Суд над колдуном

— Пошто ж испужалась так, Овдотья Ермиловна. Коли Улькино питье, ведомо доброе. Бабка она ведущая. Сколь годов ее ведаю. Лечивала меня не единожды. И все с молитвою. Не как лекарь твой. Его-то кто лечить научал? Чай немцы — нехристи. И все их ведовство от нечистого. Неужли младенца нехристю доверить? Лекарь и душеньку ангельскую погубит. Ноне его душенька прямо к богу пошла. За тебя, небось, молится.

— Ох, болит мое сердце, сестрица! Боюсь, ну, как я сама детище свое рожоное сгубила. Поспрошать бы хоть бабку ту, Ульку, доброе ль питье Иванушке моему давала. Пошли ты мне ее, Панкратьевна, на поварню.

— Христос с тобой, Ермиловна! Да я ту жонку с той поры и не видывала. Жалеючи тебя, прислала к тебе, как Иванушке худо было. А с того дня и не видывала. И куды пошла она, не ведаю. Ты, мотри, сестрица, за мое добро мне худа не сделай. Не сказывай князь Никите Иванычу, что я ту жонку тебе прислала. Не любит князь Никита Иваныч ведуний. Коль он сведает, что была она у Иванушки, осердится и на меня.

— Не скажу, Панкратьевна, пошто сказывать? То мой грех перед хозяином.

Дверь опять тихонько отворилась, и ключница просунула голову в горницу.

— Ты что, Васильевна?

— Князь Никита Иваныч из дворца приехал. Смутен больно. В повалушу пошел.

Гостья быстро встала и, поцеловав хозяйку, торопливо надела опашень и убрус. Боярыня сделала знак ключнице, и та повела боярыню Стрешневу через другое крыльцо во внутренний двор.

Минуты не прошло, как раздались тяжелые шаги, и в горницу вошел князь Никита Иванович. Боярыня робко встала с лавки.

— Плачешь все, Ермиловна? — сказал боярин, и ласково положил ей руку на плечо. — А я к тебе с недоброю вестью.

Боярыня вся задрожала.

— Вишь, пуглива сколь стала. А весть та боле для меня недобрая. Сердце твое правду чуяло. А меня, видно, бес попутал. Доверился я лекарю тому. Ин, сказать тебе боязно. Отравил он, душегуб окаянный, Иванушку нашего.

Боярыня зашаталась и, как стояла около лавки, так и упала на нее.

— Виноват я перед тобой, Ермиловна. Не послухал тебя. И на ум не всходило мне, что убойца злой лекарь тот. Не ведал я, что и в Приказ Разбойный его забрали. А ноне поутру, как шел я от обедни за государем, жонка его попалась мне на площади, поведала, что забрали Ондрейку, а за что и сама де не ведает. Била мне челом, чтоб государю я за его слово молвил — вины де за им никакой нету. А я, сама ведаешь, до его добр всегда был. Тихий он такой а, науку лекарскую, думал я, понимает. И как помер свет наш, Иванушка, я на его сердца не имел. Сам он шибко убивался. Ну, думаю, видно, воля божья. Так и государю молвил, как он в передней ко мне подошел. А как государь к себе пошел, — я уж домой собрался — из Оптекарского приказа боярин Матвеев, Артамон Сергеич, приходит. Ко мне подошел да и молвит: — Что̀-де ты, Никита Иваныч, к нам в приказ зелье присылал, так его-де дохтура смотрели и вышло-де то зелье лихое. Как дали его голубю испить, так тот голубь, мало спустя, и помер.

— Помер! — со стоном вскричала боярыня. Голова ее откинулась на изголовье, правая рука свесилась с лавки.

Боярин испугался и громко кликнул Васильевну.

В горницу прибежала ключница, а за нею сенные девушки. Они уложили боярыню поудобнее и стали ее растирать, чтобы она опамятовалась.

Боярин ушел к себе в повалушу.[36]

Ученик доводит

В городе Смоленске тревога. Воевода, князь Мышецкий получил от великого государя указ — учинить большой повальный обыск и ратным людям в Стрелецком полку и посадским в городе. Расспросить их накрепко про лекаря Ондрейку Федотова. Долго ли, нет ли он на Смоленске жил и ладно ли ратных людей лечивал и не было ли за ним какого волшебства или чародейства или другого какого воровства…[37] И все распросные речи тех людей прислать на Москву в Разбойный приказ за своеручными подписями.

