Тысяча лет в долг

Даниэль Клугер, Александр Рыбалка

Тысяча лет в долг

Зеэву Бар-Селле, без которого этот роман, скорее всего, никогда не был бы написан

ПРОЛОГ

Занятия в иерусалимской ешиве[1] «Шомрей-Шамаим» — «Стражи Небес» — подошли к концу. Ешиботники расходились по домам.

Последним покинул помещение Шимон Коэн — вернее, Семен Коган, уроженец Одессы, приехавший в Израиль пять лет назад. Он хотел задать несколько вопросов учителю — раввину Исраэлю Зельцеру. Но так и не решился — то ли потому что еще не сформулировал их про себя, то ли по причине некоторой робости, которую испытывал в присутствии рабби Исраэля. Раввин выжидательно смотрел на него, но Семен пробормотал слова прощания и вышел на улицу.

Послеобеденное солнце хорошо разогрело плиты, которыми уложена была улица, — настолько хорошо, что жар их чувствовался сквозь подошвы сандалий. Он неторопливо побрел по направлению к дому, щурясь от яркого света.

Дома обволакивало плотное облако зноя, в котором переплетались обычные для Старого города звуки — назойливые приглашения торговцев, на всех языках пытавшихся всучить бесконечным потокам иностранцев пестрый и зачастую никому не нужный товар, обрывки музыки, исполнявшейся уличными музыкантами, веселые крики детишек — самых счастливых и беспечных обитателей этого удивительного места.

Семен начал свою учебу в «Шомрей-Шамаим» около полугола назад — через два года после демобилизации и после почти годичных занятий в Бней-Браке у раввина Смилянского, в «русской» ешиве. Он стал учеником раввина Зельцера потому, что мечтал изучать Каббалу, то самое мистическое учение евреев, о котором рассказывают небылицы во всем мире и которое в действительности является глубинной составляющей еврейской религии. А ешива «Шомрей-Шамаим» занималась именно Каббалой, причем куда серьезнее, чем другие. В ешиве Смилянского делали упор на другое — галахические[2] постановления, законы кашрута[3], правила шхиты[4]. Каббале уделялось совсем не много места. К тому же взгляды самого Смилянского были ближе к «литвацким»[5], он считал, что к изучению Каббалы следует приступать в возрасте более солидном, нежели возраст всех или почти всех его учеников. Так что, в конце концов разочаровавшись в учебе в Бней-Браке, Семен переехал в Иерусалим и пришел учиться в «Шомрей-Шамаим». И сразу же понял, что немаловажной причиной его решения было не только стремление познать тайный смысл учения, но и то, что выбранная им ешива находилась в Иерусалиме, в Старом городе. Он полюбил Старый город сразу же — и куда больше, чем все прочие израильские красоты, вместе взятые. Его неповторимость, некоторая сказочность и сегодня действовав так же, как в первый день. Недаром многочисленные туристы воспринимают это место как музей под открытым небом и страшно удивляются тому, что это еще и город, что здесь живут люди, занимающиеся не только обслуживанием иностранных гостей и даже не только служением Всевышнему, но еще и повседневными человеческими делами.

Семен неторопливо шел по узкой улице, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить шумные туристические группы (он и сам одно время подрабатывал гидом: стипендии ешиботника мало на что могло хватить) и лениво раздумывал одновременно над вещами, чрезвычайно удаленными друг от друга: о «Книге Залов», изучаемой в ешиве, и о том, где бы пообедать. «Книга Залов», трактат, написанный рабби Акивой бен-Йосефом, повествовал о столь сложном процессе, как «погружение в Меркаву» — странствие души по высшим мирам, именуемым «Чертогами (или залами) Меркавы». Собственно, и вопросы, которые Семен хотел задать, но так и не задал рабби Исраэлю, связаны были именно с этим — как подготовить тело и душу к такому странствию?

Впрочем, как уже было сказано, мысли Семена были заняты и более прозаической проблемой: где бы пообедать. Все хорошо в Старом городе Иерусалима, одно плохо — совершенно негде нормально и недорого перекусить. Кафе рассчитаны в основном на богатых туристов. Так что Семену в промежутках между занятиями приходилось жевать приготовленные дома бутерброды, запивая их кока-колой — для этого он обычно устраивался во дворике Крестоносцев (слева от лестницы Иегуды Хасида, если спускаться к Стене Плача).

