Помоги проекту - поделись книгой:
Казаки переправились через Белую, подскакали к стогам, спешились и стали вязать вьюки сена. Нашлись охотники полюбопытствовать, не осталось ли каких-нибудь драгоценностей в брошенных саклях. Вдруг, раздается залп с ближайшей горы; затем, слышится гик, – и не прошло мгновения, как горцы сидели на казачьих плечах. Смятение было неописанное. Тут уже было не до сена. Растерявшись от неожиданности, казаки, врассыпную, кто как попало, давай только Бог ноги, бросились обратно к переправе, оставив и вьюки, и часть лошадей горцам.
Все это время, войска, находившиеся в прикрытии, были зрителями; но благоразумно ли было в подобном случае ожидать приказаний? Взвод, под начальством прапорщика Пащенко, бегом спустился к переправе и вброд, почти по плечи перешел реку. Несмотря на быстроту, с которою взвод как бы перекинулся на другой берег Белой, было уже поздно. Горцы, заметив спускавшуюся к ним пехоту, сели на лошадей, да и были таковы. Пришлось утешиться несколькими выстрелами, посланными им вдогонку. Подобрали раненых казаков, перенесли их через Белую, cенo забрали, аул сожгли. Затем, колонна, присоединившись к отряду, ожидавшему ее, продолжала следование с ним до аула Анзорова, где отряд расположился на ночлег. Казачьи раны были не опасны, все были произведены шашками, да еще второпях, за отбитых лошадей, кажется, поплатился начальник колонны, так как главная вина падала на его искусство располагать войска. Игра в чет и нечет: не посчастливилось отгадать.
От аула Анзорова отряд должен был переправиться на правый берег Белой. Правый берег был очень высокий, лесистый, весь пересеченный оврагами и имеющий вид входящего угла. Надлежало всходить на него под сосредоточенными выстрелами горцев, которых было там не мало. Окраины берега были застроены саклями. Это был аул Хапачухабль.
Атаковать берег назначены были две роты стрелков. Чтобы хоть немного облегчить стрелкам атаку, два батарейных орудия получили приказание обстрелять высоту.
Быстро спустились стрелки к Белой, бросились в реку, почти переплыли ее – так был глубок брод – и, осыпаемые градом пуль, не теряя строя, взбежали на гору. Редко даже на ученьях и на маневрах случалось мне видеть такую стройную атаку. Горцы не выдержали удара, отступили, едва успевши подобрать своих раненых.
Берег был занят. Неприятель удалился. Стрелки воспользовались временем, чтобы согреться и обсушиться. Мороза было градусов семь. Переправляясь через Белую, стрелки промокли насквозь. Пока успели подняться на гору, платье оледенело, от холода зуб на зуб не попадал. Занятая местность была открытая; опасности не предстояло, а потому, сломавши несколько ближайших сакль, стрелки зажгли костры и расположились у огней.
Атака горы стоила стрелкам одного убитого и семи человек раненых нижних чинов.
Едва к вечеру поднялась последняя повозка отрядного обоза. Отряд расположился на ночлег. Солдаты разбрелись по аулу набирать сухого леса для костров. Без драки не обошлось. Солдату и казаку понравилась одна и та же доска. Чтобы решить спор, казак выхватил пистолет и выстрелил в солдата. Доска сделалась собственностью казака, потому что раненый солдат выпустили ее из рук; сбежались солдаты, обезоружили казака и привели к своему начальству. Не так трагически, но редко в подобных случаях дело обходилось без драки. Самый задорный народ были фурштаты. На фуражировки они обыкновенно отправлялись верхом на своих лошадях. От отряда их набиралась порядочная кавалерия, которую на Кавказ называли «фараоновым войском». Атаки фурштатов на аул, где предполагалось сено или зерно, были неудержимы. Ни приказания начальства, ни цепи – ничто не могло остановить их, и попадись им кто-нибудь в ауле, хотя бы даже свой, долго у того болели бока. Да и между собой фурштаты обыкновенно передерутся; и редко возвращались они в лагерь без синяков и разбитых рож.
На одной высоте с нами собралось скопище горцев, тысяч в десять, и расположилось ночевать верстах в двух от нашей позиции. Численность наша не превышала 2500 человек, из которых разве половина могла вступить в бой: остальные составляли прикрытие обоза. В зрительные трубы мы рассмотрели у горцев два орудия. Имея такого близкого и такого многочисленного соседа, надо было каждую минуту быть настороже. Да и вообще, десятитысячное скопище произвело впечатление не совсем приятнoe. Забрались в трущобы порядочные, о Войцицком ни слуха, ни духа. Солдатам на ночь приказано быть в амуниции, спать у ружей, цепь усилить, без особенного приказания не стрелять, больших костров не разводить.
Безукоризненный порядок должен господствовать в войсках во время ночных тревог. Только тогда офицеры могут управлять своими частями. Стоит одному человеку выстрелить, чтобы все фасы лагеря загорелись огнем. Не давая себе отчета в том, что делают, солдаты перестают исполнять команду офицеров, и еще счастье, если в сумятице они не перестреляют друг друга, – чему бывали иногда примеры. Вся забота офицеров состояла в том, чтобы удерживать солдат от выстрелов, еще и потому, что выстрелы наши, не нанося вреда неприятелю, только открывали бы ему расположение войск. С полуночи горцы подвезли орудия ближе к нашему биваку и открыли огонь. Из двадцати ядер, брошенных в лагерь, одним убило в кубанском батальоне юнкера Каменского, а другое упало в казачью коновязь и оторвало ногу лошади. Едва окончилась орудийная пальба, как против фаса, на котором были расположены стрелки, раздался залп винтовок из двухсот. Офицерские палатки были буквально пронизаны, как решето. Вслед за залпом горцы загикали, как бы показывая намерение броситься на лагерь. Мгновенно роты стали в ружье, ожидая нападения с минуты на минуту. В таком положении войска встретили рассвет. Убитого юнкера похоронили, сравняли его могилу, зажгли костер над нею (Это делалось на Кавказе для того, чтобы скрывать могилы от горцев, которые, разрывая их, вынимали трупы и делали над ними всевозможные поругания.), сыграли «по возам», затем «сбор». Войска начали строиться в следующем порядке: авангард из двух с половиною батальонов, при двух конных орудиях, имея в голове стрелков; обоз прикрывался четырьмя с четвертью батальонами, дивизионом орудий, сотнею казаков и конно-ракетною командою. Авангардом командовал полковник Генинг.
От аула Хапачухабль отряд двинулся на восток от Белой. Местность, по которой двигался отряд, была такая: от аула на восток простиралась версты на три поляна, замыкающаяся довольно отлогою высотою, подошва которой по всему ее протяжению была одета лесом шириною с версту. То место высоты, на которое отряд направился, было увенчано каменными памятниками, общий вид которых изображал небольшой редут. Там, где пролегала дорога, лес был довольно редкий. Высота называлась Финфт, по речке, омывающей ее восточную отлогость.
Отсюда начинались новые хозяева: егерукаевцы, мохошевцы и верхние абадзехи. Радушно ли они примут незванных гостей? Не доходя с полверсты до леса, полковник Генинг остановил авангард, чтобы рассмотреть местность и избрать по возможности удобный подъем на высоту. Из-за памятников выглядывали бритые головы горцев, блестели наведенные винтовки. С высоты спустился горец, навстречу ему выслали переводчика. Переговоры открылись почти на расстоянии ружейного выстрела. Крик подняли истинно азиятский. Вероятно, обошлось не без перебранки, потому что горец, плюнувши, ускакал на высоту, а переводчик вернулся к авангарду видимо обиженный. Во время этой короткой остановки, полковник Генинг ycпeл несколько ознакомиться с местностью. Оказалась дорога несколько правее той, по которой мы шли. Она выходила на высоту во фланг памятникам.
Двум ротам 19-го стрелкового батальона, при двух конных орудиях, приказано было взять высоту. Всегда спокойный и невозмутимый, полковник Генинг подъехал к стрелкам и шутя сказал им: «Ребята, говорят, что горцы не хотят нас пускать на гору. Подите, скажите им, что это неправда». Дружное «слушаем, ваше высокоблагородие!» было ему ответом. Быстро прошли роты перелесок, приблизились к подошве и, осыпаемые пулями, взбежали на высоту. Третья рота направлена вправо, по гребню высоты; четвертая бросилась на памятники, выбила засевших там горцев, которые отступили на восточную покатость горы. В этот момент орудия были уже на высоте; в карьер подъехал взвод к памятникам снялся с передков и стал громить картечью отступавших горцев до тех пор, пока они не скрылись в лесу, одевающем берега речки Финфт! Вслед за стрелками поднялись остальные батальоны авангарда – гребень высоты заняли, ожидая дальнейших приказаний. Одновременно с авангардом отряд горцев занял противоположную оконечность высоты на юге, не вступая с нами в дело.
Магомет-Эмин, предводительствовавший горцами, сберегая главные силы и высылая к нам для перестрелок небольшие партии, видимо старался утомлять нас и истощать наши боевые запасы, зная слабость нашего солдата выпускать десятки патронов там, где можно было бы обойтись одним. Уже много лет спустя, можно было приучить солдата к благоразумному употреблению патронов.
Можно предположить также, что предводитель горцев не вступал с нами в дело, не рассчитывая на верный успех атаки. Горцы неподражаемо хорошо умели преследовать рассыпным строем. Такой образ ведения войны и обратился у них в систему. Другой порядок был для них невообразим. Встретить или атаковать – они, по неимению глубокого строя, не могли. В подобных случаях они всегда терпели поражение; могло бы случиться это с ними и в этот раз, как было в 1849 году близ Карачая, когда Магомет-Эмин пытался остановить русских; но, разбитый на голову, едва мог спасти свою жизнь от своих воинов, раздраженных неудачею. То, что, хотя и с трудом, сошло с рук в 1849 году, могло дурно окончиться в 1859-м, а потому предводитель горцев благоразумно не испытывал судьбы. Видя слабое сопротивление их у памятников, и полагая, что русские понесли ничтожную потерю, Магомет-Эмин отрядил человек восемьсот пехоты с тем, чтобы затеять перестрелку с войсками, прикрывавшими обоз, который уже приближался к высоте. Все, что мог авангард сделать, это послать предупредить главную колонну. Каждый отдельный пункт, занятый войсками авангарда, был так важен, что, разбивая силы его, отделением какого-нибудь батальона, можно было повредить себе гораздо существеннее, сравнительно с тою помощью, которую отделенный батальон мог оказать главным силам. По этой причине авангард остался на занятых позициях.
Движение горцев, скрытых лесом от главных сил, было совершено с такою быстротою, что не прошло и десяти минут, как во всех цепях, прикрывавших обоз, загорелась оживленная перестрелка. Русское «ура» и горский гик не умолкали до тех пор, пока обоз не поднялся на высоту. Далее в этот день двигаться было нельзя по причинам, о которых будет сказано ниже, а потому отряд расположился близ памятника на ночлег.
Потеря состояла из пяти нижних чинов и одного офицера Севастопольского полка убитых и 45 нижних чинов раненых разных батальонов.
Позиция, избранная для ночлега, была неудобна. Лошадей на водопой водили вниз версты две от ночлега, под большим прикрытием, что не обходилось без перестрелок. Ужин для солдат нельзя было варить по неимению вблизи воды. Удалось некоторым натопить снега для ротных котлов, а другим и этого нельзя было сделать, потому что ближайший снег весь собрали, а далее приходилось его брать под горскими пулями. Решились лучше не ужинать, чем увеличивать число раненых.
В горной войне раненые слишком обременительны. Под тяжело раненого солдата требуется не менее четырех человек прислуги; так что, ежели в роте 10 человек раненых, то из строя выбывает 50 рядовых. Кавказские роты редко выходили в строй, имея сто штыков; по большей части 80, 90 человек, так что, за убылью раненых и носильщиков, в роте оставалось 25–30 человек. С такою ротою далеко не уйдешь. Эта причина часто заставляла избегать столкновения с горцами и беречь людей для более важных случаев, а в эту экспедицию впереди еще предстояло много.
Вечером, 28-го, собран был совет для решения вопроса, продолжать ли двигаться вперед или отступить в Майкоп. Полковник Генинг выразил свое мнение таким образом:
«От ночлега нашего до Хамкеты осталось слишком сорок верст. Дорога неизвестная и, может быть, неудобная для движения отряда с артиллерией и обозом; придется разрабатывать ее на каждой версте, – что будет нас задерживать. Всякое, сколько-нибудь значительное препятствие надобно одолевать не иначе, как с боя, и ежели до сих пор, по лучшей дороге, горцы не пропуcкали случая поменяться с нами выстрелами, то далее, и в то время когда нам труднее будет возвращаться, они, нет сомнения, будут настойчивее и pешительнее.
Пять дней отряд находился в экспедиции: мы прошли только 45 верст, не взирая на довольно сносный путь.
Лошади утомились: уже сутки они без клока сена, а между тем, не выходят из упряжи. Сухарей у солдат осталось на два дня. Из фронта убыло много людей.
В пять дней постоянных, хотя и небольших перестрелок, солдаты израсходовали свои патроны; есть запасные, но, судя по предыдущему, можно сомневаться, что их достанет в момент особенно важный. Двое последних суток войска не выходят из под ружья; такое положение утомительно. Гладя на массу собравшихся горцев, можно сказать утвердительно, что генерал Войцицкий не двигается к Хамкеты. По мере нашего движения вперед, силы горцев будут увеличиваться, а наши – уменьшаться. Движением нашим мы не наносим горцам удара, от которого зависит участь войны на Кавказе: это не более, как рекогносцировка, и притом, недостаточно обдуманная, – иначе мы могли бы обойти многие затруднения. Попасть в положение критическое легко, да трудно выбраться из него. Бросить вагенбург на Финфте и двигаться далее налегке было бы возможно, но откуда взять сухарей? На это потребуется, с обратным движением, шесть суток, а у нас запасов только на двое суток».
Изложивши все это, полковник Генинг предложил отступление, на которое все присутствующие согласились.
В ночь с 28-го на 29-е января, последовало следующее приказание:
«Обоз, под прикрытием 3 ¼ батальонов, четырех орудий, сотни казаков и ракетной команды, по особому приказанию через адъютантов, без боя барабанщиков и горнистов, выступает до рассвета, направляясь обратно к аулу Хапачухабль. Арьергард, из 3 ½ батальонов и двух батарейных орудий, под начальством полковника Генингa, ждет рассвета на занимаемой позиции и только тогда начинаете отступление».
Все дело заключалось в том, чтобы обоз мог спуститься к Белой и переправиться через нее, не будучи замечен горцами. Хитрость эта не удалась. Целую ночь простоял отряд под ружьем. Беспрерывные залпы горцев по всем фасам лагеря, орудийная пальба, гиканье не дали сомкнуть глаза ни на минуту. В войсках не было заметно уныния, но грозная обстановка видимо производила на солдат впечатление сильное. На их серьезных лицах выражалось ожидание чего-то непохожего на обыкновенные кавказские перестрелки. Шуток в лагере не слышалось; костров не было. Эта-то торжественная тишина порождала какое-то тяжелое чувство в новичках, которым битвы рисовались чем-то очень картинным и веселым, а в действительности, являлись утомительные переходы, бессонные ночи и вечное ожидание чего-то необычайного. Я был еще очень молодой офицер, неокуренный пороховым дымом, и признаюсь, хоть не трусил, но охотно променял бы такую экспедицию на покойную стоянку, и желал одного – скорейшего конца: пусть хоть убьют, лишь бы выйти из томительного положения.
Вскоре после отступления обоза, начал строиться apьepгapд в следующем порядке: севастопольский батальон в левой цепи, линейный – в правой; две роты 19-го стрелкового батальона и два батарейных орудия – в хвосте колонны. Рассвет застал войска готовыми вступить в бой. Медленно потянулся арьергард вдоль хребта. Первый момент горцы были изумлены; так неожиданно было для них наше отступление. Но замешательство их продолжалось недолго. Масса кавалерии, тысячи в три всадников, спустилась с высоты и поскакала наперерез обозу, а остальные ринулись на арьергард. Заблистали выхваченные из чехлов винтовки, раздался выстрел, другой, все жарче и жарче, – и, наконец, все слилось в неумолкаемый грохот орудий и дробь ружейного огня. Тихо отступали стрелки, делая то шаг назад; то два вперед. Пешие горцы надвигались так близко, что можно было видеть в лицо каждого; но, как уже было говорено, атаки массами им не удавались. Так провожали горцы арьергард до памятников, откуда начинался спуск в долину. Высота была отлогая и широкая. Пехота горская раздвоилась, из-за нее вихрем вынеслось человек пятьсот всадников. Шашки наголо, с распущенными поводьями, эти кавалеристы, казалось, должны были смять все, что попадется им по дороге. Но надо было видеть и стрелков, выжидавших бешеной атаки. Спокойные, серьезные лица и уверенность в себе ручались, что атака будет отбита. На штык нечего было надеяться, потому что его не было; один огонь должен был остановить атаку. На сто шагов, роты встретили горскую конницу таким огнем, что и теперь не даешь себе отчета, были ли это штуцера, с трудом заряжавшиеся, или скорострельные винтовки? Лошади горцев замялись; наконец, шагах в десяти и совсем остановились; два или три всадника ворвались в колонну, но были сорваны с коней и убиты.
Атака не удалась. Пока горцы успели повернуть лошадей, их расстреливали почти в упор. Спешенные, под которыми были убиты лошади, бросались на колонну и погибали под выстрелами. Экстаз солдат был так велик, что из рядов вырывались смельчаки навстречу бросавшимся горцам. Прапорщик Пащенко и подпоручик Бутми-де-Кацман ранены, но не оставляют строя; – наскоро перевязав раны, они продолжают командовать своими взводами. В артиллерии почти вся прислуга перебита. Командир взвода, поручик Веденский, вооружается банником, становится за первого ну-мера и сам заряжает орудие. Стрелки оказывают чудеса храбрости: – юнкер Нордстрем, с горстью людей, почти из рук горцев, вырывает тела убитых солдат, брошенных линейным батальоном. Солдаты дерутся почти в одиночку. Рядовой Дадарчук врывается в ряды горцев и, осыпаемый градом шашечных ударов, весь облитый кровью, возвращается к товарищам, волоча за собою труп убитого им горца. Схватки на каждом шагу, ни одна из сражающихся сторон не поддается. От порохового дыма становится трудно дышать. Арьергардная колонна охвачена со всех сторон, везде идет одинаково ожесточенная борьба. Атака следует за атакой, но всякий раз отражена. Удача за удачею в кремень превратила этих пехотинцев; – всякий удар об них извлекает только огонь. Снег залит кровью; но это не охлаждает горцев, – они становятся еще яростнее.
Видя полную безуспешность кавалерийских атак на фронте арьергарда, Магомет-Эмин послал пехоту ударить в правый фланг этой колонны. Правый фланг прикрывался линейным батальоном. Скрытые лесом и дымом, пешиe горцы подошли к цепи и с гиком бросились на нее. Цепь дрогнула, повернулась кругом и на плечах внесла горцев в середину колонны, к орудиям, в тыл стрелкам. Уже горцы были на орудиях, рубили отвозы; но артиллеристы и второй взвод четвертой роты 19-го стрелкового батальона, первые банниками, и кто чем попало, а стрелки, взявши ружья за стволы, прикладами – выгнали смельчаков, причем не мало их легло близ орудий! Сбитая цепь оправилась, бросилась на горцев и, отбросив их; вступила в свои места.
Главная колонна все это время благополучно и спокойно двигалась. Уже ей оставалось не более полуверсты, или еще менее, до спуска к Белой, как внезапно из-под горы, навстречу авангардному батальону, вышли тысячи полторы горцев и, опустившись на колена, открыли непрерывный огонь. Батальон, шедший в авангарде, остановился, пораженный от неожиданности. Горцы усилили огонь. Возбуждаемые начальниками, солдаты крикнули «ура!» Горцы, показывая вид, что уступают, скрылись под гору; но не прошел батальон и двадцати шагов, как навстречу ему вышла новая партия. Батальон снова остановился, окончательно сконфуженный. Горцы начали подвигаться вперед; дело загорелось на всех фасах. Положение было очень плохое;
но, благодаря энергии и смелости подполковника Шестакова, который личным примером поднял упавшую в солдатах бодрость, батальон, следовавший в авангарде, бросился на горцев и штыками проложил себе дорогу к переправе. Боковые цепи протянулись вниз к переправе. Обоз начал спускаться.
До какой степени было настойчиво преследование, можно судить по чрезвычайно медленному движению отряда. В четыре часа утра началось отступление, и только к двум часам пополудни подошли войска к аулу Хапачухабль, сделав в продолжение одиннадцати часов времени переход в четыре версты. Потеря в войсках была весьма значительная; солдаты утомились; – только половина дела была совершена.
Местность, пройденная при таком беспощадном преследовании, была почти открытая и с одним весьма отлогим спуском. Впереди же apьeprapду предстояло спускаться шагов четыреста с высоты крутой, изрытой, одетой лесом, и, спустившись, тотчас переправляться через Белую по весьма глубокому броду.
В артиллерии осталось очень мало снарядов. В пехоте по три, по четыре – не более – патронов. Горцы не удалялись. Подойдя в аулу Хапачухабль, арьергард расположился полукругом, связавшись своими флангами с цепями, которые были протянуты поперек высоты для прикрытия обоза, спускавшегося с горы к переправе через Белую.
Главная колонна была уже на левом берегу реки. Очередь была за нами; но как? без патронов, в составе, почти наполовину меньшем, вследствие убыли раненых и убитых солдат. Горцы, группируясь в различных пунктах, сообразно нашему расположению, очевидно, решились обрушиться всеми силами на apьepгард, при спуске его с горы. Во всех цепях поддерживалась перестрелка, хотя и весьма вяло, по недостатку патронов.
Положение было безвыходное… Спас туман. Пока арьергард обдумывал свое отступление, поднялся туман такой густой, что в пяти шагах, не видно было человека. Не воспользоваться им было бы непростительно, и мы, потихоньку, едва не на цыпочках, спустились с горы, переправились через Белую и присоединились к главной колонне, ожидавшей нашего прибытия.
На ночлег посчитали раненых и убитых. В этот день их оказалось много: у одних стрелков из двух рот выбыло два офицера и 44 нижних чинов.
Горцы тоже дорого поплатились, но это не помешало им на следующий день поменяться с нами несколькими выстрелами, за что и были наказаны жестоко.
30-го января, отряд, снявшись с позиции, следовал в Майкоп. Близ переправы через Белую, у урочища Топогуап, неприятель сделал засаду. Начальник отряда, генерал-мaйop Преображенский, отъехав довольно далеко от авангарда главной колонны, был встречен изрядным залпом. Это был последний салют. Конвой, провожавший генерала, выскакал вперед, завязал перестрелку, а между тем, адъютант, поручик Бутович, был послан с приказанием – первому же свободному батальону спуститься и отрезать горцам отступление. Пока поручик Бутович уверял командующего батальоном, что приказание высшего начальства следует исполнить беспрекословно, командир 5-го батальона Кубанского полка, майор Монжос, спустил свой батальон под гору и в рукопашном бою с горцами доказал, что даже, не получая приказаний от начальника, можно иметь молодецкое дело. Горцы оставили на месте до тридцати трупов. Командующий батальоном, вследствие доклада, сделанного адъютантом, был арестован; – к сожалению, на оружии, которого он был недостоин, было написано «за храбрость».
Переправившись через Белую, отряд входил в широкое ущелье, где уже чувствовал себя как бы дома. Отряд разбрелся в одиночку, и только под воротами Майкопа роты собрались к своим значкам. Переход был сделан большой, слишком сором верст, и потому, на беспорядок походной колонны ближайшие начальники смотрели снисходительно, позволяли солдатам идти вразброд по протоптанным тропинкам, тем более, что опасности не могло быть.
Подобных экспедиций на Кавказе было довольно. Много блеска прибавляли они к славе русского оружия, но не приводили к желаемому результату, как например, и эта прогулка на Финфт стоила не малого числа людей раненых и убитых, – а что же она принесла? Так начался 1859 год на правом крыле.
В конце года Хамкеты было занято без кровопролития. Магомет-Эмин, соблазненный участью Шамиля, согласился на мирные переговоры, для чего явился лично в ставку командующего войсками правого крыла. Горцы согласились на возведение укрепления в Хамкеты, постройку станиц в низовьях Фарса, Серале и проложение просек на наших сообщениях. Весь 1860 год не было военных действий. Горцы стали соседями довольно сносными; тем не менее, изредка случались грабежи; транспорты конвоировались большим прикрытием. Да и сами отношения были слишком ненормальны. Возможна ли была полудикая республика в пределах империи, и в такое время, когда Чечня и Дагестан сдались безусловно?
Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Николаевич главнокомандующий Кавказскою армиею, совершил трудное дело завоевание западного Кавказа, а ныне исполняет еще труднейшее дело – просвещения полудикого края.
II
Причина открытия военных действий на западном Кавказе. – Польские эмиссары. – Первые военные действия Верхне-Абадзехского отряда с 12 декабря 1861 года по 3 июля 1862 года.
Восточный Кавказ покорился. Шамиля взяли в плен. Оставался западный Кавказ, с племенами которого был заключен в 1859 году весьма сомнительного свойства мир, который не мог служить ручательством за спокойствие в будущем. Никакими убеждениями нельзя было довести их до безусловной покорности.
Польские эмиссары, рассыпавшись между горцами, превратно толковали им намерение русских, указывали на то угнетенное положение, в котором они будут находиться в подданстве России, на злоупотребления чиновников, – словом, польские авантюристы не поскупились на клеветы, зная, что запугают тем вooбpaжeниe впечатлительных полудиких племен. Укрепляя их в уверенности, что они сами собою сильны для борьбы с Poccиeй, поляки обещали горцам помощь и от ферен-ги (французов) и от энглиз (англичан), в случае надобности, говорили, что ференги и энглиз принимают живейшее участие в судьбе воинственных обитателей Кавказа, тайно готовятся отомстить русским и не давать хода завоевательным видам Poccии. Могли ли не поддаваться таким уверениям люди, географические познания которых оканчивались границами аулов, где они жили, а политические тем, что в Стамбуле живет султан, что он великий и могущественный падишах, что этот великий падишах сжалится, наконец, над кавказскими мусульманами и накажет русских за все зло, которое они сделали черкесам.
Население взволновалось, начало втайне готовиться к войне, но наружно поддерживало приязненные отношения. Продолжались сатовки (торговля с черкесами) на рынках укреплений, старшины по прежнему приезжали пoбеседовать с местным начальством о том, как появился, по произволению аллаха, Адам, и как от Адама родились черкесы, которые и составляют настоящую эссенцию рода человеческого.
Но pyccкиe не дремали; не втайне, а совершенно открыто делались приготовления нанести горцам удар, который разом покончил бы все, и был бы сильнее красноречия польских авантюристов.
Одной 19-й пехотной дивизии было слишком мало, для решительных военных действий, а потому, на усиление ее были присланы из Грузии, из Дагестана и с восточного Кавказа все стрелковые роты полков гренадерской, 20-й и 21-й дивизий, стрелковые батальоны тех же дивизий, три драгунские полка и вся резервная дивизия кавказской армии.
Горцев на западном Кавказе считалось до двухсот тысяч; против этого населения собрано было войска: 20 стрелковых батальонов, 20 батальонов резервной дивизии, 20 батальонов 19-й пехотной дивизии, 5 линейных батальонов, 5 пеших казачьих, дивизия драгунских полков, двадцать казачьих полков и сто полевых пеших, горных и конных орудий. Эта грозная армия была вверена генерал-адъютанту графу Евдокимову.
Четыре года борьбы этой отборной армии красноречиво говорят о трудах, перенесенных ею при завоевании западного Кавказа.
Рыцарский образ ведения войны, постоянно открытые встречи, сборы большими массами ускорили окончание войны. Если бы способный руководитель в состоянии был растолковать горцам их бессилие (при таком образе боевых действий.
Войска были разделены на отряды; каждому из них была начертана программа действий. В один из действующих отрядов поступил 19-й стрелковый батальон.
В январе 1861 года, батальон выступил из своей штаб-квартиры в укрепление Майкоп. Холод стоял страшный. В Белореченском укреплении батальон должен был прожить около пяти дней. Мороз доходил до тридцати градусов. Птицы замерзали на лету. Лошади, которым в такой жестокий мороз пришлось быть на коновязи, не выдерживали его: те, который были посильнее, срывались и, бегая, согревали себя, а те, что послабее – падали на месте и замерзали. Но батальон благополучно прибыл в Майкоп, где радушная встреча стрелков 21-го батальона заставила забыть все неприятности зимнего похода.
На Кавказе издавна существует между войсками истинно-братский обычай – встречать хлебом-солью походного товарища. Чарка водки, да сытый обед всегда готовы для солдата. Искренность, с которою это исполнялось, сближала между собою полки и батальоны. Отношения устанавливались самые дружеские и столь сильные, что передались и в обновленный состав армии.
В мае месяце, на реке Фарсе, собрался довольно большой отряд, под начальством генерал-майора Иванова, и, заняв высоту Мамрюк-гой, приступил к обыкновенному кавказскому занятию – рубке леса вниз по Фарсу и по направлению к речке Белой, через речку Финфт. Эти две просеки, пересекаясь близ отряда под прямым углом, отрезывали население, заключавшееся между ними, от сообщения с верхними абадзехами, и предавали в наши руки самые воинственные общества егерукаевцев, мохошевцев и темиргоевцев. Поселившись в дремучих лесах, они делали, под защитою этих лесов, опустошительные набеги не только на наши границы, но даже и абадзехам доставалось от них. В их аулы и под их покровительство прибегали все, жаждавшие мести. Это разбойничье гнездо, считавшее себя вне горских законов, наводило ужас на своих соседей-абадзехов. В силу мирного договора 1859 года, мы беспрепятственно прорубили мохошевские леса. Высота Мамрюк-гой служила базисом военных действий, откуда, имея обеспеченное сообщение с нашими резервами, по линии между Майкопом и Лабою, мы могли свободно руководить нашими операциями, и, наоборот, стеснили горцев. Просеки, сделанные нами без выстрела и без малейшего сопротивления, были чрезвычайно счастливым началом будущего завоевания. Командующий войсками, генерал-лейтенант, Филипсон, мирным договором 1859 г., конечно, на несколько лет сократил кавказскую войну. Он умел разобщить горские племена между собою, так что, на первый раз, они жили отдельною жизнью, не имея никакой связи между собою. Это обстоятельство тоже много благоприятствовало нашему успеху. Местность давала горцам столько естественных и трудно одолимых защит, что, при дружном сопротивлении, война не могла бы окончиться так быстро. Население было вполне деморализовано; – оно, можно сказать, почти не сопротивлялось; но, не смотря на то, завоевание западного Кавказа стоило немало жертв.
21 сентября 1861 г., Государь Император осчастливил нас своим посещением. С восторгом встретили кавказцы своего обожаемого Монарха. Толпами приезжали горцы в лагерь отряда быть свидетелями нашего счастья. А мы жалели лишь об одном, о том что жизнью нашею не могли доказать нашей безграничной любви и преданности Великому Государю. Кратковременное пребывание Его Императорского Величества в нашем лагере навсегда запечатлелось в наших сердцах.
К октябрю, были окончены просеки от Мамрюк-гой к станице Нижне-Фарской и к Белой.
Войска были разделены на два отряда: Верхне-Абадзехский поступил под начальство полковника Геймана; полковник же Горшков принял Нижне-Абадзехский, в составе которого и я имел честь быть. Довольно хорошо знакомый с жизнью этого отряда, перехожу к описанию его деятельности исключительно.
Нижне-Абадзехский отряд расположился в Майкопском ущелье, в двенадцати верстах от укрепления Майкопа. Назначением его было – разработка дороги вверх по ущелью, правым берегом реки Белой. Занятие чрезвычайно однообразное и тяжелое: копали дорогу, рубили лес и устраивали кордонное сообщение. Затем, зажили мирно; – строили себе бараки. У офицеров затеялась бесконечная вечерняя пулька преферанса. Сначала всех занимали наши отношения к горцам: толковали, судили, рядили, создавали различные проекты, обсуждали бывшие действия, находя, что можно было бы поступать иначе; словом, шло обычным порядком все, пока не надоело. Привычка копаться в земле вкоренилась до того, что странно казалось иной раз не отправиться на работу. И здесь, как и везде, явились специалисты своего дела; – подполковник П… й так мастерски рубил просеки, что прославился этим и соперников не встречал. – Среди лагеря устроился базар, на котором собирался весь праздный люд – поболтать, подтрунить над горцами, которые приносили нам масло, молоко, мед, продавали седла и лошадей. Отряд, разрабатывая дорогу, постепенно подвигался вверх по ущелью.
Во время одной из посылок за сеном, купленным у горцев, последние изменнически напали на команду солдат 1-го сводного линейного батальона. По выстрелам, раздавшимся в той стороне, дежурный батальон поспешил на выручку; к сожалению, катастрофа случилась так далеко, что пришедший батальон застал все уже оконченным: солдаты и офицеры были жестоко порублены. Это обстоятельство разъяснило наши ненормальные отношения к горцам и развязало нам руки; – последовало распоряжение – стрелять во всякого вооруженного горца. Явились старшины с извинениями и пытались уверить, что это были наездники убыхи, с южного склона; им, конечно, не поверили и объявили, что отныне все сношения прерваны.
12-го декабря, произведено было горцами открытое нападение на колонну, рубившую лес. Оно было отбито. Колонной командовал полковник граф Гауке. Кто бы мог думать, что вскоре он явится в польской службе под именем Боссака! После этой перестрелки, лазутчики ежедневно давали знать о партиях, что впрочем, не мешало отряду делать свое дело. Все движения совершались с воинскими предосторожностями. Войска оживились.
Подошли рождественские праздники. Весело и шумно провели мы святки в своей семье, и, не смотря на то, что на морозе жили в палатках, – право, не завидовали никому: удивительное свойство человека свыкаться с самым тяжелым положением! Кажется, что может быть хуже подобной жизни: снег по колено, стужа, иногда метель, и в такую погоду, когда собаке в деревянной конуре становилось холодно? Но мы не жаловались, живя в палатках.
27 января 1862 года, отряд передвинулся вверх по ущелью, по направлению к Каменному мосту, и занял позиции на речке Кожау.
Носились слухи о громадной партии абадзехов, собравшихся защищать дорогу к Каменному мосту и о том, что доступы к этой местности защищены правильными укреплениями, вооруженными нарезными орудиями.
Отряд беспрепятственно дошел до речки Кожау. Глубокая балка, по которой протекала речка, в тот же день была занята и вырублена. Во время рубки леса, с горы, примыкавшей к верхней оконечности балки, горцы открыли огонь по рабочим; горские пули начали щелкать довольно часто.
19-й стрелковый батальон послали отбросить горцев: – гору заняли. Горцы отступили в небольшой аул; партия их увеличилась; выбитые из аула, они засели в лесу и затеяли перестрелку, которая продолжалась часов шесть. Выстрелы были редкие, но меткие; нет – нет, – да и повалят кого-нибудь в цепи; и набралось человек семь раненых за время, в которое батальон прикрывал рабочих. К вечеру батальон спустился в лагерь. Горцы, стараясь разнообразить нашу скучную лагерную жизнь, в эту же ночь занялись обстреливанием лагеря из орудий. На одной из скал левого берега Белой они устроили батарею из двух орудий, и каждую ночь, ровно в двенадцать часов, открывали пальбу по лагерю. Это бомбардирование продолжалось двенадцать ночей сряду. Солдаты так привыкли в урочной пальбе из орудий, что, не шутя, скучали, когда почему-либо горцы опаздывали открыть огонь по лагерю. Всякому ядру, падавшему в лагерь или перелетавшему через него, солдаты давали шутливое прозвище, и смеху бывало не мало. Поговаривали о том, чтобы взять орудия, но игра не стоила свеч; во первых, орудия были совершенно безвредны; – из нескольких десятков ядер, брошенных в лагерь; одним убило стрелка 21-го батальона, а другим контузило в бок артиллерийского офицера, подпоручика Якутина; во вторых потому, что ранее, чем колонна подошла бы к орудиям, горцы успели бы отвезти их в безопасное место.
Работы отряда постепенно были доведены до второго Кожау; оттуда уже оставалось не более версты до Каменного моста. С декабря 1861 года начинается период ежедневных перестрелок до окончательного завоевания Кавказа. Перечислять подвиги отдельных личностей – дело трудное, и сложное; но нельзя не сознаться, что Кавказская эпопея вышла бы не хуже «Илиады»; и наши рыцари, встречая смерть не закованными в железные доспехи, были достойными соперниками греческих героев. Храбрость на Кавказе принадлежала к явлениям вседневным. Желавший заставить говорить о себе, должен был быть молодцем; – с сотнею людей броситься на тысячу, с десятком отбиться от сотни, как, например, юнкер 19 – го стрелкового батальона Малиновский, во время стоянки на Кожау, с двадцатью стрелками отбился от вчетверо сильнейшего неприятеля и отступил в таком порядке и с такою уверенностью, что войска, вышедшие помочь ему, не позволили себе вмешаться в перестрелку, чтобы не уменьшить этим заслуги Малиновского, и дать ему полное право быть молодцем, каким он считался всегда в войсках Нижне-Абадзехского, а потом, Пшехского отрядов.
8-го февраля, 1862 года, 19-й стрелковый батальон поступил в состав Верхне-Абадзехского отряда, под начальство полковника Геймана, для участия в экспедиции к Шушукскому ущелью.
Отряд двинулся двумя колоннами: одна наступала по течению Фарса, другая – через гору Унакас. Чрезвычайно быстрое и неожиданное движение дало нам возможность без боя занять трудную позицию. Войска тотчас же приступили к рубке леса. Начали появляться горцы; завязалась перестрелка, окончившаяся горячим делом у входа в ущелье. Полковник Гейман, взяв несколько рот Севастопольского полка, сделал небольшое движение вперед, с целью осмотреть местность. При обратном движении рот, горцы сильно насели. Дело было непродолжительное, но жаркое: убит был ротный командир, поручик Энгельгардт, и ранено человек около двадцати нижних чинов. К вечеру войска возвратились в лагерь, на Царскую позицию.
20-го февраля, 1862 года, оба отряда – Верхне и Нижне-Абадзехский, соединились близ Ханского брода, на Белой, для вырубки леса на левом берегу реки, по направлению к реке Пшехе.
В двенадцать часов ночи пришли мы к окопам Ханской станицы. Леса вблизи не было, костров не разводили, а морозило порядочно; но усталость взяла свое, и мы, не раздеваясь, легли спать на снегу.
Ночью было сделано назначение войскам; – кавалерию оставили в окопах станицы, пехоту разделили на две колонны: первой, под начальством полковника Горшкова, приказано, переправившись по мосту у станицы, занять высоту противоположного берега с левой стороны; второй, под начальством полковника Гейма-на, двигаться на высоту с правой стороны; обеим же колоннам, заняв высоту, велено тотчас же вырубить лес и, расположившись биваком, ожидать дальнейших приказаний. Движение производилось налегке, с запасом на одни сутки.
На рассвете следующего дня колонна полковника Геймана двинулась вниз по Белой, до впадения в нее ручья Мешахо. Переправа совершалась вброд, по окончании которой колонна взошла на высоту, где, заняв позицию, войска тотчас же приступили к вырубке леса.
Одновременно поднялась и колонна полковника Горшкова. Отряд, в котором состояло до двадцати батальонов, расположился развернутым фронтом, лицом к лесу, где предполагалась рубка просеки на Пшеху. Протяжение бивака равнялось четырем верстам.
Командующий войсками, генерал-адъютант граф Евдокимов, лично распоряжался войсками. Главная квартира помещалась в станице Ханской.
На следующий день войска приступили к работам. Лес заняли без выстрела. Застучали топоры, затрещали порубленные деревья, – все пошло обычным порядком, кроме одного обстоятельства, и вот какого.
Предшествовавшие дни были довольно теплые, а в день, в который была занята высота, парило, как весною. Снег лежал очень глубокий. Бесчисленные ручьи тающего снега, вливаясь в Белую, так подняли ее, что мост сорвало. Разлив был настолько велик, и вода так быстра, что, на первое время, и думать было нечего о сообщении с правым берегом, где были наши запасы. Из Ханской станицы отправлены были подводы за понтонами; но пока они пришли, войска двое суток состояли на пище св. Антония (голодали.
Лошади испытывали ту же участь, хотя и в меньшей мере, потому что сено заменяли молодыми побегами дубовых деревьев – средство, к которому нередко прибегали в кавказских экспедициях, а где и этого достать нельзя было, там лошади отъедали друг у друга хвосты и гривы.
А отряд все продолжал рубку леса, изредка перестреливаясь с неприятелем. Так, в первый день рубки, при отступлении войск из леса на бивак, пеший казачий батальон, набравши дров, отступал довольно оплошно: люди разбрелись, цепь шла в беспорядке, и, к счастью, что нападение было сделано по выходе из леса. Командир батальона, храбрый полковник Момбелли, быстро восстановил порядок, прогнал горцев в лес и прекратил преследование их по случаю наступающей ночи и тяжелой раны, полученной им в этом деле.
На следующий день, горцы, воспользовавшись оплошностью батальона, прикрывавшего левый фланг позиции, бросились на него и произвели порядочное опустошение; но, в свою очередь, с бесчестием отступили от стрелков сводного линейного первого батальонa, во время подоспевшего к расстроенному батальону.
В две недели, что отряд был за Ханским бродом, солдатам пришлось порядочно поработать и топором, и винтовкой.
Переправу восстановили, снег стаял, земля обсохла, уже приближался срок, назначенный для выселения мохошевцев, егерукаевцев, беглых кабардинцев и бесленеевцев.
Войскам приказано было отступить от Белой и, разделившись на небольшие колонны, занять мохошев-ские леса и присутствием своим, а если понадобится, то и силою оружия – принудить горцев к исполнению условий.
На каждой версте встречались транспорты переселенцев, не без злобы смотревших на нас, как на причину их переселения; – тяжело расставаться с местом, где родился, к которому привык. И жаль было переселенцев, а все-таки их подгоняли.
Войска, в продолжение трех недель, искрестили леса по всем направлениям, сожгли аулы, оставленные запасы, – что обошлось не без перестрелок; затем, убедившись, что никого не осталось в лесу, войска разошлись на отдых, т. е. приступили к постройке станиц во вновь завоеванных участках. Вся богатейшая долина Белой начала покрываться строящимися станицами. Войска помогали своим трудом переселенцам, – к сожалению, народу, не умевшему, по своей не деятельности, воспользоваться местным богатством. И теперь, когда не на кого жаловаться: ни на горцев, ни на лихорадки – между переселенцами, по-прежнему, полное отсутствие труда; – лень нагнуться, чтобы поднять богатство, валяющееся под ногами. Тавричане, с громадными стадами овец, наводняют Кубанскую область и, вероятно, на Кавказе будет то же, что было в Крыму.
Жаль! вековые усилия, которыми приобретен богатейший в Poccии край, эксплуатируются крымскими пастухами.
В апреле 1862 года, войска собрались в верховьях Фарса, откуда предполагалась экспедиция в даховское общество.
26-го числа, отряд перевалился через гору Унакас и расположился при входе в Шушукское ущелье. По правой высоте ущелья прорубили просеку, где кабардинский и ширванский стрелковые батальоны имели горячее дело; а затем, отряд, по вьючной тропе, спустился в Даховскую долину.
Из долины приступили к рубке леса и разработке дороги назад, по Шушукскому ущелью. В неделю ущелье вырубили, дорогу проложили; после чего, отряд двинулся вниз по речке Дах и остановился при впадении ее в Белую. С новой позиции работы производились вниз по Майкопскому ущелью до Каменного моста.
Любопытно было смотреть на этот мост, о котором говорили много чудесного. Вот, что оказалось: берега Белой, постепенно суживаясь на протяжении сорока трех верст, превращаются, наконец, в каменную трещину, шириною аршина в три, длиною – сажень в пятнадцать.
До этой трещины река течет в своих естественных, довольно широких берегах; но, врываясь в теснину, Белая превращается в адскую смесь водяных брызг, перемешанных с камнями; – будто в котле, кипит она в этой пропасти, и горе упавшему в пучину!.. А такиe несчастные бывали. Здесь, по приговору суда, заседавшего в мекхемэ (управлении) совершалась казнь: осужденного, со связанными руками, сталкивали в пропасть.
Магомет-Эмин, чтобы облегчить себе управление краем, разделил все население на участки. В каждом участке устроено было мекхемэ, состоявшее из пяти выборных от общества старшин, под председательством эфенди (духовной особы) по назначению Магомет-Эмина. Решению этого суда подлежали одинаково и светские, и духовные дела. Главное управление над каждым мекхемэ принадлежало Магомет-Эмину. Он имел верховное право изменять приговоры суда по своему усмотрению, да и председатели судов, эфенди, действовали по инициативе Магомет-Эмина. При неимении аристократического элемента между горцами Кубанской области, при всеобщем равенстве и отсутствии сословных отношений, при выборном начале первых инстанций управления, – Магомет-Эмин был владыка неограниченный.
Каждый участок обязательно выставлял сто всадников (муртазаков), которые, составляя охранную стражу Матомет-Эмина, вместе с тем, в случае военных действий, были кадрами, около которых формировались партии. Эти же всадники, взятые из народа, сдерживали порывы самовластия своего владыки. Содержались они на свой счет, и только личное влияние могло их подчинить безусловно воле Магомет-Эмина.
Одно из таких мекхемэ было устроено и на Каменном мосту. Разнилось оно от прочих только тем, что, по условиям чисто местным, здесь разрешались исключительно уголовные преступления. Каменный мост для абадзехов был тем же, чем Тарпейская скала для римлян. Неприступность его заключалась в том, что он стоял перед входом в чрезвычайно узкое, высокое и лесистое ущелье; но, с занятием Даховской долины, позади ущелья, Каменный мост, в военном отношении, уже не имел смысла, а потому остался, как довольно редкое явление в природе. Да еще связывалось с ним несколько преданий и легенд того времени, когда абадзехи были самостоятельным племенем.
Царь их (У абадзехов царей никогда не было), судивший непогрешительно и правых, и виноватых, был один, а судимых и судей, не обладавших мудростью царя, было много, – и потому, нередко терпели невинные. У абадзехов, невинно осужденный, совершавший прогулку в страшную трещину, говорят, выбрасывался водою цел и невредим на какой-нибудь из живописных берегов Белой. Так говорят, – и составитель романически-чудесных приключений, странствуя по Кавказу, мог бы приобрести много интересных рассказов…
Перестрелки в Даховской долине были ежедневные. На левом берегу Белой находилась в сборе партия горцев, тысяч до трех, которая наблюдала за движениями войск, высылаемых на работы, в колонны, на фуражировки, и не пропускала случая поменяться с нами выстрелами. Так, однажды, вместо обыкновенно высылаемой цельной роты или батальона, для прикрытия рабочих в ущелье, послали на пункт, довольно опасный по своему положению, сборную команду из полувзводов различных батальонов. Горцы, вероятно, заметив недостаточную связь в высланном прикрытии, бросились на него, сбили с позиции и едва не кувырком заставили команду прогуляться под гору. Дежурный батальон прибежал на выручку, фланговым движением заставил горцев отступить; но тем не менее, они отступили победителями. Этот успех дал им повод сделать вторичное нападение через несколько дней, – но на этот раз менее удачное.
Поделиться книгой: