Великая Белая Бездна

Бэзил Коппер

ВЕЛИКАЯ БЕЛАЯ БЕЗДНА

Затерянные миры Том XXIX

Посвящается Говарду Филлипсу Лавкрафту и Августу Дерлету Открывателям Путей

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Некоторые — и таких немало — склонны считать мой рассказ болезненным бредом. Спору нет, обстоятельства, сопутствовавшие гибели Большой северной экспедиции, вполне могли превратить человека нервного и чувствительного в пускающего слюни идиота. Движущиеся огни в небе, которые предваряли Пришествие весной 1932 года, остались почти незамеченными мировой прессой, но исчезновение такого выдающегося полевого исследователя, как профессор Кларк Эштон Скарсдейл [1], в непроницаемой пустоте громадных и непостижимых пространств едва ли могло быть обойдено молчанием.

Я, единственный выживший из пяти участников проникновения в неведомое, видел многое — Бог свидетель, что такое и сильнейших свело бы с ума. Мне предстоит жить под гнетом неверия и насмешек, пока правда не станет известна. Миру лучше надеяться, что этот миг никогда не наступит.

Тем временем я остаюсь единственным человеком на земле, кто ведает, как и почему несчастный Скарсдейл навсегда скрылся с глаз смертных в Великой Белой Бездне. Я знаю, с какими недоступными уму, бесформенными существами он делит сейчас свою обитель вдалеке от нашего мира; знаю и многое другое. Мозг мой, слишком долго хранивший это знание, горит в огне, и я шарахаюсь от теней или в страхе просыпаюсь по ночам, когда незаметно подкравшийся ветер вдруг стучится в ставни моей спальни.

Из-за ветра я ненавижу зиму в этих широтах. Ветер словно налетает из самых сумрачных краев света и сковывает сердце ледяным холодом. Робсон, мой старый друг — только он хоть немного верит моим рассказам — был недалек от истины, назвав меня «человеком без тени». Он подразумевал лишь мое изможденное тело и истерзанную душу, которые до того ослабели, что не в силах, по его мнению, отбросить на землю свой образ. Но для меня в его словах заключен жуткий смысл, в особенности же воспоминание о том ужасном дне, когда Великая Белая Бездна впервые явила себя живущим.

Я берусь за эти отрывочные записи, прежде чем изложенные в них события бесповоротно ввергнут мой разум в пучину безумия. Я не жду, что мне поверят. В лучшем случае, неверящие только укрепятся в своей предубежденности; в худшем, если мои записки будут раньше времени обнаружены, меня упекут в какую-нибудь уединенную клинику, где я наверняка окончу свои дни. Я не сомневаюсь, что дни эти сочтены. Но и благословенное забвение не сулит мне утешения — кто знает, не повстречаю ли я за гранью, за тонкой завесой, которую люди именуют жизнью, тех, Других, что извиваются, вздымаясь тяжкими волнами, в самых далеких и темных областях мироздания?

Мысль о том, что я встречусь лицом к лицу с чудовищем, бывшим когда-то Скарсдейлом, внушает мне непреодолимый страх. Перспектива вечности в подобном обществе и ужас перед другими существами, созданиями столь безбожными и кощунственными, что я даже не решаюсь на них намекнуть, заставляют меня цепляться за остатки моей жалкой жизни. Слава Богу, я иногда еще сплю без сновидений; можно довольствоваться и этим. И если мои записки послужат хотя бы для нескольких здравомыслящих людей предупреждением о нависших над Землей опасностях, они могут еще оказаться весьма полезными для всего человечества.

С чего, однако, начать? Вот и первая заминка: не хотелось бы, чтобы мое душевное здоровье изначально поставили под сомнение. Итак, имя мое от рождения — Фредерик Седдон Плоурайт. С точки зрения описываемых событий, не имеет значения, как я жил до достижения зрелости, читателя же это должно интересовать еще меньше. Скажу лишь, что по окончании университета я изучал самые странные предметы на границах научного опыта и в конце концов занялся фотографией. Я мастерски овладел техникой научно-исследовательских и географических съемок и в первые десятилетия века сопровождал ряд важных экспедиций, среди которых следует назвать путешествие фон Гагенбека к Кварцевым горам Внешней Монголии и масштабные геологические изыскания Френсиса Лутрелла в аризонской [2] пустыне в 1929 году. Последняя экспедиция едва не стоила мне жизни.