Незаметно для себя Семен оказался рядом с синагогой Рамбана.

Он собрался было зайти, но почему-то передумал и рассеянно побрел дальше, по Кардо — восстановленной римской улице, по обе стороны которой тянутся магазинчики с сувенирами, различными религиозными товарами — да такими забавными, что и в музей ходить не надо.

А в конце Кардо — туда тоже любил заходить Семен (впрочем, куда в Старом городе он не любил заходить?) — находится раскопанный дом периода Первого Храма — древность, казалось бы, немыслимая. Во время раскопок археологи случайно пробили дно водосборной ямы и увидели еще большую древность. Оказалось, что дом покоится на остатках сооружения доеврейских времен, когда Иерусалимом еще владело племя иевусеев, когда этот город был основан Шемом, сыном Ноя, — это его Библия называет «Малкицедек, Царь Праведный, служитель Бога Всевышнего».

Двигаясь разморенно и лениво, рассеянно скользя взглядом по привычным камням, Семен оказался — и вновь неожиданно для себя — как раз напротив Музея Иерусалимского Храма, находящегося в Старом городе (в том Иерусалиме, который целиком расположен внутри старинных городских стен). Тут уютно расположился книжный магазинчик, частенько посещаемый Семеном. Здесь можно было найти издания, которых ни за какие деньги не сыскать в другом месте. Да и то сказать: тираж книг по Каббале, не предназначенных для глаз профанов, редко превышает сто экземпляров.

Сегодня он зашел в магазин скорее по привычке: находящиеся в его кармане финансы занимались своим привычным делом — исполнением романсов. Правда, хозяин магазина хорошо знал Семена и частенько давал книги в долг — под запись (таким доверием пользовались у него немногие).

Народу внутри было не густо. Семен скользнул взглядом по золотому тиснению книг, стоявших на полках. Он еще не решил, что именно будет искать и зачем, и поэтому взял с прилавка первую попавшуюся книгу и принялся рассеянно ее листать. Хаим, хозяин магазинчика, приветливо ему кивнул, продолжая неторопливый разговор с другим завсегдатаем. Кроме них в углу, рядом с треугольным столиком на низких ножках, сидел в старом кресле еще один покупатель — в темно-синей вязаной ермолке, — углубившийся в чтение. Его сосредоточенное лицо с крупными — даже несколько грубыми — чертами показалось Семену смутно знакомым. Книга, которую он читал, выглядела старой, в вытертом переплете и с рассыпающимся под пальцами корешком. Перелистывая очередной лист, он уронил его на пол. Лист оказался у ног Семена. Тот быстро его поднял. Поднес к глазам. И едва сдержался, чтобы не ахнуть. На листке значилось: «Человек, наделенный множеством достоинств и страстно желающий узреть Меркаву и чертоги ангелов на небесах, должен следовать определенной процедуре. Он должен поститься несколько дней, положить голову меж колен и распевать гимны и песни, чей текст известен из традиции. Затем ему раскроется то, что внутри, и покои, как если бы он видел воочию семь чертогов и как если бы он шел из чертога в чертог и видел то, что в них содержится...» Он жадно перевернул листок. Другая сторона была пуста. Семен разочарованно взглянул на человека в вязаной ермолке.

— А что дальше? — спросил он. Человек чуть улыбнулся и молча пожал плечами. Семен снова посмотрел на листок, смутился и протянул его соседу. Тот кивком поблагодарил парня, вложил листок на место, закрыл книгу, поднялся и сказал вполголоса:

— Пожалуй, я ее возьму...

Он направился к прилавку. Семен провожал его задумчиво-рассеянным взглядом. Видимо, это была та самая «Большая Книга Залов», которую они по крупице изучали в ешиве. Ему не хотелось изучать по крупице. Он хотел прочесть ее сейчас, немедленно, всю целиком. И...

И сойти в Меркаву.

