Помоги проекту - поделись книгой:
Констебль сделал несколько мысленных заметок об увиденном им человеке. Возможно, потому, что тот был слишком хорошо одет – в цилиндре и черном пальто. По оценке Комли, мужчина был ростом 175–177 сантиметров, а возраст его едва перешагнул за 40. На небе светила полная луна, и констебль находился всего в дюжине метров от незнакомца, но разглядеть лицо мужчины не сумел – выйдя, тот сразу же отвернулся. У мужчины были усы, и в свете уличного фонаря Комли заметил блеск очков в золотой оправе. Казалось, он очень торопился. «Он ушел довольно быстро, – вспоминал офицер, хотя в этом тоже не было ничего подозрительного. – Стояло холодное утро».
Комли вновь оказался перед домом 118 примерно в 2:30 – как раз в момент, когда около него остановился кэб. Приблизившись, он столкнулся с другим констеблем отдела L – Уильямом Эверсфилдом, – несущим на руках молодую женщину. Вскоре он узнал, что ее звали Эмма Шривелл. «Внутри еще одна», – крикнул Эверсфилд, вызванный после того, как женщин нашли кричащими от боли в своих комнатах.
Комли нырнул внутрь и обнаружил в коридоре Элис Марш, одетую лишь в ночную рубашку и лежащую лицом вниз. Он отнес ее в кэб, и они помчались в больницу Святого Томаса, располагавшуюся всего в нескольких минутах езды. Марш умерла, не добравшись до больницы, но доктор Катберт Вайман успел промыть желудок Шривелл. Обе женщины, должно быть, проглотили «какой-то сильный яд» – так он сказал Эверсфилду.
Шривелл отвезли в палату. Набравшись сил для разговора, она рассказала полицейским, что они с Марш провели вечер с мужчиной[12], который дал каждой из них по три длинные тонкие таблетки – она даже подняла большой и указательный пальцы, чтобы показать их размер. Перед сном девушки приняли их и съели консервированного лосося, но затем им стало так плохо, что они не могли ни сидеть, ни стоять. К сожалению, Шривелл не знала полного имени этого человека.
– Мы зовем его Фред.
– Это был тот джентльмен, который выходил от вас без четверти два, – спросил Комли, – в очках?
– Да, – подтвердила она. Ее описание Фреда – цилиндр, черное пальто, плотное телосложение, усы, очки – все соответствовало мужчине, которого видел Комли. Однако Шривелл добавила одну деталь: макушка его головы была лысой.
Через три часа Шривелл тоже скончалась. Позже в тот же день, 12 апреля 1892 года, инспектор Джордж Лоу из отдела L составил первичный отчет о том, что казалось элементарным делом. «Случайное отравление, – гласил заголовок файла № 77682, – предположительно в результате употребления консервированного лосося». Лоу кратко изложил показания полицейских и других свидетелей и отметил, что полиция забрала для анализа открытую банку лосося, которую нашли в комнате одной из женщин. Комментарий Шривелл о приеме таблеток, которые дал им мужчина, был упомянут, но лишь вскользь. Командир дивизии, суперинтендант Джеймс Брэннан, ознакомился с отчетом и одобрил оценку Лоу: «По всей вероятности, – добавил он в качестве послесловия, – это – лишь еще один случай отравления консервированным лососем». Офицеры знали, что отравление птомаином[13] из-за неправильно законсервированной или не съеденной сразу после вскрытия пищи было обычным явлением. Незадолго до смерти Марш и Шривелл Британское Адмиралтейство прекратило поставки консервированной сельди на свои корабли из-за отравления четырех моряков. Сообщения в лондонских газетах, появившиеся на следующий день, также приписывали смерть девушек из Ламбета испорченному лососю.
Доктор Вайман, однако, не был так уж в этом уверен. За несколько часов до смерти Шривелл пережила череду мучительных припадков – красноречивое свидетельство того, что причиной страданий был специфический смертельный яд – стрихнин. Когда началось расследование, врач поделился своими подозрениями с Джорджем Персивалем Уайаттом – коронером, который расследовал смерть Эллен Донворт шестью месяцами ранее. Шарлотта Фогт, домовладелица женщин, дала показания и добавила важную деталь, способную указать на личность Фреда. Шривелл рассказала ей о посетителе и таблетках еще до того, как прибыли констебли.
– Думаешь, мы отравлены? – спросила Шривелл.
«Только дуры, – сказала им Фогт, – возьмут у незнакомца таблетки».
– Он не незнакомец, – запротестовала одна из женщин. – Он врач.
Доктор Вайман провел вскрытие и сохранил образцы, взятые из желудков, печени и почек женщин, в стеклянных банках, каждую из которых запечатал красным воском. Расследование приостановили до получения результатов лабораторных анализов.
Тем временем подразделение L, расположенное примерно в километре к югу от вокзала Ватерлоо на Кеннингтон-лейн, преследовало две цели. Одной из них был лосось марки Acme Flag, консервированный в Калифорнии. Хотя то, что женщины отравились именно им, и казалось маловероятным, это могло привести полицию к убийце. Проверки у владельцев магазинов и оптовиков подтвердили, что лосось этой марки не продается в Лондоне. «Это указывает на вероятность того, – отметили следователи в одном отчете, – что мужчина принес его с собой». Другая зацепка казалась более многообещающей. Перед смертью Шривелл сказала, что Фред прислал ей письмо. Полицейские нашли его в комнате девушки – отправителем значился некий Джордж Клифтон, который назначал девушкам встречу за день до их смерти. Полиция пришла к выводу, что это, должно быть, настоящее имя таинственного Фреда. «Мы приложим все усилия, чтобы выследить Клифтона», – поклялся суперинтендант
Элис Марш и Эмма Шривелл (St. Louis Post-Dispatch, 15 ноября 1892 года)
Брэннан в записке, приложенной к одному из отчетов. «Клифтон, – подчеркнул другой начальник в утолщающемся полицейском досье, – должен быть найден».
