление относительно молодых, но уже довольно опытных руководителей, готовых эффективно «подменить» у руля высшей власти «старших товарищей», в результате чего в политическое небытие ушло целое поколение крупных и перспективных государственных деятелей страны. Хотя следует признать, что далеко не все историки патриотического лагеря склонны рассматривать команду «шелепинцев» в таком традиционном ракурсе. Например, С. Н. Семанов считает, что А. Н. Шелепин, будучи чистым аппаратчиком, а не политиком, не только не создал «своей политической или даже идейной линии», но «даже и мысли не допускал опереться» на партию «русистов», которая сформировалась вокруг Первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова[165]. А профессор А. В. Пыжиков в своей нашумевшей работе «Славянский разлом»[166] совершенно неожиданно назвал А. Н. Шелепина и его «птенцов» «полуукраинцами», открыто намекая на то, что они мало чем отличались от представителей «днепропетровско-молдавского» брежневского клана и по своим «барским» замашкам, и по своему отношению к работе.

Более того, как очень метко подметили ряд авторитетных авторов (Ю. В. Емельянов, Д. О. Чураков[167]) руководителям, пришедшим к власти в результате «Малой октябрьской революции», «сподручней и привычней было жить без глубокого теоретического осмысления» собственного политического курса. «Научный анализ они подменяли пустой пропагандистской трескотней, продолжая движение по инерции и твердя дежурные фразы о верности идеям марксизма-ленинизма. Переполненные спесивой самоуспокоенностью, они даже не задумывались над тем, как сильно в годы правления Н. С. Хрущева оказались дискредитированы все основные лозунги и программные установки партии. К числу принципиальнейших ошибок, порожденных самим стилем «“консервативного реформирования” в области идеологии», прежде всего относятся невнятные попытки новых руководителей страны «выкрутиться из того нелепого положения, в которое загнал всю партию Н. С. Хрущев своими обещаниями скорого построения… коммунизма».

Вторая половина 1967 года целиком прошла под знаком подготовки к торжествам, посвященным 50-летию Великого Октября, венцом которых стало совместное заседание в Кремлевском Дворце съездов членов ЦК КПСС и депутатов Верховных Советов СССР и РСФСР, прошедшее 3 ноября 1967 года, на котором Л. И. Брежнев выступил с докладом «Пятьдесят лет великих побед социализма». Причем, что любопытно, буквально за неделю до этого события прошло заседание Политбюро ЦК, на котором обсуждался вопрос о целесообразности упоминания имени И. В. Сталина в этом докладе, и по итогам этого обмена мнениями было принято решение этого не делать[168].

Следующий 1968 год в верхних эшелонах власти стал годом временного «политического затишья» и перегруппировки сил, поскольку руководство партии практически полностью было поглощено событиями в Чехословакии, о которых мы подробно расскажем в отдельной главе, посвященной основным событиям внешней политики этого периода. Здесь же только упомянем, что еще 4 января 1968 года по итогам продолжительной и жаркой дискуссии на Пленуме ЦК КПЧ с поста Первого секретаря ЦК был снят многолетний вождь чехословацких коммунистов Антонин Новотный и новым руководителем КПЧ был избран Первый секретарь ЦК Компартии Словакии Александр Дубчек, которого, по утверждению П. Е. Шелеста, «никто из руководства ЦК КПСС толком не знает», что естественно породило у него чувство «озабоченности и даже тревоги»[169].

Единственным кадровым решением, которое было принято на апрельском Пленуме ЦК, где обсуждался брежневский доклад «Об актуальных проблемах международного положения и о борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения»[170], стало избрание нового секретаря ЦК, который отныне вместо Ю. В. Андропова стал курировать крайне непростые отношения с правящими компартиями стран социалистического лагеря. Им стал Константин Федорович Катушев, которого опытный генсек заприметил еще пару лет назад во время своей рабочей поездки в Горьковскую область, когда его только-только перевели на должность первого секретаря Горьковского обкома с аналогичной должности в горкоме партии.

Новый 1969 год вообще обошелся без каких-либо кадровых перестановок в высших эшелонах власти. Однако в двух союзных республиках такая смена все же произошла. Сначала в середине июля 1969 года от власти был отстранен Вели Юсуфович Ахундов, который просидел в кресле Первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана ровно 10 лет. Как утверждают ряд осведомленных авторов (Ф. И. Раззаков[171]), он принадлежал к одному из самых влиятельных азербайджанских кланов — тушинскому, который был вторым по степени влияния после Гянджинского. Хотя политику в Азербайджане, помимо этих кланов, определяли и ряд других группировок, в том числе нахичеванская, шекинская, агдамская, апшеронская, ленкоранская, агдашская, шемахинская и т. д. Причем у каждого из этих кланов была своя сфера влияния: Гянджинский клан «опекал» всю правоохранительную систему; нахичеванский «сидел» на торговле цветами; агдамский подмял под себя виноградарство и виноделие, общепит и торговлю; ленкоранский специализировался на рыбном промысле и овощеводстве; шекинский — на искусстве, образовании и науке; апшеронский контролировал городское хозяйство Баку и т. д.

Вместе с тем шушинский клан в отличие от прочих претендовал на власть во всем Азербайджане и именно его представители на протяжении многих лет были партийными руководителями республики. В Москве прекрасно знали, что этот клан был одним из самых националистических и про-турецких, однако до поры до времени доверяли ему власть в республике, контролируя его не только из центра, но и с помощью других местных группировок. Однако во второй половине 1960-х годов, когда союзное руководство приняло решение сделать из Азербайджана не только нефтяную, но и хлопковую республику, ряд ее руководителей, прежде всего сам В. Ю. Ахундов, стали очень активно противиться этому, опасаясь разрушения привычного уклада и возникновения новых коррупционных схем, неподвластных их контролю и влиянию. Между тем коррупция во всей республике достигла тогда огромных размеров и дело дошло даже до того, что буквально на все хлебные места был установлен отдельный прейскурант.

Поэтому в Москве было решено заменить В. Ю. Ахундова, причем не кем-нибудь, а именно проверенным силовиком — главой республиканского КГБ Гейдаром Алиевичем Алиевым, который был представителем нахичеванского клана, никогда еще не достигавшего такого уровня в высшем руководстве республики. Понимая это обстоятельство, сам Г. А. Алиев в личном разговоре с Л. И. Брежневым попытался отказаться от столь высокой чести, однако генсек сходу отмел все его возражения, заявив, что «Политбюро, пришло к единому мнению, что в нынешнем положении республику может возглавить только Алиев»[172]. Причем заметим, что во многом это «единое мнение» пришло к членам Политбюро ЦК через генерала армии С. К. Цвигуна, у которого генерал-майор Г. А. Алиев с мая 1964 года был заместителем в республиканском КГБ, а затем в конце июня 1967 года сменил его на этом посту[173].

При этом надо сказать, что, помимо традиционной точки зрения о причинах восхождения Г. А. Алиева на республиканский властный Олимп, существует и другой взгляд на все эти события. Впервые он был высказан в известном фолианте В. И. Соловьева и Е. К. Клепиковой «Заговорщики в Кремле», который опубликован в нашей стране в 1991 году, а затем и повторен ими в их новой книге «Юрий Андропов: тайный ход в Кремль», которая вышла спустя 4 года[174]. Суть их «концепции» состояла в том, что приход Г. А. Алиева к руководству Азербайджаном был первым и важным актом давно и хорошо спланированной спецоперации, у истоков которой стоял сам Ю. В. Андропов, который загодя стал готовить почву и кадры для захвата высшей власти в СССР.

А в конце декабря 1969 года произошла ожидаемая смена руководства в Туркменской ССР, где Москва использовала мягкий вариант отставки Первого секретаря республиканского ЦК. Никаких громких коррупционных скандалов в среде местной элиты не случилось, и Балыш Овезович Овезов, занимавший свой пост с июня 1960 года, без каких-либо претензий уступил свое кресло Мухамедназару Гапуровичу Гапурову, который до того более 6 лет занимал должности председателя Совета Министров и министра иностранных дел Туркменской ССР.

Тогда же, под самый занавес 1969 года, как метко выразился Д. О. Чураков, начались «арьергардные бои за правду о нашем прошлом», то есть вновь возникла старая дискуссия вокруг фигуры И. В. Сталина, которую не обошли своим вниманием почти все авторы, когда-либо писавшие либо о самом Л. И. Брежневе, либо о его эпохе[175].

17 декабря 1969 года, в перерыве сессии Верховного Совета СССР в комнате отдыха среди ряда членов Политбюро ЦК неожиданно возник разговор о предстоящем 90-летии со дня рождения И. В. Сталина. Поводом для него стал вопрос: публиковать ли в «Правде» статью об усопшем вожде или обойти этот юбилей молчанием. В результате спонтанно возникший разговор быстро перерос в дискуссию, причем принципиального характера, поэтому он сразу был записан, а затем оформлен в виде «рабочей записи» Политбюро ЦК[176].