Между тем счастливый обладатель — будущий обладатель — «Книги Залов» остановился подле хозяина в некоторой растерянности.

— Ч-черт, — сказал он с виноватым недоумением в голосе. — Похоже, у меня кончились наличные. Подумать только: пару пит, чашечку кофе тут, чашечку там... Ну и цены в Старом городе!

Семен тихонько засмеялся. Странно, что у него с этим типом так сходятся мысли: и насчет цен в здешних кафе, и насчет приобретения книги.

— Возьмете чек? — спросил незнакомец с надеждой, и Семен тут же насторожился. Не каждый хозяин рискнет взять чек от незнакомого человека. Чеки без покрытия — вообще проблема в Израиле. Они называются «живыми», потому что ходят от хозяина в банк и обратно (в отличие от чеков нормальных, «мертвых»)...

— Я не принимаю чеков, — категорически заявил Хаим. Семен боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть неожиданную удачу. А словоохотливый хозяин магазина продолжал: — То есть я вам, конечно, доверяю, слов нет, но знаете, какой у меня на счете «минус»? Банк все чеки немедленно забирает за долги.

Мужчина в вязаной ермолке вздохнул с сожалением, развел руками и положил книгу на прилавок.

— Очень жаль, — сказал он. — Давно за ней охочусь. Хотя... — Он улыбнулся. — Ладно, как-нибудь в другой раз. — Он кивнул Семену на прощанье и вышел на улицу.

Хаим взглянул на Семена и, словно оправдываясь, сказал:

— Мало ли что... Откуда я знаю, что это за чеки? Может, он сам в минусе. Чек вернется, иди потом разыскивай...

Семен слушал вполуха. Он подлетел к прилавку как на крыльях. Осторожно перевернул оставленную вязаной ермолкой книгу. Так и есть: «Книга Залов». Он раскрыл ветхий переплет. Мало того, что книга ценная сама по себе, она оказалась еще и настоящим антиквариатом. Этот экземпляр «Книги Залов» был издан в 1588 году в Падуе, в типографии Амнуэлей — итальянского издательского дома, специализировавшегося на каббалистической литературе.

— Сколько же она стоит? — спросил Семен робко.

Хаим уставился в книгу с видимым интересом.

— Что-то я не помню, где ее взял и за сколько... — признался он в некоторой растерянности. — Честное слово, не помню. Странно... Вроде я ее и не видел. Наверное, лежала на полке еще со времен старого хозяина.

— А ты когда купил магазин? — поинтересовался Семен.

— Пятнадцать лет назад, — ответил Хаим. Он взял книгу в руки, пару раз листнул. Немного подумал.

— Давай двести шекелей — и забирай, — решил он. Но, заметив вытянувшееся лицо Семена, тут же поправился: — Хорошо, пусть будет сто пятьдесят.

— Ты можешь ее отложить? — просительно произнес Семен. — Дня через два я обязательно получу деньги. В экскурсионном бюро.

Хозяин магазина только махнул рукой:

— Чего откладывать? Я тебе запишу, когда будут — отдашь. Слава Богу, я тебя знаю не первый день.

— Обязательно. — Семен крепко ухватил книгу. — Через два дня...

— Да ну?! — Хаим засмеялся. — Ну успокоил, а то я бы, наверное, мучился бессонницей. Забирай, забирай, у меня еще есть пара шекелей на хлеб.

Почти бегом Семен отправился к себе на улицу Анана бен-Давида, где он снимал квартиру в одном дворе со старинной караимской синагогой. Когда-то в средние века иерусалимские мудрецы прокляли караимов — чтобы им никогда не удалось собрать миньяна[6] в Иерусалиме. И долгое время с тех пор ни разу не собирался в караимской синагоге миньян: девять человек живут в Иерусалиме, приезжает десятый караим — один из уже бывших умирает или уезжает.

Сейчас то ли проклятие выдохлось, то ли караимы пошли не те — по крайней мере, Семен частенько видел, как они собираются на молитву в свою маленькую, но очень красивую синагогу, где полы устланы коврами, а с потолка свисают медные люстры.