Вскоре появились подробности об этих женщинах и их пути к проституции. Марш был 21 год, Шривелл – всего 18. Обе приехали из приморского курортного города Брайтон. Настоящее имя Марш было Элис Берджесс, а ее отчим, обойщик, сказал следователям, что она работала прислугой и «отличалась хорошим характером». Отчим Шривелл, продавец рыбы, рассказал, что она около года жила с местным мужчиной, но не состояла с ним в браке. Девушки были близкими подругами и переехали в Ламбет всего за месяц до смерти. Они заложили почти все свое имущество, чтобы оплатить проезд на поезде, и сказали родственникам, что нашли работу на бисквитной фабрике. Вместо этого они сняли комнаты на застроенной борделями Стэмфорд-стрит.
Брэннан отправил сержанта в Брайтон для работы с местной полицией, но родственники и друзья девушек никогда не слышали о человеке по фамилии Клифтон. Тела убитых отправили домой для захоронения, а венки, позже возложенные на их могилы, проверили на случай, что один из них может привести к Клифтону. Найденное письмо было написано на фирменном бланке отеля в Чатеме, портовом городе к востоку от Лондона. Полицию Чатема привлекли к поискам, но они не сумели найти никого по фамилии Клифтон.
Один из офицеров, ведущих расследование двойного отравления, – инспектор Джордж Харви – также расследовал и смерть Эллен Донворт.
Три проститутки, отравленные в Ламбете в течение шести месяцев, – может ли это быть делом рук одного человека?
Уильям Слейтер, ювелир, которого подозревали в убийстве Донворт, снова обратил на себя внимание полиции. «В настоящее время проводится тщательнейшее расследование в отношении этого человека», – сказано во внутреннем отчете. Комли отправили в район Кингс-Кросс, чтобы встретиться со Слейтером, но констебль был уверен, что человек, которого он видел выходящим из дома 118 по Стэмфорд-стрит, выглядел совершенно иначе. Слейтер был высоким, с покатыми плечами и неопрятной бородой, а потому совсем не походил на замеченного у дома убитых человека в цилиндре. Комли назначили патрулировать Стрэнд в штатском в надежде, что он сможет обнаружить Фреда, ищущего новых жертв среди проституток, которые часто посещали этот район. Он рассматривал лицо за лицом, но это не принесло никаких результатов. Офицеры отдела L были разочарованы. Более того, у них заканчивались идеи. «Все усилия по розыску человека, которого констебль Комли видел выходящим из дома в ту самую ночь, – сообщили 28 апреля ведущий следователь Харви и старший инспектор Джон Малвани, – в настоящее время ни к чему не привели».
Глава 10. Горькая пилюля
В середине апреля 1892 года в лабораторию больницы Гая в Саутуарке, вниз по реке от Ламбета, доставили три стеклянные банки, наполненные вызывающей тошноту массой человеческих органов и образцов тканей. На одной была надпись «Элис Марш», на других – «Эмма Шривелл». Доктор Томас Стивенсон, один из ведущих судмедэкспертов Великобритании, сломал печать на каждой банке и принялся за работу.
В течение следующей недели он подвергал отвратительно пахнущие, частично разложившиеся образцы тканей – части желудка, печени и почек, содержимое желудка, рвотные массы – целой серии экспериментов. Потребовались дни кипячения, охлаждения, фильтрации и сушки, чтобы превратить жидкость, выжатую из образцов, в светлый кристаллический порошок. «Я использовал общепринятый способ обнаружения стрихнина», – объяснил он позже. После добавления серной кислоты остаток приобрел пурпурно-фиолетовый цвет – признак наличия стрихнина. При добавлении в раствор вещество осело, как и положено стрихнину. Затем доктор Стивенсон попробовал остаток на вкус. Яд, как он позже объяснил, имеет «специфически горький металлический» вкус, что подтвердило результаты анализов. Оставался последний шаг. Эксперт приготовил раствор, используя остатки из каждой банки, и ввел небольшое количество под кожу нескольким лягушкам. Животные вскоре испытали на себе «сильные столбнячные судороги» и умерли.
Остатки лосося, съеденного женщинами, отправили в лабораторию доктора Стивенсона для анализа, где выяснилось, что он не сыграл никакой роли в их кончине. Остатки рыбы в банке, сообщил он, «не содержали стрихнина или другого яда». Доктор Стивенсон пришел к выводу, что для маскировки горького вкуса стрихнина использовали вещество или метод, никак не связанные с консервированным лососем.
Девятнадцатый век был эпохой отравителей. Мышьяк, излюбленное оружие убийц, был дешевым и широкораспространенным – его продавали как бакалейщики, так и аптекари. Борьба с паразитами, клопами и другими вредителями стала лишь одним из многочисленных его применений. Мышьяк входил в состав лекарств, используемых для лечения различных заболеваний – от астмы до малярии, – и в небольших количествах его можно было найти даже в косметике, красителях, красках и обоях. Он также применялся для устранения жестокого или неверного супруга или другого нежелательного лица и был настолько эффективен в ускорении смерти богатых родителей, что французы окрестили его poudre de succession – «наследственный порошок». В 1849 году в
Однако после разработки лабораторного теста для обнаружения мышьяка в человеческих тканях в 1840-х годах им продолжили пользоваться только самые отчаянные или безрассудные убийцы. Из-за введения в Великобритании «Закона о мышьяке» в 1851 году потенциальные отравители столкнулись с еще одним препятствием: розничных торговцев обязали записывать имя и адрес любого, кто покупал яд, а также количество приобретенного вещества и его предполагаемое использование. Позже этот реестр стал известен как Книга ядов. Если покупатель становился подозреваемым в деле о внезапной смерти, вызванной отравлением, у полиции имелось документальное свидетельство, способное подтверждить покупку яда подозреваемым.
Поскольку мышьяк «вышел из моды», как выразился один британский политик, отравители искали альтернативы старому методу. В первые десятилетия XIX века ученые извлекли различные растительные токсины, в том числе морфин из опийного мака, никотин из листьев табака и аконитин из растения аконит. Стрихнин, один из самых сильных ядов, впервые получили из дискообразных семенных коробочек чилибухи (Strychnos nux-vomica) – дерева, произрастающего в Индии, – в 1819 году. При попадании в организм он поражает центральную нервную систему, нарушая химические реакции, соединяющие мозг с мышцами. Конечности подергиваются, а мышцы бесконтрольно напрягаются в ответ на малейшие раздражители – тело превращается в потерявший управление поезд. Вскоре стрихнин стал использоваться в крысином яде и других пестицидах, а в незначительных количествах – в качестве мышечного стимулятора в лекарствах и тонизирующих средствах. Он стал мечтой любого отравителя – быстродействующий, не имеющий эффективного противоядия и смертельный даже в малых дозах. Всего лишь половины зерна – около 15 миллиграммов – достаточно, чтобы убить взрослого человека. Более того, убийцам повезло, что понадобились десятилетия, прежде чем ученым удалось разработать тесты для обнаружения стрихнина в человеческих останках. «При нынешнем уровне знаний, – сокрушался в 1848 году ведущий британский токсиколог доктор Альфред Суэйн Тейлор, – большое количество растительных ядов недоступно для химического анализа».
Смерть от стрихнина действительно ужасна – это могут подтвердить свидетели мучительных конвульсий жертв Крима.
Один врач XIX века дал пугающее описание действия этого яда. Примерно в течение часа, а иногда и нескольких минут жертве становится трудно дышать. Мышцы покалывает, часто возникает тошнота и рвота. Голова, руки и ноги начинают бесконтрольно дергаться, и «все тело сотрясается и дрожит». Мышцы спины напрягаются, и тело лежащей жертвы выгибается вверх, опираясь на затылок и ступни. Кулаки сжимаются. Глазные яблоки вылезают из орбит. Мышцы лица сокращаются, растягивая рот в своеобразную сардоническую улыбку, упомянутую доктором Ватсоном в «Знаке четырех». Медики описали эти спазмы как столбнячные судороги, потому что они напоминали мышечные сокращения, вызванные столбняком. Однако между последствиями столбняка и стрихнина есть принципиальное отличие: первые непрерывны, тогда как вторые возникают, стихают и усиливаются снова. Мучительная боль охватывает жертву, но затем ослабевает, как будто невидимый садист играет в жестокую игру. Врач, описавший действие стрихнина, отметил, что в перерывах между судорогами «разум совершенно ясен». Жертвы осознают, что они тяжело больны и, вероятно, умирают, и это лишь усугубляет панику. Конвульсии становятся все сильнее, пока жертва не перестает дышать или не умирает от сердечной недостаточности. Яд может убить в течение 30 минут, но некоторые жертвы страдали в течение двух часов или более. «В списке самых жестоких ядов, – заметил один современный научный писатель, – стрихнин должен занимать первое место».
Томас Гриффитс Уэйнрайт, художник и писатель, который обратился к мошенничеству, чтобы поддерживать свой экстравагантный образ жизни, вероятно, был одним из первых, кто использовал стрихнин для убийства. Хотя его никогда и не обвиняли в убийстве, мужчину подозревали в отравлении четырех человек, включая его невестку, после того как он оформил страховые полисы на их жизни в 1830 году.
О стрихнине впервые заговорили в британском суде только в середине 1850-х годов, когда в убийстве обвиняли врача из стаффордширского городка Раджли. Уильям Палмер оставил медицинскую практику, чтобы попытать счастья в разведении лошадей и скачках; делая ставки на ипподроме, он чаще проигрывал, чем выигрывал. В 1855 году, когда крупное пари окупилось для его друга и коллеги-энтузиаста Джона Парсонса Кука, Палмер увидел возможность воспользоваться неожиданной прибылью и расплатиться с растущими долгами. Благодаря медицинскому образованию он знал о яде, настолько малоизученном и трудноуловимом, что с его помощью убийство могло бы легко сойти с рук, – разумеется, это был стрихнин. Вскоре после того, как Кук выиграл на ипподроме и выпил с Палмером кофе с бренди, он серьезно заболел. Палмер продолжал снабжать его едой, питьем и лекарствами в течение нескольких дней, и состояние Кука продолжало стремительно ухудшаться. Палмер дал больному какие-то таблетки, и тело Кука вскоре скрутили мышечные спазмы; они были настолько сильными, что спина его выгнулась дугой. Кук умер в течение нескольких минут. Другие врачи, лечившие Кука, заподозрили, что его отравили. Вскоре выяснилось, что Палмер, который утверждал, что из имущества покойного ему причитается 4000 фунтов, во время болезни Кука купил небольшое, но смертельное количество стрихнина, причем последнюю покупку он сделал именно в день смерти друга. Подозрения усилились, когда Палмер настоял на том, чтобы присутствовать на вскрытии, и попытался фальсифицировать содержимое желудка Кука, прежде чем его отправили в Лондон на анализ.
