Великая Белая Бездна

— По меньшей мере год, — ответил он без малейших колебаний. — Не стоит и говорить, что до отъезда из Англии мы заключим и подпишем с вами формальный контракт. После того, как мы отберем нужный материал, вы получите право на коммерческое использование ваших снимков и фильмов.

— Это очень щедро с вашей стороны, профессор, — сказал я. — Значит, мы обо всем договорились, за исключением мелких деталей.

Едва мы поднялись на ноги, как за дверью что-то затрещало и в проеме возникла высокая, худая фигура. Сбоку от нарушителя спокойствия маячило озабоченное лицо Коллинса.

— Господи Боже, Скарсдейл, вы не знаете меры! — вскричал нарушитель тонким женским голосом. — Как нам научиться управлять этими дикими устройствами, если и маневрировать нельзя без того, чтобы вы не впали в истерику по поводу какой-нибудь проклятой грядки с картофелем?

— Входите, Ван Дамм, — ровным голосом сказал Скарсдейл, подталкивая меня вперед. — Познакомьтесь с новым участником нашей экспедиции.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Корнелиус Ван Дамм был, как я уже сказал, высоким и худым, но не только его фигура и тонкий женственный голос производили незабываемое впечатление на всех, кто встречал его впервые.

Мы с Ван Даммом обменялись небрежными кивками, достойными краткой рекомендации Скарсдейла, и профессор увлек нас обоих к камину. Здесь я смог внимательней рассмотреть Ван Дамма. Они со Скарсдейлом постоянно пререкались, но позже я убедился, что это был только спектакль, в котором каждый с наслаждением исполнял свою роль. Профессор воплощал грубого медведя, а доктор Ван Дамм колко и ядовито брюзжал, что очень подходило к его скрипучему голосу. В основе этого лежала глубокая любовь к театральности, общая для обоих. Оба были выдающимися учеными. Ван Дамм обладал широкими познаниями в самых разных сферах и был превосходным электриком, геологом и металлургом, а также метко стрелял из ружья и пистолета. Все его таланты, как оказалось, нашли свое применение во время Большой северной экспедиции.

К счастью, ни один из двух оставшихся членов экспедиции, с которыми мне еще предстояло познакомиться, не отличался темпераментом Ван Дамма или Скарсдейла. Они предпочитали оставлять огни рампы нашим примадоннам и были людьми практичными и флегматичными: не сомневаюсь, что поэтому Скарсдейл их и пригласил. Мне же, как я упоминал выше, не к чему было точить топор язвительности: я предпочитал наблюдать и заниматься своим делом, то есть фотографией.

Итак, я наблюдал, пока они забавно переругивались в свете камина. Доктор обсасывал свои слова, как щука вкусную рыбешку, профессор давил его возражения тяжелыми копытами, словно ломовая лошадь. Доктор выглядел чрезвычайно сухопарым; на его длинном угловатом лице сверкали в глубоких глазницах насмешливые карие глаза. Тонкие рыжеватые волосы так плотно прилегали к голове, что его череп напоминал ананас; под носом деликатным пучком росли усики, с третьей пуговицы жилета свисало на тонкой серебряной цепочке золотое пенсне. На нем был зеленый вельветовый пиджак, указанный темно-коричневый жилет и серые фланелевые брюки. Поверх всего был наброшен длинный коричневый плащ наподобие тех, что носили скотоводы и ковбои на Диком Западе; костюм доктора дополняли и завершали темно-коричневые, заляпанные грязью сапоги. Да, он был странным и крайне оригинальным человеком.

Понемногу доктор успокоился и вспомнил обо мне. Он повернулся и схватил меня за руку. Его щеки еще горели, голос чуть прерывался, когда он парировал очередные замечания профессора. Ван Дамм оказался занимательным собеседником, а позднее я обнаружил, что под его эксцентричной внешностью скрывался добрейший человек на свете.

Но сейчас он только сказал:

— Нелегко вам придется, Плоурайт. Будь у нас другой руководитель, все было бы проще, и успех был бы гарантирован. Но я буду крайне удивлен, если мы достигнем цели с таким дурно воспитанным и тупоголовым упрямцем, как Скарсдейл.

Я ожидал какого-то жуткого ответного взрыва. Но, к моему невероятному удивлению, профессор откинул бородатую голову и, ревя как бык, разразился громким хохотом.

— Вы никогда меня не разочаровываете, Ван Дамм, — отсмеявшись и прищелкнув языком, сказал он.