Несколько дней Семен не отрываясь читал «Книгу Залов». Он даже запустил занятия в ешиве. Наконец решил попробовать все, о чем рассказывалось в чудом доставшейся ему книге, на практике.

Семена немного удивило то, что в книге ни слова не было сказано о посте. Помнится, раввин Зельцер говорил о долгом посте и об обязательном погружении в микву... Хотя, возможно, речь шла о чем-то другом. В конце концов, в его руках была старинная книга, подлинная — в этом Семен нисколько не сомневался. Мало ли медитационных методик может существовать. К тому же сам рабби Зельцер признал, что «Книг Залов» несколько, написанных разными мудрецами.

Он нарядился во все белое — как то велела книга: надел белый халат (Семен всегда надевал его в Йом-Киппур), белую ермолку, белые носки (правда, на носках красовалась надпись «Найк», но других не было), брюки, привезенные еще из Союза.

Зажег в комнате купленные накануне благовония. Еще раз прочитал, какую позу следует принять. Выполнил и это правило.

Теперь осталось лишь прочитать необходимые молитвы. Тексты молитв приводились здесь же, рядом с описанием предварительных действий. Прежде чем начать читать их вслух и в нужном ритме, Семен внимательно прочитал ее про себя.

Здесь ему тоже бросились в глаза некоторые странности, касавшиеся приводимых в молитвах имен ангелов.

— Теомиэль... Нахшиэль... — вполголоса повторил он, вслушиваясь в звучание. — Сатриэль... Заафиэль. Странные имена для ангелов...

Действительно, такие ангелы Семену не попадались еще ни в одной книге. По-еврейски эти имена звучали не только непривычно, но даже жутковато: «гнев», «змей», «двойник»... Да и сама молитва...

Семен почувствовал себя неуютно. Впервые ему пришло в голову, что он совершает ошибку. Нужно было либо оставить мысль о медитации, или найти объяснение странностям. После долгого размышления он выбрал второе и успокоил себя тем, что и молитва, и смутившие его имена могли быть записаны не на иврите, а на арамейском языке. Такое вполне могло быть, поскольку многие каббалисты записывали заклинания именно по-арамейски. Он глубоко вдохнул насыщенный благовониями воздух и начал читать.

Молитву следовало прочитать сто двадцать раз. Примерно к пятидесятому Семен почувствовал, что язык повинуется с трудом. Слова сливались в одно бесконечно длинное. И главное — молитва становилась все более понятной, от многократных повторений ее смысл словно проступал, освобождаясь от внешних покровов.

И смысл этот в конце концов ужаснул Семена.

«Я не хочу!..» — хотел он выкрикнуть, но не мог. Словно заведенный повторял он молитву из проклятой книги, уже прекрасно отдавая себе отчет в том, что с языка срываются отнюдь не имена ангелов.

То есть ангелов, но — других, особого рода.

Ангелов-мучителей.

Тех, кого называют «малхей-хабала».

Он чувствовал, что его заклинание изменило окружающее до неузнаваемости. Все вокруг менялось с ужасающей скоростью. Ровные огни свечей, зажженных им перед медитацией, превратились в слабые тусклые точки. Но и они в конце концов были поглощены взявшейся невесть откуда тьмой. Тьма с каждым мгновением становилась все более материальной, густой и тяжелой. Его тело опутывали невидимые сети, прочные и неодолимые, сковывающие движения; ему казалось, что он превращается в гигантскую куколку, плотно окутываемую коконом тьмы.

Семена бил озноб. Его гаснущее, неподвластное более собственной воле сознание дробилось подобно калейдоскопу. Каждая частичка жила самостоятельно, самостоятельно чувствовала боль и страх.

Кокон, спеленавший его, пришел в движение. Кокон начал вращаться — сначала медленно, потом все быстрее.

Он попытался закрыть глаза. Веки не слушались, они застыли, закостенели. И рук он тоже не мог поднять, чтобы хотя бы ладонями закрыть неподвижные глаза, больно распиравшие глазницы.

И по мере вращения кокона, внутри которого находился, он, Семен Коган, неосторожный и любознательный ученик ешивы «Шомрей-Шамаим», терял мысли, ощущения и воспоминания. В какой-то момент он перестал понимать, кто он, где и почему. Это мгновенное чувство было необыкновенно страшным и болезненным. И тогда его слипшиеся, спекшиеся губы разорвались, и отчаянный беззвучный крик врезался в темноту.