Доступ Палмера к Куку во время смертельной болезни, а также его отчаянное финансовое положение и неуклюжие попытки замести следы – все кричало о его виновности. Дав Куку кофе с бренди, доктор, по-видимому, замаскировал чрезвычайно горький вкус стрихнина, который сложно не заметить при введении смертельной дозы. Однако на пути Палмера возникла проблема. Доктор Альфред Суэйн Тейлор, токсиколог, исследовавший желудок Кука, признал на суде над Палмером в 1856 году, что анализы не выявили никаких следов яда. И все же Тейлор был убежден, что причиной смерти стал именно стрихнин – на это недвусмысленно указывали симптомы Кука. Адвокаты защиты возразили, что столбняк может вызвать такие же судороги и внезапную смерть, однако данные о покупке Палмером стрихнина и подозрительное поведение предоставили присяжным достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. В июне того же года посмотреть на его повешение собралось почти 30 тысяч человек. Считалось, что Кук был последней из многочисленных жертв Палмера – его подозревали в отравлении жены и брата с целью получения страховых выплат, а также нескольких малолетних детей и одного из его кредиторов.
Этот процесс попал в заголовки газет по всей Великобритании и выявил необходимость разработки надежных тестов для выявления стрихнина и других ядов растительного происхождения. Американская писательница Дебора Блюм отметила, что началась «смертельная игра в кошки-мышки», поскольку убийцы применяли новые яды, а ученые спешили найти способы их поймать. В 1850 году бельгийский химик Жан Серве Стас совершил решающий прорыв – разработал способ извлечения алкалоидов из человеческих тканей. Но как определить, какой именно яд содержался в этих тканях? Набравшись смелости, ученые попробовали небольшое количество экстрактов на вкус и обнаружили, что существовало достаточно много различий в ощущениях жжения и покалывания, чтобы идентифицировать некоторые из алкалоидов. Экстракты также вводили лягушкам, мышам и другим животным, чтобы посмотреть на предсмертные муки, связанные с определенным ядом. Ученые прекратили эти жуткие процедуры в течение двух последующих десятилетий, разработав серию химических тестов для экстрактов тканей, благодаря которым ткани приобретали цвета, уникальные для каждого яда. Стрихнин имел пурпурно-фиолетовый оттенок.
По мере улучшения способов обнаружения токсинов британские законодатели предприняли шаги по ограничению распространения и продажи ядов, отличных от мышьяка. После 1869 года только зарегистрированные фармацевты могли продавать хлороформ, аконитин, цианистый водород (известный как синильная кислота) и «все ядовитые растительные алкалоиды», включая стрихнин. Покупки вносились в реестр, и фармацевты должны были выяснять личность любого незнакомого им покупателя, однако им было достаточно, чтобы нового покупателя представил другой покупатель или кто-то из знакомых фармацевта. Как и с «Законом о мышьяке», ожидалось, что это правило отпугнет любого, кто склонен к убийству или самоубийству. И все же на практике ограничения оказались не более чем неудобством. Покупатель, который получил отказ от одного аптекаря или которому разрешили купить лишь небольшое количество вещества, мог просто посещать другие магазины, пока не найдется продавец, готовый нарушить правила, или не накопится смертельная доза. В 1871 году одна женщина из Брайтона высмеяла эти ограничения.
Однако дело было в том, что она влюбилась в своего врача и захотела отравить его жену шоколадом. Затем, чтобы отвести от себя подозрения, она принялась раздавать отравленные конфеты и еду случайным людям, как будто сумасшедший, оказавшийся на свободе. Эдмундс поймали, но к тому многие люди успели заболеть, а один ребенок и вовсе умер. Чтобы получить стрихнин, Эдмундс убедила владельца магазина – женщину, с которой она только что познакомилась, – сопроводить ее в аптеку и поручиться за нее, а затем расписалась в реестре ядов, использовав вымышленное имя. После этих событий в медицинском журнале
Однако яды могут быть столь же смертоносными и в умелых руках – это доказало дело Палмера. Только в XIX веке в Великобритании почти 200 врачей обвинили в убийствах, и многие из них действительно отравили своих жертв. «Он отличается от обычного убийцы, – утверждал автор криминальных романов Руперт Фурно в книге о мотивах и методах врачей-убийц. – Он знал, как именно следует все провернуть». Врачи могли покупать яды в больших количествах, не вызывая подозрений; поскольку многие практикующие медики сами делали лекарства, аптекари привыкли снабжать их такими токсинами, как стрихнин и мышьяк. Врачи знали, сколько яда нужно ввести, каких симптомов следует ожидать и сколько времени потребуется жертве, чтобы умереть. Возможно, они даже могли самостоятельно выдать свидетельство о смерти, чтобы замести следы. В 1865 году жена и теща доктора Эдварда Причарда из Глазго скончались от симптомов желудочного заболевания, в документах он приписал смерть естественным причинам. Однако, когда у полиции возникли подозрения и тела эксгумировали, в обоих обнаружили смертельное количество сурьмы – яда, в небольших дозах используемого в медицине, чтобы вызвать рвоту. Доктора Причарда осудили за убийство. Он сознался незадолго до того, как его повесили.