Судя по этому документу, дискуссию о статье, предварительный вариант которой был уже разослан всем членам высшего руководства страны, начал Л. И. Брежнев, который предложил коллегам высказаться относительно того, публиковать ее или нет. Первым слово взял М. А. Суслов, который однозначно высказался за ее публикацию, заявив, что «молчать сейчас совершенно нельзя, этот будет расценено неправильно», поскольку «такую статью ждут в стране», и тот ее вариант, который был разослан, «в целом подходящий». «Я думаю, что нас правильно поймут все», в том числе «здоровая часть интеллигенции», которой большинство, а «неправильно» ее поймут только «Солженицын и ему подобные».

Затем слово взял Н. В. Подгорный, который неожиданно выступил против этой статьи, напомнив, что многие присутствующие, в том числе М. А. Суслов, на XX и XXII съездах партии выступали с критикой «ошибок Сталина». По мнению Н. В. Подгорного, нас «никто не тянет, чтобы мы выступали» с этой статьей, и «значительная часть интеллигенции» нас не поймет. Следующим по очередности выступил П. Е. Шелест, который неожиданно вступил в полемику со своим товарищем, заявив, что небольшую, но «правильную статью» все же «нужно дать», тем более что «большинство наших людей, в том числе и интеллигенция, поймут нас правильно». Четвертым слово взял К. Т. Мазуров, который не только поддержал публикацию «правильной статьи», что принесет «больше пользы, чем умалчивание этого факта», но и, ссылаясь на мнение нового Первого секретаря ЦК КПЧ Густава Гусака, предложил подумать об установке бюста на могиле И. В. Сталина.

Следующими свое мнение по известному принципу «и нашим, и вашим» высказали А. П. Кириленко и А. Я. Пельше, заявившие о том, что сейчас вроде бы не время «подправлять решения XX съезда» и надо хорошенько подумать. Однако если все же есть реальная потребность в публикации такой статьи, то следует ограничиться «какой-то заметкой». Куда как более определенно сразу друг за другом выступили В. В. Гришин, А. Н. Шелепин, А. Н. Косыгин и Д. Ф. Устинов, поддержавшие публикацию «правильной статьи». Правда, глава союзного правительства предложил доработать представленный вариант в «духе решений ЦК», а секретарь по оборонке, напротив, заявил, что и данный «проект статьи очень хороший». Затем выступил Б. Н. Пономарев, которого его многолетний заместитель по Международному отделу ЦК А. С. Черняев считал «идейным антисталинистом». Заявив, что «любое выступление о Сталине, надо рассматривать с точки зрения интересов партии и коммунистического и рабочего движения», он сказал, что публикация статьи может вызвать разного рода вопросы, например у Я. Кадара и В. Гомулки, поскольку «Сталин — очень сложная фигура и с ним нужно быть осторожным».

Все остальные выступающие, следовавшие друг за другом: Ю. В. Андропов, Г. И. Воронов, М. С. Соломенцев, И. В. Капитонов, П. М. Машеров, Д. А. Кунаев, В. В. Щербицкий, Ш. Р. Рашидов и Ф. Д. Кулаков, — однозначно высказались за публикацию «хорошей, объективной и правильной статьи», которая будет с пониманием встречена в народе. Свое мнение о статье не высказали только два участника заседания — К. Ф. Катушев и Д. С. Полянский, однако, почему так произошло, сказать трудно[177].

Подводя итог этому обмену мнениями, Л. И. Брежнев откровенно заявил, что он «вначале занимал отрицательную позицию… считал, что нам не следует публиковать статью… но, побеседовав со многими секретарями обкомов партии, продумав дополнительно и послушав ваши выступления», все-таки решил, что от публикации статьи «в спокойном тоне», «на уровне понимания этого вопроса ЦК КПСС и в духе принятых решений» будет больше пользы. «Если мы дадим статью, то будет каждому ясно, что мы не боимся прямо и ясно сказать правду о Сталине, указать то место, какое он занимал в истории». В конце своего выступления Л. И. Брежнев предложил «поручить тт. Суслову, Андропову, Демичеву, Катушеву и Пономареву с учетом обмена мнениями сегодня, а также с учетом разосланного текста внести в него соответствующие поправки, доработать текст статьи и разослать его для голосования».

В результате 21 декабря 1969 года в газете «Правда» была опубликована редакционная статья «К 90-летию со дня рождения И. В. Сталина», правда в сильно урезанном (с 12 до 5 страниц) виде. А через год на могиле И. В. Сталина за Мавзолеем В. И. Ленина у Кремлевской стены был установлен бюст вождя работы именитого советского скульптора, президента Академии художеств СССР Н. В. Томского. В связи с этим обстоятельством думается, что разделение буквально всех членов высшего советского руководства на сталинистов и антисталинистов, которое является общим местом современной исторической литературы, носит сугубо доктринерский и искусственный характер. Борьба в Политбюро ЦК в годы брежневского правления все же шла не столько на идейной почве, как это было, например, в довоенный период, сколько носила в основном личностный и клановый характер.