Часть первая

ИСПЫТАНИЕ

1

ГЕЕНОМ

Семену казалось, что он лежит на дне то ли реки, то ли озера и смотрит на солнце из-под воды. Вернее, не на солнце, а на какой-то невидимый источник тусклого света. Воду напоминали странные облака, клубившиеся вокруг этого источника нескончаемым водоворотом.

Но нет, он лежал на земле и нормально, хотя и прерывисто, дышал. А то, что поначалу воспринималось поверхностью воды, было небом. Правда, весьма странным. Дневное небо должно быть голубым. В плохую погоду — серым.

Но не красным. Тем не менее небо было багрово-красным, и по нему ползли иссиня-черные облака.

Семен поднялся на четвереньки, потом встал на колени. Голова слегка кружилась, кровь толчками стучала в виски, в ушах стоял постоянный ровный звон. Он осторожно пощупал затылок — предположение о том, что его крепко треснули по голове, казалось наиболее реальным. Кто-то подкрался сзади и хорошо приласкал его чем-то тяжелым. Пока он...

Семен сел. Пока он — что? Чем он занимался? Чем-то очень важным. Чем-то... Он закрыл глаза и постарался вспомнить. Что же он делал? И где?

Стоп. Стоп.

Он находился в своей квартире. В Старом городе, рядом с ешивой. Занимался он... Не важно. То есть в том смысле — сейчас не важно, это он еще вспомнит. Фу-ты, ерунда какая.

И потом: кому же это, интересно, понадобилось подкрадываться сзади и бить его по голове тяжелым тупым предметом? Хозяину квартиры?

Семен затряс головой, отчего ему стало еще хуже — тошнота подкатила к горлу, толчки крови в висках вызывали гулкую ноющую боль. Вообще состояние напоминало контузию — вроде той, которую он получил под Джехайе в 91-м, когда рядом с их джипом взорвалась мина, заложенная террористами из «Амаля».

Контузия? Очень похоже. Вот только отчего?

Как Семен ни силился, но никаких взрывов он вспомнить не мог.

Сидеть в полном одиночестве неизвестно где — не лучший способ все выяснить. Он осторожно поднялся на ноги и растерянно обвел взглядом пространство вокруг себя. Сколько можно было видеть, тянулась унылая равнина, покрытая однообразной серой пылью. Сам же Семен стоял на дороге — если только эту ухабистую колею, пересекавшую равнину, как казалось, до самого темно-багрового горизонта, можно было назвать дорогой.

Он задрал голову. Ему не давал покоя непривычный цвет неба. Хотя... он слышал о том, что в пустынях, когда ветер поднимает вверх большие массы пыли, небо иной раз приобретает красно-коричневый цвет.

Это была первая мысль, не вызвавшая внутреннего протеста. Что ж, скорее всего, он в пустыне. Каким образом его могло занести в пустыню, об этом Семен решил пока не задумываться. И что за пустыня — тоже. В конце концов, могла дать себя знать давняя контузия.

Семен немного приободрился и еще раз огляделся.

И вновь почувствовал: что-то не так.

Причина крылась в одежде, вернее — в цвете одежды. Он внимательно себя осмотрел. На нем был надет белый халат, белые брюки. А вот обуви не было. Семен рассеянно провел рукой по голове, почему-то вспомнил, что и ермолка на нем тоже белая. Почему именно белая? Не только ермолка, но и остальная одежда. И почему на нем нет обуви? Он медленно побрел по сомнительной дороге. Серая пыль оказалась мягкой и теплой.

Проще всего было думать, что он каким-то образом (об этом можно подумать и на ходу) попал куда-нибудь в Негев или Иудейскую пустыню. И значит, где-то недалеко должны быть люди. Семен вспомнил, что ездил в эти края на экскурсию — во время службы в армии. Их тогда завозили в киббуц Эйн-Геди — или не Эйн-Геди? В общем, в киббуц. Значит, и сейчас есть надежда попасть туда же. Уже легче, можно будет, во-первых, зайти к врачу (должен же быть в киббуце какой-нибудь врач?), а во-вторых, попросить какой-нибудь транспорт — велосипед например. В крайнем случае, пару старых сандалий, чтобы добраться до Иерусалима.