Статуса врача как уважаемого профессионала обычно было достаточно, чтобы снять любые подозрения в правонарушении. Пациенты доверяли врачам свои жизни, а коллеги, с которыми те консультировались для получения второго мнения или которых нанимали для проведения вскрытия, с трудом верили, что «брат-медик», как выразился один наблюдатель, способен на убийство. «Из всех видов убийств отравление является наихудшим, поскольку яд вводится тайно и обычно доверенной рукой, – писал Руперт Фурно. – Но когда эта рука принадлежит доктору, убийство становится еще более отвратительным».
Врач, ставший убийцей, был «самым ужасным человеком, какого только можно было поймать, – предупреждали в
Расследование внезапных смертей в конце XIX века было в такой же степени искусством, как и наукой, – иначе говоря, было полно неопределенности. Коронерам и врачам, проводящим вскрытия, часто приходилось делать заключения по уголовным делам. В руководстве по судебно-медицинской экспертизе, опубликованном в 1870-х годах, отмечалось, что колотые и резаные раны, от которых смерть наступала мгновенно, могут быть неотличимы от ран, нанесенных после смерти, что затрудняло определение места и времени убийства жертвы. Подозрительные синяки автор и вовсе считал самыми трудными для интерпретации, поскольку они могли свидетельствовать о случайном падении, а не о насильственных действиях, или о следах, вызванных болезнью, разложением или другими естественными причинами. К тому же, если пуля раздробится при ударе о кость, один выстрел может привести к множественным ранениям. В одном печально известном случае свинцовая пуля, пройдя через ногу мужчины, разлетелась на две части, и ее осколки застряли в другой ноге, образовав три входных и два выходных отверстия, а также загадку для осматривающего труп врача.
Врачи, проводившие вскрытие, должны были собирать образцы рвоты, мочи и по возможности пищи или питья, которые употреблял человек незадолго до смерти. Чтобы избежать загрязнения, которое могло исказить результаты анализов, образцы помещали в чистые контейнеры и обрабатывали «со скрупулезным соблюдением чистоты». Врачам настойчиво рекомендовали не использовать известь для подавления тошнотворного запаха, исходящего от образцов, и избегать глиняных контейнеров со свинцом в составе. Руководство по судебно-медицинской экспертизе 1870-х годов содержало поучительную историю, акцентирующую внимание на том, как легко допустить фатальную ошибку: во время одного вскрытия желудок небрежно поместили на слой мелкого песка, и это привело к ошибочному заключению, что жертву убили толченым стеклом.
Убийство с помощью яда привело в зал суда XIX века нового участника – свидетеля-эксперта. Прокуроры приглашали врачей и химиков, чтобы установить используемый токсин и объяснить сложные лабораторные тесты; адвокаты защиты нанимали медиков и ученых, готовых оспорить эти выводы. Судебный процесс Уильяма Палмера по делу об убийстве Джона Парсонса Кука стал одним из первых дел, которое превратилось в битву между экспертами. Ученый с таким статусом и авторитетом, как доктор Альфред Суэйн Тейлор – преподаватель химии и медицинской юриспруденции в больнице Гая в Лондоне и автор ведущего британского учебника по ядам и их обнаружению, – мог легко склонить чашу весов правосудия в угодную ему сторону. «Мнение выдающегося человека, работающего на передовой медицины, давало присяжным чувство безопасности, когда они формировали мнение относительно представленных доказательств, – отметила историк Линда Стратманн. – Он указал путь, идя по которому присяжные могли чувствовать себя уверенно». Но если даже эксперты не смогли прийти к единому мнению о том, был ли человек отравлен или умер от естественных причин, кому должны верить судьи, присяжные заседатели и в конечном счете общественность? Доктор Тейлор после суда над Палмером предостерег людей от «абсолютного и слепого доверия к химии как к достаточному доказательству для урегулирования спорного случая смерти от яда», однако присяжные заседатели, которые должны были выполнить свой долг и отправить убийц на виселицу, хотели определенности, а не серьезных научных дебатов без четкого вывода.