Мои фотографии, запечатлевшие фантастические пейзажи и невероятных животных со всех концов света, привлекли внимание не только научных и географических журналов, но и популярной прессы. Мои услуги начали пользоваться растущим спросом. Я вел обеспеченную жизнь, а к тому же предусмотрительно сохранил за собой права на негативы; годам к тридцати пяти сбережений у меня оказалось более чем достаточно. С тех пор я стал подходить к заказам более избирательно и соглашался лишь на те предложения, что обещали рискованные и даже экстравагантные приключения.

Имя Кларка Эштона Скарсдейла я впервые услышал в 1931 году. Произошло это, насколько помню, в связи с грандиозным санным путешествием по Антарктике, затеянным покойным Кросби Паттерсоном. Жестокая и трагическая судьба Паттерсона и пятерых его спутников хорошо известна и не нуждается в повторном изложении. К Скарсдейлу обратились за помощью в истолковании некоторых аспектов катастрофы. Его заключения широко освещались в прессе, и мне живо запомнилась одна фотография: сильная, бородатая фигура Скарсдейла склонялась над любопытными наскальными надписями, найденными в том месте, где шесть полярных исследователей встретили ужасную смерть. Годом или двумя позже совет попечителей Чикагского музея, финансировавшего большую экспедицию Паттерсона, обратился ко мне с просьбой сфотографировать эти надписи. То была замечательная поездка, занявшая больше трех недель; но надписи и их происхождение не имеют отношения к моему рассказу. Позднее я попросил и получил от попечительского совета разрешение опубликовать ряд снимков в «Geographica», ученом журнале, где все чаще печатались мои работы.

Мои новые материалы вновь привлекли внимание прессы. Спустя месяца два после публикации снимков в «Geographica», я получил от профессора Скарсдейла первое из нескольких загадочных писем. Начало переписки с профессором, оказавшим такое глубокое влияние на мою жизнь, было донельзя прозаическим. Скарсдейл просто поздравил меня с успешным решением сложных технических задач, позволившим мне получить столь великолепные и оригинальные фотографии, и добавил, что мои снимки стали для него существенным подспорьем в исследованиях.

В то время он не предложил мне встретиться и я, несомненно, быстро забыл бы о нашей краткой переписке. Но случилось так, что я приложил к своему ответу весь комплект выполненных для музея фотографий. Их, разумеется, было больше, чем появилось в прессе; я также увеличил определенные фрагменты снимков, изображавших петроглифы и иероглифы. Проявившиеся при этом детали вызвали у профессора немалое волнение. Вскоре я получил чрезвычайно сердечное письмо, в котором он предлагал встретиться в удобное для нас обоих время и в устраивающем обоих месте.

2

Я жил тогда в Лондоне. Письмо профессора было прислано из Суррея, так что договориться о встрече для нас не составило труда. Впервые я увидел профессора во плоти в несообразной обстановке маленькой чайной неподалеку от Британского музея. Мы договорились встретиться у входа в музей, чайная же была предложена как запасной вариант на случай, если кто-то из нас задержится. И действительно, профессор опоздал на поезд и вошел в чайную, когда я уже успел сделать заказ.

Это было одно из местечек с приглушенным светом, начищенным мельхиором и медью и дубовыми стульями. Профессор уселся напротив, спиной к свету, и я на протяжении нескольких минут пытался составить впечатление о его внешности. Мне следовало бы сразу сказать, что он был огромным человеком, ростом выше шести футов и трех дюймов и соответственно широким в кости, с поседевшими волосами. Тем не менее, я не мог бы дать ему больше сорока пяти лет, и во всех его движениях и манере держаться отражались живость и решительность.

У него была маленькая, аккуратно подстриженная ван-дейковская бородка и очень яркие и проницательные голубые глаза; изящный голубой галстук-бабочка подходил по тону к глазам, хорошо сшитый серый костюм ладно сидел на нем. Несмотря на рост и сложение, фигура профессора была крепкой и атлетической; в нем чувствовался не только ученый, глубоко начитанный в самых странных и редкостных областях знания, но и человек, способный постоять за себя. Он еще даже не заговорил о причине нашей встречи, только сел и положил рядом на стул коричневую охотничью шляпу с птичьими перьями, а я уже ощутил в глубине души, что готов участвовать в любом его предприятии. К третьей чашке чая, расправившись с поджаренными сконами[3], мы завязали разговор на общие темы. Пока официантка приходила и уходила, обслуживая нас, он внимательно меня разглядывал. Я чувствовал, что в свою очередь заслужил его одобрение. Был он, конечно, американцем, но словно не принадлежал к какой-либо определенной стране или времени. Он жил, как кочевник, задерживаясь там, где находилось что-либо его интересующее. Скарсдейл был несметно богат и мог свободно потакать своим вкусам; никто не мешал ему селиться, где заблагорассудится, так как вдобавок он был холостяком и намеревался, по собственному выбору, впредь оставаться таковым.

Когда он заговорил, выговор его показался мне скорее европейским, нежели американским; затем я вспомнил, что Скарсдейл, несмотря на англизированную отцом фамилию, происходил из старинного семейства, некогда жившего в Центральной Европе. Сперва он коснулся технических аспектов моей работы, и я поразился, как много он знал обо мне и моей карьере. Он даже видел «На край Земли», документальный кинофильм, который я снял на шурфах Лутрелла — как я понял, он заказал для себя копию в нью-йоркском музее Метрополитен. Всегда приятно слушать похвалы, особенно когда они исходят от такого выдающегося в своей области ученого, как Кларк Эштон Скарсдейл. Нет, дифирамбами он меня не осыпал, но несколько ободрительных слов в устах этого сдержанного человека значили не меньше.

Я говорил по большей части мало. Не мне восхвалять свои скромные таланты — но, должен признаться, его слова были мне приятны и я с нетерпением, хотя и сохраняя внешнее спокойствие, ожидал продолжения. Он тоже выжидал, пока мы не доели пирожные (мне очень нравятся те, куда кладут побольше корнуоллских сливок), а затем наградил меня принужденной улыбкой, показав крепкие желтоватые зубы за легкой порослью бородки.

— Вероятно, вы решили, что это заведение не совсем подходит для встречи, — начал он издалека.

— Напротив, именно его я и выбрал бы на вашем месте, — улыбнулся я.

— В самом деле?

Он положил руки на край стола и заинтересованно уставился на меня.

— Нейтральная территория, — объяснил я. — Найди вы, что я не соответствую вашим требованиям, вы бы вежливо распрощались, и я никогда бы о вас больше не услышал.

Мне показалось, что профессор чуть покраснел. Однако он хладнокровно продолжал:

— Вы превосходно оценили положение, мистер Плоурайт. Вы мне подходите. Я уже пришел к этому выводу и готов предложить вам самое увлекательное приключение в вашей жизни.

Видимо, мое лицо выглядело таким же удивленным, что и мысли, так и забегавшие у меня в голове. Скарсдейл разразился громким смехом, пробив серьезную брешь в чинных фасадах двух престарелых дам за соседним столиком. Их физиономии вытянулись — похоже, они заподозрили, что мы были заняты подготовкой какого-то анархистского заговора.

— Здесь невозможно это обсуждать, — сказал профессор, положив ладонь на мою руку. — У меня есть одно дело в музее. После этого я смогу изложить вам свое предложение. Думаю, оно заинтересует такого человека, как вы. Давайте встретимся ровно через неделю у меня в Суррее, если время и место вас устраивают. Вы познакомитесь с некоторыми моими коллегами и тогда уже примете окончательное решение.