Ряд авторов (А. И. Байгушев, Н. А. Митрохин[178]) все же считают, что в руководстве страны существовали как минимум три идейных группировки, которых тот же Н. А. Митрохин именует «либералами», «днепропетровцами» и «шелепинцами». Он уверяет, что все «либералы», прежде всего выходцы из журнала «Проблемы мира и социализма», исповедовавшие идеи европейской социал-демократии, окопались в двух Международных отделах ЦК, которых негласно прикрывали Ю. В. Андропов, К. Ф. Катушев и Б. Н. Пономарев. Члены «днепропетровского клана», составлявшие костяк брежневской группировки, с самого начала исповедовали «концепцию стабильности», ставшую антитезой бесконечных хрущевских экспериментов и реформ. Наконец, «шелепинцы», напротив, выступали за продолжение реформ, однако «более консервативных в политике, но более радикальных в экономике», и в этом смысле они, по сути, смыкались с А. Н. Косыгиным и его командой в союзном правительстве. Кроме того, они «желали очищения, большей твердости и жесткости во внутренней политике». При этом сам Н. А. Митрохин выделял и еще один «некий идейный вектор, который не имел оформленной политической группировки». В его представлении это были некие «державники», осевшие в КГБ, МИДе и других «закрытых структурах», которые на уровне «державной, некоммунистической риторики» стали идейными продолжателями Л. П. Берии и его реформ весны 1953 года.

Между тем после главных ударов по ключевым фигурам «комсомольской группировки», уже возомнившим себя новыми вождями партии и страны, в 1968–1970 годах под негласным руководством М. А. Суслова прошла тотальная зачистка всех руководящих органов от рудиментов этой группировки. Так, уже в январе 1968 года с поста председателя Комитета по культурным связям с зарубежными странами при Совмине СССР был снят Сергей Калистратович Романовский, которого отправили советским послом в Осло. Затем, в июне 1968 года, был ликвидирован Отдел информации ЦК, созданный всего три года назад, руководители которого — заведующий Отделом Дмитрий Петрович Шевлягин и его первый заместитель Петр Николаевич Решетов — были навсегда удалены из аппарата ЦК. Первый также уехал советским послом, но уже в южный Алжир, а второй был перемещен на затрапезный пост главного редактора журнала «Век XX и мир». В том же июне 1968 года с политического поста Первого секретаря ЦК ВЛКСМ был снят один из самых боевых «шелепинцев» — Сергей Павлович Павлов, которого переместили на высокий, но уже сугубо административный пост председателя Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР.

Наконец, через год своих постов лишились сразу три ключевые фигуры всей «шелепинской команды». Сначала, в апреле 1970 года, с поста председателя Гостелерадио СССР слетел Николай Николаевич Месяцев, который также был отправлен на посольскую работу в далекую Австралию. В результате новым главным теленачальником стал брежневский любимец Сергей Георгиевич Лапин, а его место гендиректора ТАСС занял Леонид Митрофанович Замятин. Затем, в сентябре 1970 года, на пенсию был отправлен первый председатель АПН Борис Сергеевич Бурков, которого сменил крупный историк-славист и бывший заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК Иван Иванович Удальцов. И, наконец, в октябре 1970 года с поста заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК был снят Владимир Ильич Степаков, который в начале следующего года тоже уехал работать послом в дружественную Югославию. Причем нового руководителя Отдела не могли подобрать целых три года, и все это время и.о. заведующего Отделом был первый заместитель Александр Николаевич Яковлев. Гораздо позднее в своих мемуарах он всячески уверял, что пострадал за свои прогрессивные взгляды и категорический отказ лепить очередной «культ личности» нового генсека[179]. Однако целый ряд мемуаристов и историков утверждают, что будущий главный идеолог горбачевской перестройки как минимум лукавит. Например, тот же Н. А. Митрохин прямо говорит о том, что, судя по архивным документам, А. Н. Яковлев «принимал активное участие в написании всяких антисемитских документов во второй половине 1960-х годов», поскольку весь его Отдел в те времена «однозначно был жестко антисемитским»[180]. Его позиция резко поменяется только после отставки В. И. Степакова, означавшей «полный разгром шелепинской группировки», и только с «этого момента он начинает принимать активное участие в борьбе с русским шовинизмом» и вновь «пишет всякие записки», правда уже против русских националистов, например того же генерал-майора Василия Петровича Московского, который в марте 1971 года слетел сразу с двух постов — главного редактора «Советской России» и заместителя председателя Центральной Ревизионной Комиссии КПСС.