Общественное доверие к развивающейся области судебной медицины пошатнулось через три года после процесса Палмера, когда лондонского врача Томаса Сметхерста обвинили в убийстве его беременной жены. Лечившие женщину врачи заподозрили, что она отравлена, и доктор Тейлор, вызванный для расследования, обнаружил мышьяк во флаконе с лекарством, прописанном Сметхерстом. По крайней мере, он так думал. Доктор Тейлор провел несколько экспериментов и, когда в 1859 году дело дошло до суда, признал, что мышьяк просочился в лекарство из материалов, использованных в его тестах. Присяжные признали доктора Сметхерста виновным, несмотря на искаженные результаты анализов, но медицинские доказательства были настолько неубедительными – другие врачи считали, что симптомы женщины указывали на дизентерию, – что британское правительство предприняло беспрецедентный шаг и помиловало подсудимого. Лабораторная ошибка в лучшем случае позволила убийце выйти на свободу, в худшем – чуть не отправила невиновного человека на верную смерть. Доктор Тейлор, возмущались в
Преемнику доктора Тейлора поручили возместить ущерб и сделать судебно-медицинские расследования достойными новой эпохи – ХХ века. Доктор Томас Стивенсон присоединился к персоналу больницы Гая в начале 1870-х годов и десятилетия после читал лекции по химии и медицинской юриспруденции, пока доктор Тейлор не вышел на пенсию. Доктор Стивенсон родился в Йоркшире в 1838 году и во время учебы в медицинской школе был исключительно успешен по целому ряду предметов, включая химию. Он также преуспел в лабораторной работе, став одним из первых ученых в комиссии по обеспечению чистоты продуктов питания и лекарств, продаваемых в Великобритании. Министерство внутренних дел, которое отвечало за уголовное преследование, в 1872 году наняло его для тестирования образцов, взятых при вскрытии предположительно отравленных жертв. К 1881 году он стал частью элитной правительственной команды старших судебных аналитиков и обзавелся репутацией скрупулезного и точного специалиста. «Он никогда не делал поспешных выводов, – говорили о нем коллеги, – и его никогда не вводила в заблуждение внешность». Исход уголовного дела часто зависел лишь от его выводов. «Для виновных он был настоящим голосом рока», – отметил один журналист, а другой пришел в восторг от способности Стивенсона разбирать дело обвиняемого «с безжалостной точностью эксперта». Годы методичных экспериментов с ядами помогли ему воспитать в себе специалиста, который, возможно, был уникальным в истории судебной медицины. После нанесения по меньшей мере 50 различных алкалоидных ядов на свой язык он утверждал, что может правильно опознать многие из них только по вкусу.
Это умение понадобилось доктору Стивенсону в 1882 году, когда Джорджа Генри Лэмсона, врача американского происхождения, практикующего в английском курортном городке Борнмут, обвинили в отравлении его шурина Перси Малкольма Джона.
Доктор Томас Стивенсон, ведущий токсиколог Великобритании, мог определять виды ядов по вкусу (авторская коллекция)
Когда доктор Лэмсон столкнулся с финансовыми проблемами, он навестил Джона – инвалида, жившего в школе-интернате в Уимблдоне. Молодой человек должен был унаследовать крупную сумму денег, но, если бы он умер, не достигнув 19-летнего возраста, 1500 фунтов перешли бы к доктору Лэмсону и его жене. Во время визита подросток проглотил капсулу, которая, как заверил его врач, была ему необходима. Джон тяжело заболел вскоре после того, как доктор Лэмсон умчался, чтобы успеть на поезд, и у мальчика начались такие сильные судороги, что одноклассникам пришлось удерживать его на кровати. Врачи не смогли помочь Джону, а потому, проведя в агонии около четырех часов, он умер. Казалось очевидным, что юношу отравили, и доктор Лэмсон стал главным подозреваемым. Его обвинили в убийстве.
Доктора Стивенсона попросили опознать яд, принятый Джоном перед смертью. Он использовал специальный метод дистилляции образцов внутренних органов жертвы, содержимого его желудка и рвотных масс, а затем попробовал полученную жидкость на вкус. Доктор Стивенсон почувствовал «покалывание и онемение» на языке, а затем для сравнения попробовал аконитин, который, как было известно, доктор Лэмсон купил всего за неделю до убийства.
Поскольку в то время не существовало химического анализа для обнаружения этого редкого яда, определение на вкус было единственным способом раскрыть убийство.
Доктор Стивенсон сообщил, что аконитин вызывал такое же ощущение жжения и онемения. Затем он ввел образец мочи жертвы под кожу мыши, и та умерла в течение получаса. Когда чистый аконитин ввели другим мышам, у животных проявлялись симптомы, аналогичные предсмертным мукам Джона, и вскоре они умирали.
Когда дело дошло до суда, адвокат, защищавший доктора Лэмсона, попытался дискредитировать выводы доктора Стивенсона. Европейские ученые недавно обнаружили в трупах алкалоиды, которые естественным образом образуются при разложении, и адвокат предположил, что именно они могли быть источником жгучего вещества, извлеченного из останков Джона. Однако доктор Стивенсон отразил атаку. По его словам, хотя он мало что знал о последних европейских исследованиях, он доверял своему языку, а потому был уверен, что нашел в теле убитого аконитин. Присяжные заседатели совещались менее часа, прежде чем вынести обвинительный вердикт. Доктор Лэмсон признался в преступлении незадолго до того, как его казнили.
Ключевая роль доктора Стивенсона в осуждении доктора Лэмсона укрепила репутацию квалифицированного токсиколога и судебного эксперта. Но весной 1892 года, более чем через 10 лет после суда над Лэмсоном, убийства Элис Марш и Эммы Шривелл, общество поставило доктора Стивенсона перед одной из величайших судебно-медицинских проблем в его карьере: кто и как травил женщин Ламбета стрихнином?
Глава 11. Странный покупатель
Когда 5 мая возобновилось расследование смерти Элис Марш и Эммы Шривелл, зал заседаний в больнице Святого Томаса был так переполнен, что входную дверь не удалось закрыть. Глядя сквозь очки, доктор Стивенсон – мужчина с густой бородой, водопадом ниспадающей на грудь, – объявил о своих выводах: обе жертвы отравились дозой стрихнина, превышающей необходимую для убийства. Он обнаружил почти семь зерен во внутренностях Марш и чуть более трех зерен в образцах, взятых из тела Шривелл.