На дороге не было никаких следов — ни от автомобилей, ни от пешеходов. И вдруг прямо под ногами он обнаружил четкий отпечаток птичьей лапы, очень большой, не меньше его собственной ноги — а Семен, слава Богу, носил обувь сорок четвертого размера. Дальше птичьи следы вели в ту же сторону, в которую направлялся он сам.

Как ни странно, от этих следов Семен воспрянул духом, у него даже головная боль как будто немного утихла.

«Страус, — обрадованно подумал он. — Нам тогда показывали страусиную ферму, в Негеве. Только не в Эйн-Геди, в другом киббуце, как бишь его...»

На горизонте показались какие-то строения. Пройдя еще метров пятьдесят, Семен остановился. Им вновь овладели смутные сомнения. То, что он принял за киббуцные постройки, менее всего походило на киббуц, пусть даже на самый отстающий. Невысокие глиняные стены, чуть более человеческого роста, глухие, без окон. Двери тоже не было. Ее заменял прямоугольный проем, служивший входом и прикрытый плотным пологом из грубой ткани.

Дом одиноко стоял посреди пустыни, чуть дальше Семен обнаружил загон, окруженный кое-как сплетенной изгородью (непонятно из чего — деревьев здесь явно не имелось).

«Бедуины», — решил Семен — без особой, впрочем, уверенности. Вообще те бедуины, которых ему приходилось видеть на экскурсиях, преимущественно жили в просторных шатрах.

Дальше, метрах в шестистах, Семен увидел еще одно сооружение — подобное первому, но гораздо больше. Неуклюжие башни по углам придавали большему зданию сходство с какой-то весьма архаичной крепостью. Сходство усиливалось наличием зубцов, идущих по верху здания от башни к башне.

В направлении глиняной крепости вела широкая и хорошо утоптанная дорога. Она началась несколько раньше, чем Семен обратил на нее внимание. За одиноким домом дорога сливалась с тропинкой, по которой он шел. Дорогу покрываю множество следов — не только птичьих. Тут были и отпечатки обычных босых ног, и даже довольно глубокие колеи, оставленные какими-то повозками... Словом, дорога была, похоже, достаточно оживленной, и странно, что сейчас здесь не видно было ни единой души.

На перекрестке, где тропинка сливалась с дорогой, Семен остановился в нерешительности. Можно было продолжить путь до большего сооружения или же заглянуть в дом с козьим загоном и постараться выяснить все у хозяев.

Шансов решить указанную задачу логическим путем у Семена было примерно столько же, сколько у известного животного, принадлежавшего средневековому схоласту Буридану.

В отличие от несчастного копытного, Семену повезло: не успел он погрузиться в мучительные раздумья, как полог низкого строения откинулся в сторону, и на пороге появился человек.

Похоже, незнакомец удивился присутствию Семена возле жилища меньше, чем Семен — его появлению: вид незнакомца лишь подтверждал недавнюю догадку Семена насчет того, что он находится в пустыне Негев.

Одежда хозяина глиняного дома представляла собою типичный наряд негевского бедуина — длинный, до пят белый кетонет, поверх которого наброшена была черная симла-халат, перевязанная по талии скрученным веревочным поясом. За поясом поблескивал внушительного вида кинжал. Голову покрывала белая куфья, схваченная темным веревочным же кольцом.

Семен решил, что бедуин удивился отсутствию обуви у незнакомца, легкомысленно улыбнулся и первым поздоровался. Незнакомец после небольшой паузы ответил на приветствие, и Семен окончательно убедился в том, что перед ним бедуин: гортанное произношение и легкая шепелявость соответствовали арабскому акценту:

— Не подскажешь, как мне добраться до ближайшей остановки? — спросил Семен.

— Остановки? — переспросил бедуин. — Ты имеешь в виду стоянку? Какую именно?

— Ближайшую, — повторил Семен.