Скарсдейл глянул на меня.

— Запомните мои слова, дорогой Плоурайт: у нас будет чудесная экспедиция.

Затем он звонком вызвал Коллинса и велел тому убрать со стола. Мы вышли в вестибюль.

— Пока доктор будет уничтожать еще несколько грушевых деревьев, осмелюсь предложить вам познакомиться с оставшимися коллегами, — невозмутимо сказал Скарсдейл. — Вы найдете, что это люди гораздо более приятные.

Высокий и тощий доктор стоял у стены, расставив ноги, и мог хорошо слышать пренебрежительное замечание Скарсдейла. Я удивился еще больше, увидев, как он кивнул и улыбнулся, будто оценив реплику; кажется, я начал лучше понимать Ван Дамма и Скарсдейла.

Профессор повел меня за угол дома. Под ногами поскрипывал гравий. Затем мы очутились на выложенном брусчаткой заднем дворе, где находилось что-то вроде конюшни, окруженной другими постройками. Оттуда доносилось низкое гудение станка.

В центре двора стояла еще одна странная серая машина, родная сестра той, в которой недавно восседал Ван Дамм. Профессор бросил на меня проницательный взгляд, но не остановился и продолжал идти вперед размеренными шагами.

— Позже, позже, — сказал он. — У нас сегодня еще много дел, а вы вряд ли захотите возвращаться за полночь.

Я возразил и сказал, что готов остаться хоть до утра. Я забыл обо всех своих сомнениях: таким волнующим и заманчивым казался мне этот новый мир, движимый ощущением безотлагательного и таинственного предназначения. Эта энергия, словно электрический ток, главным образом исходила от самого профессора. Позднее я узнал, что так он воздействовал почти на всех; даже Ван Дамм не мог противиться его влиянию, хоть и научился маскировать ворчливой критикой свои истинные чувства.

В мастерской на длинной скамье сидели двое. Старший обернулся, когда мы вошли, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Не сдержавшись, он вскочил и сказал Скарсдейлу:

— Вы были правы, профессор. Все дело в длине волн. Все трудности позади.

Профессор улыбнулся, повернулся ко мне и формально представил меня.

— Это Норман Холден, — сказал он. — Превосходный историк и по совместительству наш радист. В экспедиции каждому отведены свои обязанности. Ван Дамм, например, будет отвечать за вездеходы[6].

Холдену было на вид лет сорок пять. Он сразу мне понравился: среднего роста, коренастый, с ровными белыми зубами, немного припухлым ртом и широко посаженными темно-карими глазами. Лицо у него было волевое и в то же время добродушное.

Второй человек, сидевший на скамейке, встал и подошел к нам. Джеффри Прескотту было примерно столько же лет. Он был прекрасным лингвистом и специализировался в области египтологии, но обладал и практическими навыками. В экспедиции он отвечал за картографию и стряпню, хотя его дарования этим не ограничивались. Нашему маленькому отряду повезло и с руководителем: помимо прочего, Скарсдейл был врачом и способен был вылечить любую серьезную болезнь, какая могла нам угрожать.

Как мне позднее рассказал Скарсдейл, Прескотт частично расшифровал столь заинтриговавшие профессора иероглифы, ставшие причиной нашей встречи. Сейчас египтолог извинился и сказал, что работа требует всего его внимания, иначе экспедиция не сможет стартовать вовремя. Он поглядел на Скарсдейла с воодушевленной улыбкой, махнул рукой и вернулся на свой конец скамьи. Скарсдейл, не говоря ни слова, достал из кармана почерневшую старую трубку и сжал в зубах желтый мундштук.

Обойдя мастерскую, мы оказались у другого выхода во двор; здесь находилась громадная примыкающая постройка, похожая на самолетный ангар. Скарсдейл толкнул бычьим плечом откатную дверь, и она с лязгом отъехала в сторону. Он прошел вперед и зажег свет.

— Прекрасные люди — Прескотт и Холден, — лаконично сказал он. — Лучших спутников и пожелать нельзя. Думаю, вы с ними сойдетесь.

Я щурился и мигал в ярком свете больших рефлекторов, свисавших с потолочных балок. Передо мной стояли два громадных серых вездехода. Эти, в отличие от виденных мною в саду и во дворе, сверкали новой краской и имели регистрационные номера. По бортам шли черные трафаретные надписи: «Большая северная экспедиция». На дверце первого вездехода значилось: «Командная машина»; чуть ниже стояло имя Скарсдейла. На дверце вездехода № 2 было проставлено имя Ван Дамма.

— Вездеходы номер три и номер четыре будут сопровождать нас в качестве резервных машин, — объяснил Скарсдейл и пригласил меня подняться по легкому металлическому трапу в свою машину.

Задвинув за нами раздвижную дверцу, профессор зажег в вездеходе свет и с довольно-таки оправданной гордостью стал показывать мне свои владения.

— Мы сконструировали эти машины вчетвером, чтобы преодолеть некоторые затруднения, с которыми я столкнулся ранее, — сказал он. — В вездеходах применен новый принцип фрикционной передачи. Помощь Ван Дамма, какими бы ни были его недостатки, оказалась неоценимой. Он также разработал новый тип форсированной аккумуляторной батареи. Мы сможем заряжать батареи по пути.

Скарсдейл показал мне просторный и продуманный с чрезвычайной изобретательностью внутренний отсек. В рулевой кабине, оснащенной окнами со скользящими заслонками, имелось также некое подобие штурманского стола и полки для книг и инструментов профессора.

Сзади находилась спальня, где могли с удобством расположиться три человека, а за ней маленькая кухня со всеми необходимыми принадлежностями. В машине была даже крошечная уборная, а также душевая кабина и раковина.

— Другие вездеходы ничем не отличаются от этого, — сказал профессор. — Если что-то случится с одной машиной, достаточно будет пересесть в другую.

Он помедлил.

— Вы не против изучить управление, я полагаю?

— С удовольствием, — ответил я. — Я хочу быть полезен не только как фотограф.

— Я спросил не просто так, — пояснил Скарсдейл. — Вездеходы, разумеется, отправятся вместе с нами морским путем. На суше, по пути к цели, нам понадобится водитель для каждой машины. Это займет четырех человек из пяти. Пятый возьмет на себя обязанности повара и сменного водителя. Как видите, заняты будут все.

— Вы не собираетесь нанимать носильщиков? — спросил я.

Профессор отрицательно помотал головой.

— Через некоторое время вы узнаете причину. В Англии нам придется провести еще два месяца. Ван Дамм, как вы могли заметить, еще далеко не освоил управление, да и вы сами, я уверен, захотите овладеть им в совершенстве.

Я кивнул. После мне в голову пришла новая мысль.

— Раз уж я стал официальным фотографом экспедиции, не стоит ли запечатлеть эти приготовления? Камера у меня с собой, в машине, и я буду рад начать прямо сегодня.

Профессору мое предложение явно понравилось, но затем на его лице появилось озабоченное выражение. Он положил руку мне на плечо.

— Не сердитесь, дорогой мой, но я вынужден попросить вас соблюдать секретность, — сказал он.

— Не уверен, что понял вас правильно, — ответил я.

Профессор нажал на кнопку, загудели электрические моторы, и на передние окна надвинулись заслонки. Мы очутились в теплом маленьком мирке, полностью отрезанном от окружавших нас мокрых полей Суррея.

— Наш проект является совершенно секретным, — продолжал Скарсдейл. — Я прилагаю все усилия, чтобы он остался таковым. Если пресса пронюхает о нем, могут возникнуть неприятности в краях, куда мы держим путь. Поэтому вы можете показывать фотографии только мне и остальным участникам экспедиции.

Он выглядел настолько встревоженным, что я охотно пообещал ему хранить тайну и даже добавил, что готов оставить отснятые пленки и проявить их, когда вернусь в имение со всем своим оборудованием.

Кажется, это успокоило профессора — но, когда я направился за камерой, он остановил меня.

— Будет справедливо, Плоурайт, если до вашего отъезда я расскажу вам еще кое-что о нашем деле. Тогда моя совесть будет чиста.

Я заверил профессора, что уже принял решение и непременно отправлюсь с экспедицией в роли официального фотографа; но, если он желает поделиться со мной дополнительными сведениями о своих планах и подробней рассказать о задуманной экспедиции — я, конечно же, сохраню в секрете все, чем он сочтет нужным со мной поделиться.

2

В следующий час я был очень занят. Я сделал около семидесяти снимков, уделяя особое внимание специальному оборудованию, усовершенствованному Скарсдейлом и Ван Даммом. Я знал, что профессор это оценит. Самого профессора, вместе с нахмуренным Ван Даммом, я убедил попозировать мне на трапе одного из вездеходов. Затем я снова вышел под моросящий дождь и заснял удивительные маневры Ван Дамма в фруктовом саду. За Ван Даммом присматривал встревоженный Коллинс: профессор твердо приказал ему сообщать даже о раздавленной гусеницами груше.

После я вернулся в мастерскую, где сфотографировал Прескотта и Холдена за работой. К концу съемки я запечатлел довольно полную картину деятельности Большой северной экспедиции. Было уже пять часов дня. Пока еще остававшиеся таинственными приготовления моих товарищей так захватили меня, что я с радостью согласился на предложение профессора остаться на ночь.

У Коллинса имелась одна не совсем обычная обязанность: когда ученые бывали слишком заняты и не хотели отрываться от работы, он сервировал чай — со всей сопутствующей параферналией, как то серебряным чайником, тостами, оладьями и сконами — в прозаическом окружении мастерской. Ровно в пять Коллинс торжественно вышел во двор, толкая перед собой приспособление, похожее на тележку медсестер в больнице. Приспособление было снабжено откидной крышкой, защищавшей горячие деликатесы от дождя.

Вскоре я уже прихлебывал почти кипящий чай из чашки тонкого фарфора, сидя за штурманским столиком в вездеходе профессора, а тот с мрачноватым видом рассказывал, что может ждать нас впереди. Об опасности, грозящей нашему миру, он узнал много лет назад, в начале двадцатых, штудируя некоторые запретные книги. Лишь много позднее он связал прочитанное с надписями на каменных табличках, найденных в различных концах света, а затем и со странными событиями прошлогодней весны и движущимися огнями в небе. Их наблюдали практически по всему миру; как считал Скарсдейл, они были связаны с явлением, которое он называл Пришествием.

Именно на такую цепочку событий намекали кощунственные древние книги и запретные трактаты на арабском и древнееврейском, которые он изучал долгие годы и в чьи тайны наконец проник. Наиболее ценным, по его словам, оказался латинский том под названием «Этика Югора»; описанные в нем ключевые признаки и упоминание Магнетического Кольца, вращавшегося за самыми дальними солнцами вселенной, в конце концов привели профессора к определенным фактам, настолько невероятным и фантастическим, что Скарсдейл даже не осмеливался намекнуть на них в беседах с самыми знающими коллегами.

Факты эти, согласно рассуждениям Скарсдейла, были связаны с некоей областью вселенной, которую профессор именовал «белым пространством». Древние почитали эту область и в своих стародавних писаниях всегда называли ее не иначе, как «Великая Белая Бездна». Создания, проходившие сквозь этот священный пояс космического пространства, как сквозь астральный портал, могли таким образом с головокружительной быстротой перемещаться на миллиарды миль; даже у Древних подобное путешествие заняло бы тысячи лет.

Скарсдейл верил, что благодаря открытию и долгому изучению иероглифов, а также главным книгам «Этики Югора», сумел вплотную приблизиться к пониманию сущности Древних. Он пришел к заключению, что ключ к разгадке тайны их существования следует искать здесь, на Земле; тогда-то он и отправился в свою первую и наиболее трудную экспедицию, о которой упоминал ранее.

Возможно, Скарсдейл опасался, что профану его рассказ покажется историей дикой и вымышленной. Но я слушал, не перебивая, и он с каждой минутой говорил все более четко и уверенно. Что же до меня, то я не видел причин сомневаться в его здравомыслии и искренности, равно как и в заслугах его коллег по экспедиции. Серьезные и внушительные приготовления и их бесспорная научная подоплека сами по себе свидетельствовали, что речь идет о нешуточном и солидном начинании.

Профессор заглянул мне в глаза, ища поддержки. Я продолжал молчать, и это, как видно, приободрило его. Должно быть, мы представляли собой странное зрелище: громадный бородатый Скарсдейл, напротив я, застывший с хрупкой фарфоровой чашечкой в руках. Странной была и наша тайная беседа в серой металлической башне вездехода, стоящего в просторном ангаре где-то посреди дождливого Суррея. Кому-то эта обстановка могла показаться нелепой, но только не нам: так искренне верил Скарсдейл в свою правоту, так искренне верил я его словам.

— Поверьте, Плоурайт, если бы я мог прямо сейчас открыть местоположение пещер, я сделал бы это не задумываясь, — сказал он, глядя на меня серьезным взглядом своих завораживающих глаз. — Но на кону слишком многое. Давайте предположим, ради связности рассказа, что я говорю о Перу. Все это было не в Перу, но не имеет значения... Я провел годы за расчетами. Я не сомневался, что они верны. Необходимость хранить все в секрете вынудила меня ограничиться маленьким отрядом. Нас было трое. К моему большому сожалению и несчастью, местный помощник, которому я доверял, обманул нас. Мои спутники заболели. По глупости я решил отправиться в путь с большой командой носильщиков — иначе я бы не справился с огромным количеством снаряжения. С подобными вездеходами меня ждал бы триумфальный успех, но тогда... мои усилия были заранее обречены на провал.

Скарсдейл, как я со временем узнал, не был склонен к проявлениям чувств. Но воспоминания, очевидно, взволновали его: голос профессора дрожал, сильные широкие пальцы нетерпеливо барабанили по столику. Однако он взял себя в руки и снова скрыл свои переживания под маской спокойствия.

— Удивительно, что я вообще сумел добраться до места, — сказал он. — Прежде, чем носильщики бежали, я успел пересечь горы и дойти до внешних пещер. Я не стану вдаваться в детали: свежий, непредубежденный взгляд — вот что нужно мне от каждого из вас. Там были надписи, были туннели, которые вы видели на макете в библиотеке. Я взял рюкзак и запас провизии и углубился в пещеры, оставляя по пути метки на стенах. Хуже всего были ночи. Я провел в туннелях много дней и почти не спал. Затем я вышел к огромному подземному озеру. Голод и чисто физическая невозможность двигаться дальше подкосили меня. Я едва выбрался наружу, шатаясь от слабости. К счастью, несколько проводников остались поблизости и помогли мне спуститься с горы. В газеты эта история полностью так и не попала. Вот более-менее и все.

Сквозь толстое кварцевое стекло он указал на дальний конец ангара.

— Разборные резиновые лодки из особо прочного материала. При необходимости, четыре сцепленные вместе лодки смогут послужить понтоном для перевозки вездеходов. Не думаю, что в этот раз мы потерпим поражение. Мы не имеем права позволить себе провал!

С этими словами он сжал лежащую на столе руку в кулак. Его глаза будто на миг затуманились, но я успел заметить в них горящие, бушующие огни.

Кларк Эштон Скарсдейл, понял я, был невероятно сильным человеком, но его духовная стойкость подвергалась не менее сильным испытаниям. Я прочистил горло, и этот заурядный звук словно вернул профессора к действительности. В ту минуту мне показалось, что он возвратился откуда-то издалека — быть может, с берега огромного и недвижного подземного моря.

— Глиняным овалом на макете обозначено подземное озеро? — спросил я.

Профессор кивнул.

— Именно так. Я мог бы, собственно говоря, расширить макет, но решил, что это было бы неблагоразумно.

Заметив мое удивление, он продолжал:

— На основе более ранних исследований я сформулировал некоторые теории. Но я не видел собственными глазами то, что лежит за озером, и мне показалось бессмысленным придавать теориям физические черты на такого рода макете.

— Что вы ожидаете найти за озером? — без обиняков спросил я. Скарсдейл улыбнулся и, казалось, сразу утратил серьезность.

— У меня есть, как я уже сказал, определенные теории. Было бы преждевременно и не слишком разумно излагать их на этой стадии. Это может лишить участников экспедиции всякого исследовательского рвения. Кроме того, должны же мы обсуждать какие-то гипотезы во время долгих вечеров у лагерного костра?

Я согласился с ним. Оставался еще один вопрос.

— Вездеходы, профессор. Что, если мы потеряем друг друга из виду? Скарсдейл снова превратился в практичного руководителя экспедиции.

— Мощные прожекторы для передвижения под землей. Фонари и система сигналов. Коротковолновые радиопередатчики для голосовой связи, с радиусом действия до пяти миль. До отъезда вы научитесь управляться с этим оборудованием. Ага, вот и Коллинс. Пришел за чайной посудой. Ну как, вы довольны подготовкой Большой северной экспедиции?

— Вполне, — сказал я.

Этот небрежный ответ обрек меня на самые чудовищные муки, какие я знал в жизни.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

На следующей неделе, покончив со своими делами в Лондоне, я выехал в Суррей. Я был доволен и одновременно тревожился. У меня было время обдумать смысл загадочных рассказов профессора. Обаяние его личности, его искренний голос придавали им весомость, но сейчас я видел в них немало пробелов. Некоторые его утверждения казались диковатыми, местоположение пещер по-прежнему было окружено мраком, и все же в целом я был склонен верить ему. Я не сомневался в его здравом рассудке, а послужной список профессора как полевого исследователя был весьма внушителен. В последние дни перед отъездом я обратился к справочникам; Робсон, мой старый друг, поделился со мной некоторыми личными наблюдениями касательно Скарсдейла. Это были, должен признаться, сведения из третьих рук, но они укрепили мое доверие к профессору. Робсон и сам интересовался причудливыми и пограничными сферами познания, а кто-то из его приятелей сопровождал Скарсдейла во время одной из «прогулок», как профессор называл свои экспедиции. Робсон был полон уважения к профессору и считал его одним из виднейших полевых исследователей двадцатого столетия.

Этого мне было достаточно. Робсон пообещал иногда «заглядывать» ко мне и отвечать на деловые письма, я же пообещал писать, когда и откуда смогу. Сложив небольшое количество вещей и гору фотографического оборудования, я загрузил все в свой старенький автомобиль и тронулся в путь. По прибытии в «Сосны» я сразу погрузился в рабочую рутину подготовки, тренировок, проверок. Я вспоминаю эти дни как счастливейшие в жизни, хотя не обошлось и без неприятных моментов.

Я обустроил маленькую фотолабораторию в вездеходе № 1. Помимо фотографических дел, мне пришлось заниматься перетаскиванием тяжестей (это было неизбежно, поскольку мы, пятеро участников экспедиции, должны были соблюдать секретность и не могли прибегнуть к посторонней помощи), осваивать радиопередатчик и постигать тайны управления вездеходом. Скарсдейл, к моему удивлению, отвел мне роль своего единственного спутника в вездеходе № 1. Ван Дамм командовал вездеходом № 2, а его экипажем были Холден и Прескотт. Я спросил, не возникнет ли у нас известный дисбаланс в распределении ученых — и ответ профессора вновь удивил меня.

— Вопрос не в технических навыках или научных познаниях, — сказал он. — Я руководствуюсь лишь тем, что в передовой машине должны быть двое физически наиболее крепких людей.

Я был немного встревожен, услышав этот ответ и увидев часть нашего специального снаряжения. Ружья, револьверы, гранаты, ракетницы и даже нечто очень похожее на стойку с винтовками для охоты на слонов — в вездеходы загрузили впечатляющий арсенал.

Я хотел было спросить об этом Скарсдейла, но что-то в его глазах заставило меня прикусить язык. Все остальные не видели причин комментировать наличие оружия и не выражали никакой тревоги по этому поводу; я подумал, что они, наверное, уже обсуждали эту тему раньше. Все четверо провели в Суррее около года и очень сблизились, мне же, как новичку, многие их приватные шутки и выражения были непонятны.

Единственным, что было сказано об оружии, оказалось шутливое замечание Холдена. Скарсдейл как-то уехал по делам в Гилфорд. Прескотт стоял у раздвижной дверцы вездехода, а Холден подавал ему снизу одну из тяжелых крупнокалиберных винтовок. При этом он с серьезной миной отпустил какую-то ремарку о «мелкашке» Ван Дамма. Как же я удивился, когда он и его товарищ буквально залились хохотом. Ван Дамм, стоявший у дверей ангара — я его прежде не заметил — присоединился к ним, и его тонкий сдавленный смех эхом отразился от потолочных балок.

Вскоре у них появился новый повод для шуток: я оказался таким бездарным водителем вездехода, что даже Ван Дамм мне и в подметки не годился. Сперва я никак не мог запомнить, как нужно действовать двумя рычагами управления, а сложный переключатель скоростей, разработанный Ван Даммом и Скарсдейлом, совсем сбивал меня с толку. Мои подвиги в туманном утреннем саду, где Коллинсу то и дело приходилось испуганно отпрыгивать в сторону, а профессор что-то рычал о стоимости фруктовых деревьев, после каждого моего выезда долго еще служили предметом веселья.

Ван Дамм, мне кажется, был втайне этим доволен, так как у профессора появился новый козел отпущения. Конечно, Скарсдейл не ругал меня так усердно и не позволял себе таких колких замечаний, как в шутливых перебранках с доктором — но все же раз или два он отвел меня в сторону и мягко выразил озабоченность моими ничтожными успехами. И это, больше чем что-либо иное, вселило в меня желание преуспеть. Всего за три недели я стал лучшим водителем экспедиции; это достижение я приписывал не столько своим личным качествам, сколько влиянию профессора.

Однажды утром профессор отправился в банк, чтобы забрать из ячейки помещенные туда на хранение карты, записные книжки и другие документы. Мы все поняли, что день отъезда приближается.