Коронерское жюри быстро вынесло вердикт: «смерть от стрихнина», – но не было никаких доказательств того, как именно это произошло.
Вина за неспособность установить личность подозреваемого, по мнению членов коронерского жюри, лежала на Скотленд-Ярде.
«Полиция не приложила достаточных усилий» в поисках автора письма, найденного в женском туалете, объявил один из присяжных. Однако следователи отдела L проинформировали коронера Уайатта о своих усилиях по розыску человека, известного как Фред или Клифтон, и тот встал на их защиту. Хотя Уайатт не хотел предавать огласке подробности, он заверил присяжных, что «было проведено исчерпывающее расследование». Главный присяжный выразил недоверие к процессу расследования; в прессе также прозвучало недовольство. В сообщении
Полицию в Чатеме – городе, в котором предположительно проживал Джордж Клифтон, – попросили провести аналогичные расследования, но они также ни к чему не привели.
Новая зацепка появилась, когда вперед выступил исполнитель одной из постановок Ламбета. Чарльз Бердетт разговаривал с Элис Марш незадолго до ее смерти, и она сказала ему, что некий мужчина – «морской капитан», по ее словам, – попросил ее жить с ним, «поскольку такой прекрасной девушке, как она, стыдно продавать себя на улице». Однажды, когда они гуляли, Марш указала на мужчину, который соответствовал описанию Фреда, данному Шривелл и констеблем Комли. Бердетт добавил и еще несколько деталей: у Фреда была тяжелая золотая цепочка для часов и трость, а лицо казалось обветренным; он выглядел как человек, «который проводил много времени на улице».
Это открыло новую линию расследования. Офицер или стюард судна мог иметь доступ к лекарствам, содержащим стрихнин, или приобрести яд, находясь за границей. К тому же перемещения моряка на судне могли бы объяснить шестимесячный промежуток между убийством Донворт и отравлениями Марш и Шривелл. Полиция предприняла усилия, чтобы определить, какие суда были пришвартованы в Лондоне в октябре, когда умерла Донворт, и находилось ли какое-либо из них в порту 12 апреля. На это масштабное расследование ушли недели. Полицию Ливерпуля попросили провести аналогичную проверку, но она ничем не смогла помочь. Как сообщили в отделе L, с октября в порт приехало около 3000 судов, а потому проверить, был ли среди экипажей человек, соответствующий описанию Фреда, было невозможно.
Затем, после двух недель разочарований и бесплодных поисков, произошел прорыв. Сержант отдела L Альфред Уорд – один из многих офицеров, ходивших от дома к дому в Ламбете в поисках проституток, которые могли столкнуться с Фредом или убитыми женщинами, – постучал в дверь дома 88 на Ламбет-роуд. Хозяйка дома, миссис Робертсон, сказала, что ее горничная Люси Роуз, возможно, сможет помочь – она работала в доме 27, что находился неподалеку, когда прошлой осенью там умерла женщина. Роуз допросили на следующий день, 27 апреля, и женщина рассказала Уорду и инспектору Джорджу Харви о внезапной смерти Матильды Кловер в октябре 1891 года, после того как от нее ушел посетитель – широкоплечий мужчина лет 40 с усами, одетый в цилиндр и пальто. Человек по имени Фред.
Новость пронеслась по всему городу. «Нам стало известно о другом случае, имеющем непосредственное отношение к нашему расследованию», – сообщили на следующий день своему начальству ведущие следователи, старший инспектор Джон Малвани и инспектор Харви. Тридцатого апреля Министерство внутренних дел санкционировало эксгумацию тела Кловер и наняло доктора Стивенсона для проверки ее останков на наличие стрихнина. Еще до того, как стали известны результаты, офицер, руководящий отделом L, был убежден, что ее тоже отравили стрихнином. «Без сомнения, – сказал суперинтендант Брэннан коллеге, – всех четырех женщин убил один человек».
Где-то после 19 часов констебль Джордж Комли остановился на Вестминстер-Бридж-роуд и оглядел толпу у Кентерберийского мюзик-холла. Стоял теплый майский вечер 1892 года, и после ночных прогулок по Стрэнду в штатском в поисках подозреваемого в убийстве, известного как Фред, Комли вернулся в Ламбет.
Люди толпились около «Кентербери», чтобы в 20:15 посмотреть на выступление местных звезд Уилла Эванса и Ады Лаксмор, «Музыкальных эксцентриков». Хорошо одетый мужчина в очках кругами ходил около входа, оглядывая толпу.
«Мужчина, – вспоминал Комли, – пристально смотрел на женщин, особенно на тех, кто казался проститутками. Мне показалось это подозрительным». И в этот момент констебль понял, что видел этого человека раньше.
Была почти полночь, когда Комли объединился с одним из своих сотрудников, Альфредом Уордом, чтобы проследить за подозрительным мужчиной. Комли был уверен, что это тот самый человек, которого он видел выходящим из дома на Стэмфорд-стрит в прошлом месяце, как раз перед тем, как отравили Элис Марш и Эмму Шривелл. Полицейские следили за мужчиной, когда он сопровождал женщину из «Кентербери» до ее квартиры, дежурили до тех пор, пока он не вышел из ее дома, а затем проследовали за ним до дома 103 по Ламбет-Пэлас-роуд, где мужчина достал ключ и открыл дверь.