А еще велено сыскать в Смоленске лекарского ученика, Емельку Кривого, и расспросить его с великим пристрастием[38] про того же Ондрейку Федотова, а расспрося, прислать самого Емельку на Москву в Разбойный же приказ.

Ратных людей допросить не хитрое дело. Велел воевода полковнику Дамму построить полк на площади, вызвать попа и прочесть государев указ. А там и спросить ратных людей, не ведают ли они за лекарем Ондрейкой какого ду́рна.

Полковник так и сделал, как указано было. Вывел полк на площадь. Поп присяжную молитву прочел, а полковник указ великого государя. Ну, из ратных людей ни один не вышел и ни про какое Ондрейкино воровство не поведал.

Тогда полковник Дамм спрашивает:

— Ладно ли вас Ондрейка лечивал?

Кричат:

— Ладно! Добро!

— А волшебством али колдовством каким промышлял Ондрейка, как в полку лекарем был?

— Не промышлял! — кричат. — Не ведаем! Не было того!

— А люб вам тот лекарь был?

— Люб! — кричат.

— Ну, ин, подписуйтесь на листе, кто из вас грамотный.

Вышел стрелец, Кузька Косой, и за себя и за других полчан руку приложил. Тем дело и кончилось.

А вот с посадскими,[39] с теми хлопот не оберешься. Когда еще соберешь их. Разослал воевода подъячих по городу и к торговым людям, и к мастеровым, и к целовальникам, и к крестьянам. Тот в отъезде, тот хворый лежит, тот дома не сказывается — кому охота в приказ итти.

Только на третий день собрали в приказной избе обыскных[40] людей: торговых людей — пять, целовальника — одного, мастеровых — десять, ямщиков — пять, крестьян — десять, всего — тридцать один человек. Меньше никак нельзя. Не то быть воеводе от великого государя в опале.

А тестя Ондрейки Федотова, купца Ивана Баранникова, не звали, да он сам пришел. Проведал, что с Ондрейкой беда стряслась.

Ну, ничего. Посадские люди тоже худого про Ондрейку не показали. Парень он был простой — дашь ему калач или яиц пяток, а он мази от вередов или питья от трясовицы даст — и помогало. А колдовать, шептать да наговаривать этого за ним не ведали. На том и руку приложили. Да коли бы и ведал кто, — кому охота показывать. Затягают потом по судам. Не ровен час еще на Москву пошлют. Бывали случаи. Нет, от судов лучше подальше. — Не ведаем — тут тебе и весь сказ.

Иван Баранников повеселел. К опросному листу руку приложил. Может, и пронесет грозу. Хотел домой итти, Оленке дочке грамоту писать, да услыхал, что привели в Приказную избу Емельку Кривого, Ондрейкина ученика, и что будет его сам воевода допрашивать.

Емелька Кривой вор и пьяница, а первое дело — была у него с Ондрейкой недружба большая. «Как бы он, вор, не наклепал чего на Ондрейку, — думал Баранников. — Надо будет ввечеру к старшему дьяку, к Луке Сидорову, сходить, разведать, что тот Емелька покажет».

Иван Баранников по Смоленску не последний человек — с Москвой торг ведет. Мог бы и получше зятя взять — не лекаришку какого. Да в ту пору он было совсем ног лишился, а Ондрейка его выходил. Ну, и Олена тоже девка с норовом — уперлась — буду за лекарем. Сыграли свадьбу, а вот теперь — возись с ним. Ну, все-таки свой человек — надо выручать.

Перед вечером надел Баранников новый кафтан, тонкого сукна синего, с золотыми шнурами, и пошел к дьяку. А малый за ним четверть говяжью понес и хомут новый — почесть добрая, и воеводе самому не в стыд. Да что воевода, — писать-то на Москву дьяк будет — не воевода, дьяка и чествовать надо.

Дьяк принял Баранникова с почетом. Браги велел подать. И запираться не стал, — что знал, все выложил.

Только вести были не добрые. Емелька такого наговорил, что беда.

Сказывал, что Ондрейка — колдун и ворожей и смертный убойца. Кто ему почести доброй не даст, он на того бесов напустит, или след вынет. Тот человек и зачахнет. Которые люди в те поры в Смоленске померли — Мелеха Сидоров, кузнец, Антипка Дунай, ямщик, все будто от его, Ондрейкина злого умышленья. И про себя Емелька сказывал:

— Покличет-де меня Ондрейка ввечеру, и как все в избе спать полягут, так он почнет на печи чародейное зелье варить, а мне велит мешать. А как над зельем пар пойдет, так он почнет шептать, да бесов скликать. И тут из трубы к ему страшенный бес с рогами — шасть! А я-де со страху на землю хлопнусь, да так без памяти и лежу.

— Ах, он вор окаянный! — крикнул Баранников. — Да ведь он ведомый пьяница и бездельник. Упьется, видно, вот ему беси-то и чудятся. Беда, Лука Сидорыч. Как быть-то? Сгубит он малого, еретик. Може, ты не все те его речи напишешь, аль бо напишешь, что сам-де Емелька ведомый вор и пьяница и бездельник. Уважь, Лука Сидорыч, а от нас тебе всякая почесть будет.

Баранников вынул припасенную в кошеле полтину и протянул дьяку.

Дьяк взял, с лавки встал, поклонился, и говорит:

— И рад бы душой, Иван Митрич, да вишь ты от великого государя указ: «Допросить того Емельку со всяким пристрастием, а, допрося, прислать на Москву».

Иван Баранников только в затылке поскреб — зря полтину отдал — деньги не малые. Хитрое то семя приказное. Небось ране про то дьяк не сказал.

Посидели малость еще, браги выпили, а там пошел Иван Баранников домой не веселый. Думал:

— Все дело на Москве решится. Эх! кабы не дела, поехал бы сам на Москву. Оленка, хоть и шустрая баба, а все не бабьего то̀ ума дело. Надо ей все по̀ ряду растолковать. Напишу грамоту. Спасибо Ондрейке обучил грамоте и его и Оленку. Не надо людям кланяться.

Придя домой, Баранников помолился на образа, а потом, из под образов достал чернильницу и перо гусиное и бумаги лист и сел в красный угол письмо писать. Со старухой и говорить не стал. Велел в заднюю избу идти и никого к нему не пускать. Дело важное.

Долго писал Баранников. Когда кончил, повернул лист и с другой стороны написал:

«Отдать сея грамотка на Москве Ондреевой жене Федотова, Олене Ивановой, что на Канатной слободе, в приходе Спаса на крови, во дворе безместного попа Силантья».

А потом позвал своего прикащика Дениса Клочкова, и велел ему тотчас на Москву справляться и там разыскать Олену Иванову и грамотку ей в собственные руки отдать и казны десять рублев тоже.

Поп Силантий

Денис Клочков человек бывалый. Не первый раз на Москве. И у хозяйской дочери, Олены Ивановой, тоже бывал не однажды. Только тогда она еще в Китай-городе жила, у Пахома Терентьева. Ну, да найти не хитро. На Канатной слободе поповских домов не так много. И правда, первая же баба указала Денису двор попа Силантья. Только Денис к тому дому подошел, а в воротах как раз сам поп и стоит. Денис по обычаю подошел под благословение, а потом спросил, тут ли живет жонка лекаря Ондрея Федотова, Олена Иванова.

— А ты чей будешь? — спросил поп, — родич что ли Оленин?

Денис рассказал, что его прислал Оленин отец, торговый человек Иван Баранников, и он тотчас из Смоленска приехал, на ямских[41] лошадях.

Поп сейчас его в избу к себе позвал, сказал, что Олены Ивановой дома нет, а Денису надо с дороги отдохнуть, да кваску выпить. Обходительный поп.

Усадил поп Дениса на лавке, велел девке квасу принести жбан, хлеба каравай и меду. Угощает Дениса из своих рук.

Потом разговор у них пошел. Пожалел поп Ондрейку, похвалил Олену Иванову, добрая, говорит, хозяйка и мужа почитает, и отца своего тоже. Про Ивана Баранникова расспросил.

— То-то, — говорит поп, — радость будет Олене Ивановне, что родитель про нее вспомнил! Грамотку что ли прислал, али на словах наказал?

— Грамотку! — ответил Денис, — да денег десять рублев.

— Добрый родитель, добрый, — сказал поп. — Его за то господь бог помилует. Отец наш небесный милует тех, кто чады своя милует.

Очень хорошо говорил поп. Денис даже хлеб жевать забыл.

— А только вот тебя… как тебя звать-то, добрый человек?

— Денисом.

— Так вот тебя-то, Денис, хозяин твой не помиловал.

Денис и рот раскрыл:

— А меня пошто?

— Прислал он тебя к дочке, к Олене Ивановой. А за Оленой Ивановой теперь уши[42] ходют. И кто к ей в дом зайдет, того тотчас хватают и в Разбойный приказ представляют. А оттуда в Пытошную.

Денис выпучил глаза на попа, и руки у него так задрожали, что ломоть хлеба с медом на пол упал, а он и не заметил.

— Пропала моя головушка! — охнул он, — и в Смоленск не пустят!

— Не пустят. Да и сам не поедешь, как руки-ноги выворотят. Жаль мне тебя, Денис. Человек ты, видно, с головой. Хозяину своему слуга добрый. А пропадешь ни за денежку.

Денис и говорить больше не мог. Всхлипывал и кулаком слезы утирал.

— Хочу я тебя, Денис, выручить. Хозяин твой не ведал, что за Ондрейкой государево слово сказано. Не то бы он и сам тебя сюда не прислал. К Олене Ивановой тебе итти никак не можно. Отдай ты мне тую грамотку и деньги. Я ей их таемным[43] обычаем передам, согрешу для твоего спасения. А ты, Денис, ступай отсюда тотчас. Ты где стал?

— В Земляном городе, на постоялом дворе у Никиты Пыляя, — сказал Денис.

— Ну, и подь к тому Никите и сиди у его. Никуда не ходи. Не то худо тебе будет. А как Олена Иванова грамотку родителю напишет, я сам к тебе принесу. Ты в Смоленск и поедешь. И никто про тебя ведать не будет.

Денис так и повалился в ноги попу Силантью.

— Батюшка! Отец милостивый! спас ты меня от пытки лютой. Век за тебя буду бога молить!

— Ну, ну, вставай, Денис, да иди с господом. Вот тебе два алтына. Выпей за здоровье Олены Ивановой.

Денис на радости и руку попу поцеловал. — Вот поп — золото! Схватил шапку, достал оттуда грамотку и кошель с деньгами и отдал попу.

Поп взял и сразу понес, под образа положил. Богомольный поп.

Отворил дверь и сам Дениса до ворот проводил.

— Ну, теперь иди, Денис, скорей и назад не ворочайся.

Куда там ворочаться! Денис побежал без оглядки, словно за ним волки гнались.

Бежал Денис опрометью до самых Тверских ворот. А тут остановился дух перевести, смотрит — кружало,[44] а в кулаке у него два алтына поповских зажато. Он не утерпел, зашел, спросил себе чарку водки и духом выпил. Немного от сердца отлегло. А все-таки вспомнил поповы слова, заплатил деньги и пошел. Только отворил дверь, — глядь, прямо на него идет хозяйская дочка, Олена Иванова. Ведь вот грех! Олена Иванова идет, в землю глядит, и не заметила бы. Да надо было пьяному из кружала как раз ей под ноги выкатиться. Она голову подняла да прямо на Дениса и глянула.

Узнала ведомо.

Денис, как ошалелый, кинулся назад в кружало и прямо за стойку, к целовальнику.

— Пусти, Христа ради, двором пройти!

Целовальник к таким делам привычен. Мало ли от кого человеку прятаться доведется. Провел его через заднюю избу во двор и дорогу указал.

Письмо

Дьяк Алмаз Иванов получил из Смоленска опросные листы, прочитал и прочь кинул.

— Надо было дьяку грамотку написать, — подумал он. — Вишь, воевода там дурак. Пошто Ивана Баранникова к обыску допустил. Ведомо, он всех и научил. Зови сюда Емельку Кривого. А Ондрейку да Афоньку ученика, да Феклицу-горбунью привесть, да не разом пускать — я скажу.

Стрелец ввел за рукав рваного армяка Емельку. Правого глаза у него совсем не было. Впадина одна осталась, красная. Зато левый смотрел за оба — быстро и зорко.

— Говори, Емелька, что про Ондрейку Федотова ведаешь, — сказал дьяк Алмаз Иванов.

— Ондрейка, — заговорил сиплым голосом Емелька, — злой колдун, и я все его волшебство ведаю.

— Чего ж ты ране про то не довел? — спросил Алмаз Иванов. — Ведаешь государев указ — на колдунов да на ворожей доводить без задержки.