Он достал из внутреннего кармана визитную карточку, нацарапал на обратной стороне некоторые путевые указания и пододвинул карточку по столу ко мне. Я уже знал, что поеду, но изображал нерешительность. Правда, вряд ли я хоть на миг сумел его обмануть.

— Экспедиция, — неохотно произнес он, улыбнувшись уголком рта. — Вы приедете?

— Будут у вас через неделю, — наконец сказал я.

Он с облегчением выдохнул, словно мое согласие приехать было для него чем-то важным.

На прощание его рука сжала мою, как в тисках. Гигантская фигура повернулась и он вышел, наклонив голову и избегая по пути потолочных балок.

Я направился домой, где стал приводить в порядок свое фотографическое оборудование. После я допоздна сидел, курил и размышлял о будущей экспедиции профессора. Только около двух часов ночи я бросил напрасные гадания и улегся в постель. Я не спал бы так крепко, зная, что уготовили мне следующие два месяца.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Неделю спустя я отправился в Суррей. День выдался дождливый и оставлял желать лучшего. Истекавший моросью туман окутывал сельскую местность. Я перекусил в Гилфорде[4] и приехал в резиденцию профессора минутой или двумя позже назначенного. Название имения, «Сосны», не отличалось оригинальностью. Когда я свернул на гравиевую дорожку между упомянутыми соснами, за каплями на ветровом стекле показался белый фасад большого георгианского здания. Я не собирался оставаться ночевать и, по причине непогоды, надеялся, что встреча наша не займет много времени. За прошедшую неделю впечатление, произведенное личностью профессора, несколько стерлось и я успел позабыть, в какое волнение привел меня разговор в чайной.

Но волнение быстро вернулось, стоило Скарсдейлу появиться на обширном, выложенном плиткой крыльце; он отослал слугу, который бросился открывать дверцу моего автомобиля, сжал мою руку своими тисками, успокоил свирепого на вид пса, лаявшего у ног — и проделал все это, казалось, одним плавным движением.

— Надеюсь, у вас нет никаких предубеждений, — сказал он. — Те, кого я приглашаю к сотрудничеству, всегда начинают с множества скептических возражений. На это вечно уходит драгоценное время. Вот почему за последние десять лет мне удалось организовать только две серьезные экспедиции.

— Вы найдете во мне человека достаточно благожелательного, — примирительно сказал я. — Я предпочитаю снимать фильмы или делать фотографии и оставлять теории тем, кто знает больше меня.

Скарсдейл громко захлопнул дверцу автомобиля, и пес снова залаял. Выразительные глаза профессора зажглись энтузиазмом.

— Замечательно, — сказал он. — Просто замечательно. Я редко ошибаюсь в оценке характера. Мы с вами отлично поладим.

Он повел меня к входной двери. Пес следовал за ним по пятам. Мы вошли в большой вестибюль с плиточным полом; на стенах, выкрашенных в пастельные тона, висели какие-то мрачноватые картины.

— Треклятая бестия, — сказал Скарсдейл, когда слуга закрыл за нами дверь. — Он прилагается к дому.

Он заметил выражение моего лица и весело улыбнулся.

— Пес, дорогой мой, пес, — воскликнул он и добавил: — Не Коллинс.

Профессор открыл передо мной дверь громадной комнаты. По трем стенам высились шкафы, уставленные книгами в разноцветных переплетах. В камине весело и ярко горел огонь, но в основном тепло обеспечивали батареи отопления, спрятанные в стенных нишах.

— Вы уже поели, я полагаю, — сказал Скарсдейл. — Думаю, однако, что после такой поездки вы не откажетесь от кофе и бренди.

Я с благодарностью выразил согласие и присел на подлокотник кожаного кресла у камина, разглядывая комнату. Две-три детали показались мне определенно необычными для библиотеки. У свободной от книг длинной стены стоял большой буфет с серебряной посудой на полках. Из эркера в одном конце комнаты открывался прекрасный вид на туманные сельские дали; здесь же помещался обеденный стол с четырьмя приборами и остатками трапезы.

Переднюю часть комнаты занимал макет какой-то местности, а на стене у буфета висела обитая зеленым сукном доска с пришпиленными записями. Эта неформальная обстановка скорее напоминала полковую офицерскую столовую. Скарсдейл вернулся из эркера с двумя огромными чашками дымящегося кофе, перехватил мой вопросительный взгляд, поставил чашки на столик красного дерева у камина и принес графин и два бокала.

Несколько минут мы вели застольные разговоры, прихлебывая кофе и бренди. После холода автомобиля я начал постепенно отогреваться. Скарсдейл увидел, что я бросил взгляд на обеденный стол, и тихо пояснил:

— В нынешнем проекте участвуют еще трое коллег. Каждого я отобрал лично. Вы познакомитесь с ними позже — если, конечно, примете мое предложение.

Он допил кофе и встал. Пес — волкодав, решил я — открыл желтый глаз, злобно посмотрел на профессора и негромко зарычал, показав не менее желтые зубы. Затем он опустил голову на ковер и предался сну, а мы со Скарсдейлом взяли бокалы и подошли к макету.

— Что скажете? — спросил профессор.

Я обогнул макет, стал против света и начал изучать изображенную местность. Рассматривая ее глазом фотографа, я мысленно отмечал наиболее выигрышные ракурсы для съемки. Я увидел перед собой ряд колоссальных горных хребтов; они теснились у одной из боковых стенок макета. Розовая лента отмечала маршрут; были там и прилежно надписанные белые карточки с названиями пунктов. Я заметил слова «Нильстрем» и «Зак», которые ничего мне не сказали: я и понятия не имел, где находилась эта местность, а профессор не предлагал никаких объяснений. Он просто стоял, время от времени поднося к губам бокал с бренди и наблюдая за мной с другой стороны песочного ящика.

Я сделал несколько шагов, не отрывая глаз от розовой ленты. Она вилась, пересекая ущелья и теснины, и упиралась в скопление похожих на соты пещер, которое я осмотрел с большим интересом, прежде чем двинуться дальше. Здесь было около сорока отверстий, группировавшихся вокруг большой центральной пещеры со входом на уровне земли. Если масштаб всего этого соответствовал масштабу горного хребта, свод главной пещеры находился примерно на высоте купола собора святого Павла[5]. Я вновь обошел макет, разыскивая какую-либо табличку с пояснениями, что открыла бы мне направление и цель экспедиции, но не нашел ничего.

Я вернулся на место. Скарсдейл продолжал внимательно наблюдать за мной. Макет здесь пересекала поперек деревянная дощечка; другая его половина была выполнена из глины. Однако розовая лента продолжала виться и я с уверенностью предположил, что эта часть макета демонстрировала в разрезе внутренние залы пещер. Чуть поодаль, у буфета, стоял стул; я принес его, уселся и стал внимательно разглядывать макет. Скарсдейл принес другой стул и сел рядом, не произнося ни слова.

Лента вилась по бесчисленным коридорам и проходам и затем резко обрывалась посреди лишенной каких-либо отличительных примет глиняной плоскости. В центре этого овального пространства кто-то процарапал заостренной палочкой огромный вопросительный знак.

Я закончил осмотр загадочного макета и собирался уже задать хозяину первый из рвавшихся с языка вопросов, как вдруг снаружи донесся громкий шум. Звуки напоминали высокий пронзительный вой. Скарсдейл подошел к окну и поманил меня. Дождь немного утих; я увидел склон лужайки, спускавшийся к отдаленному озеру. На склоне было разбито нечто вроде фруктового сада, но земля была запущена и поросла сорняками.

Из чащи травы и колючих кустов высовывался нос необычайной серой машины. Она осторожно, как слепое животное, обнюхивала путь. Затем высокая трава разошлась и я увидел гусеницы, похожие на танковые; они быстро и мягко, как лапки сороконожки, передвигались под металлическими обводами. В верхней части механизма отодвинулась заслонка, открыв овальное окно. В башне или рулевой кабине показалась голова и осмотрела окрестности. Заслонка задвинулась. Мотор взревел, машина развернулась и покатила вниз по склону, сбив по пути один из столбов ограды. Скарсдейл выругался, подошел к камину и нажал на вделанную в облицовку кнопку звонка.

Слуга явился с поразительной быстротой.

— Коллинс, — сказал Скарсдейл. — Передайте доктору Ван Дамму, что я буду благодарен, если он не станет нарушать границы оговоренного участка и вторгаться в сад. Имение мне не принадлежит, как он прекрасно знает, и я вынужден оплачивать любой ущерб.

— Конечно, профессор, — ответил дворецкий, как если бы наизусть знал все наставления Скарсдейла. Он вышел, закрыв за собой двойную дверь.

— А теперь, когда вы посмотрели нашу небольшую выставку, — сказал Скарсдейл, возвращаясь на прежнее место у камина, — я хотел бы рассказать вам о своем предложении.

2

— Я не вправе рассказывать все, — продолжал Скарсдейл, — однако вы помните, наверное, по какому поводу я впервые написал вам.

— Фотографии последнего лагеря экспедиции Кросби Паттерсона, если я правильно помню, — отозвался я. — Вы просили предоставить вам снимки наскальных надписей, найденных под слоем льда командой Паттерсона.

— Совершенно верно, — сказал профессор. — И, как вы помните, газеты в то время писали, что я проявил большой интерес к этим иероглифам. Дело не только в том, что подобные находки исключительно редко встречаются в полярных районах. Мой интерес был вызван и другими причинами. Видите ли, мне уже встречались раньше такие надписи.

В библиотеке ненадолго воцарилась тишина, лишь негромко потрескивали дрова в камине. Волкодав, похоже, крепко спал; его бока поднимались и опускались, одна из задних ног время от времени удовлетворенно подергивалась.

Профессор допил бокал и огляделся, ища глазами кофейник. Он бережно налил себе полчашки кофе, добавил сахар и сливки и продолжал:

— В последние годы в мире происходят некоторые странные вещи. И не только в мире, но и там, в космосе.

Широко взмахнув рукой, он указал на окно.

— Но большая часть человечества и не подозревает о возможных последствиях. Помните явление 1932 года, которое прессе угодно было окрестить «огнями Скарсдейла»?

— Теперь, когда вы о них упомянули, я что-то такое припоминаю. Писали, что они связаны с вспышками на Солнце...

Скарсдейл прервал меня раздраженным возгласом.

— Я не хотел показаться грубым, дорогой Плоурайт, — сказал он. — Но вы должны научиться смотреть на вещи непредвзято. Я изложу вам факты, как я их вижу. Без всякого теоретизирования. Это оставим на потом. У нас будет достаточно времени, когда мы окажемся там... Солнечные огни, как вы их называете — нечто гораздо большее. Я долго изучал этот феномен и пришел к заключению — основанному на полевых исследованиях, добавлю — что иероглифические надписи появились в различных частях света одновременно с огнями.

— Вы хотите сказать, что они имеют космическое происхождение?

Скарсдейл ответил долгим напряженным взглядом.

— Кто знает? — сказал он затем. — Если бы мы могли полностью расшифровать надписи, мы овладели бы, возможно, тайнами вселенной. Я искренне верю, что это некие инструкции для существ, которые, быть может, посетят нашу планету в будущем. А может, уже разгуливают среди нас, пока мы с вами сидим и разговариваем.

Поэтому-то меня так заинтересовали ваши фотографии со стоянки Паттерсона. Я уже занимался собственными исследованиями, но вынужден был прервать их после многообещающего начала. Маршрут, что вы видели на макете, был проложен мной самим чуть более года назад. Тогда я столкнулся с немалыми сложностями и опасностями. Исходя из некоторых соображений, которые станут ясны позднее, я не могу назвать точное местонахождение пещер, но считаю экспедицию жизненно важной для будущего всей человеческой расы. Быть может, на карту поставлено само выживание человечества.

Скарсдейл произнес эти слова с необычайной серьезностью. В сумраке библиотеки, у камина, он казался величественным. Затененные лампы бросали отсветы на его лицо, полуприкрытое бородкой.

— Потому я и выбрал вас, — заговорил он, помолчав. — Вы не только первоклассный фотограф и человек с научной подготовкой, который сможет понять мои взгляды, но обладаете и другими подходящими качествами. Вы молоды, вы наделены физической силой и мужеством, вами движет дух приключений, что вы уже успели доказать своими достижениями. Все это, взятое вместе, составляет для меня довольно убедительную картину.

Трое ученых, которых я выбрал в спутники, также являются выдающимися специалистами в собственных областях, но ни один из них не может похвастаться физической подготовкой, какую потребуют некоторые этапы нашей экспедиции. Это будет возложено на нас с вами. Мне нужен еще один человек действия, человек технически образованный и одновременно искатель приключений. Свои возможности я также уже доказал. Вы со мной?

— Не знаю, на что вы намекаете, профессор, — сказал я. — Не знаю, к какому дьяволу вы отправляетесь и чем мы будем там заниматься, но ни за что в жизни не согласился бы пропустить это путешествие. Главное для меня — возможность снимать, а вы только скажите, какое оборудование мне понадобится, вот и все.

Профессор издал долгий вздох, хлопнул себя по бедру и схватил меня за руку. Жест вышел весьма театральным, и он сразу отдернул руку, пробормотав извинения, словно стесняясь этого секундного и, как мне подумалось, вполне уместного порыва. Мне показалось, что он беспокоился об успехе своего плана — и мое согласие, похоже, разрешило его затруднения.

Я улыбнулся и сказал, что теперь, когда я записался в участники и ничто не заставит меня свернуть с избранного пути, если только он сам не передумает, мне хотелось бы все же побольше узнать об экспедиции. Я понимал нежелание профессора раскрыть пункт назначения и характер будущих исследований, но хотел услышать объяснение его загадочных намеков.

Скарсдейл откинулся в кресле и, прежде чем ответить, одним глотком осушил чашку с кофе.

— Огни в небе, — сказал он. — Я много лет изучал подобные явления. Эти исследования привели меня в тот отдаленный регион, куда мы направляемся. Я столкнулся со многими трудностями — некоторые из них, должен признаться, были вызваны моим тогдашним невежеством и безрассудством — но частично достиг успеха. Нынешняя экспедиция, вооруженная знаниями и умениями участников и снабженная особым снаряжением, в основном разработанным мною, может надеяться на полный успех.

Скарсдейл помедлил, затем продолжал:

— Вы заметите, осмелюсь сказать, некоторые странности... Я назвал этот проект «Большой северной экспедицией». Но мы отправимся не на север. Это чистейший отвлекающий маневр, призванный ввести в заблуждение прессу и общество в целом. Пусть ученые коллеги, которые долго поднимали на смех мои труды в области полярных исследований, думают и говорят все, что захотят. Помните, секретность в отношении наших планов является для нас первейшей необходимостью. Я должен попросить вас вести себя крайне осмотрительно. Мне также придется попросить вас перебраться на следующей неделе сюда. Вы должны пройти тренировку вместе с вашими будущими товарищами по экспедиции и до отъезда ближе познакомиться со всеми.

Он вдруг бросил на меня обеспокоенный взгляд.

— Вас ведь ничто не удерживает, полагаю? Невеста, возлюбленная или..?

— Любые другие обязательства, — договорил я за него. — Нет, никаких. Я полностью свободен. В Лондоне у меня есть экономка, за моими делами присматривает поверенный. Я часто и подолгу отсутствую, и ваша экспедиция не станет для меня в этом смысле чем-то новым.

Скарсдейл с довольным видом кивнул.

— Интереса ради: как долго продлится экспедиция? — спросил я.