Уорд навестил женщину через день или два, чтобы расспросить о ее спутнике. Судя по тому, что рассказал ей подозреваемый, он недавно приехал из Америки и «жил исключительно для того, чтобы развлекаться с женщинами». Уорду и двум констеблям поручили держать этого человека под наблюдением.
«Важно следить за передвижениями этого человека и узнать о его прошлом, – написал суперинтендант отдела L Брэннан во внутреннем отчете, говоря о возможном долгожданном прорыве. – Для этого проводится тщательное расследование».
Пять ночей спустя, 17 мая, когда полицейские наблюдали за происходящим издалека, мужчина зашел в квартиру другой проститутки из Ламбета, Вайолет Беверли. Он пробыл там три часа и, как вежливо выразилась полиция, имел с ней «связь». Уорд последовал за ней, чтобы выяснить, что она знала об этом человеке. По словам Беверли, он утверждал, что является агентом американской фармацевтической компании, и показал ей кожаный футляр, наполненный пробирками с образцами ярко окрашенных таблеток. Он также смешал для нее что-то, что назвал «американским напитком», но она благоразумно отказалась его пробовать. Уорд, понимая, что жизнь женщины может быть в опасности, объяснил, почему полиция следит за мужчиной. Следующая встреча Беверли с подозреваемым уже была назначена, а потому она пообещала передать все, что еще ей удастся о нем узнать.
У полиции вскоре появилось имя: ссылка на «доктора Нила» (Neal) впервые фигурировала в отчете от 19 мая 1892 года. Вскоре имя исправили на Neill, но прошли недели, прежде чем полиция узнала полное имя Крима.
Был ли он отравителем, которого они искали? У отдела L имелись некоторые сомнения на этот счет. Он был врачом и, по-видимому, совершенно законно занимался распространением лекарств. Следователи отметили, что футляр с образцами таблеток, который он показал Беверли, был «именно тем, что должен иметь при себе человек, путешествующий по торговым делам». И хотя он общался с проститутками из Ламбета, это не делало его убийцей. «Он чрезвычайно развратный человек, – заключили старший инспектор Малвани и инспектор Харви, – но он не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть свою личность, и мы придерживаемся мнения, что он не тот человек, которого мы ищем». Тем не менее Нил был «странным клиентом», как отмечал суперинтендант, и казался человеком, достойным «любого оказанного ему внимания полиции».
У Крима был кожаный футляр с образцами лекарств, которые он привез из Америки, включая флакон со стрихнином (Библиотека изображений науки и общества, Лондон, изображение 10658282)
Тайная операция по наблюдению за Кримом вскоре была раскрыта. Одна из женщин, с которыми разговаривал Уорд, предупредила Крима о полицейском расследовании. Малвани и Харви пришли в негодование. «Я по опыту знаю, насколько ненадежны эти женщины, – заметил суперинтендант Брэннан. – Получить доказательства будет очень трудно».
Затем американец по имени Джон Хейнс, безработный корабельный инженер, явился на станцию Кеннингтон-лейн, чтобы подать жалобу. По его словам, полиция преследовала одного из его друзей, врача, с которым он познакомился около месяца назад. Офицеры Скотленд-Ярда, возможно, гордились своей способностью незаметно следить за подозреваемыми, но констеблей, следивших за передвижениями этого человека, все же заметили. Имя его друга? Доктор Томас Нил.
Хейнса направили к Малвани и Харви. Как выяснилось, Хейнс работал на британское правительство – в 1880-х он служил частным детективом, когда Скотленд-Ярд расследовал деятельность ирландско-американских экстремистов, известных как фении и причастных к серии взрывов в Лондоне. Хейнс объяснил следователям, что он знаком с Кримом около месяца – они часто обедали и выпивали вместе. В какой-то момент Хейнс понял, что они находятся под наблюдением. Когда он спросил Крима, почему полиция может следить за ним, его новый друг рассказал необычную историю об интригах и убийствах.
Сосед Крима по квартире в доме 103 на Ламбет-Пэлас-роуд, Уолтер Дж. Харпер, являлся студентом-медиком в больнице Святого Томаса и был «хорошо известен среди проституток низкого класса», как утверждал Крим, включая Марш и Шривелл. На самом деле этот студент впервые встретился с ними в Брайтоне, где от него забеременела одна из их подруг. Студентка сделала аборт, а женщина, работавшая там в отеле, умерла. Харпер признался во всем Криму, потому что Марш и Шривелл шантажировали его и он хотел «избавиться от них». Он попросил Крима купить ему немного стрихнина, но Крим отказался и заявил, что отправил анонимную записку, предупреждающую Шривелл о плане Харпера. Однако это было еще не все. Крим утверждал, что Харпер использовал стрихнин, чтобы отравить трех других женщин: Эллен Донворт, Матильду Кловер и Луизу Харви. Хейнс, потрясенный серьезностью обвинений, пообещал провести расследование.
Малвани и Харви не могли поверить в свою удачу. Они только что вернулись из офиса Джорджа Персиваля Уайатта, коронера, который расследовал смерть Донворт, Марш и Шривелл. Незадолго до того, как 5 мая завершилось следствие по делу Марш и Шривелл, Уайатт получил записку, адресованную старшине коронерского жюри:
Поделиться книгой: