Тайна синих озер

Одно из тел — школьный конюх Шалькин, пьяный в дым, он был увезен в милицию для протрезвления.

Второе тело под диктовку начальника скорбно описывал участковый Дорожкин:

— Труп девушки расположен ногами к окнам, головой к двери. На затылке — след удара и кровоподтек, блузка на груди расстегнута. На расстоянии полуметра от трупа, на полу, валяется статуэтка…

— Хм… Это Чехов, кажется?

— Сам ты Чехов, — резко обернулся начальник. — Дон Кихот это!

Внимательно осматривавший окна оперативник Игнат Ревякин покачал головой:

— Не, Иван Дормидонтыч. Не Дон Кихот это. Скорее Сервантес.

— Дак что писать-то? — занервничал участковый.

— Пиши — статуэтка из твердого вещества грязно-белого цвета, — майор покусал губу и прикрикнул: — Да не трогай ты! Вон подтеки — явно кровь. И пальчики могут быть… Да где этот чертов Теркин?

— Так послали уже, — развел руками Игнат.

И сам тут же попал под начальственный окрик:

— А ты что тут ошиваешься? Иди опрашивай. Устанавливай — чей труп.

— Да тут и устанавливать нечего, — Ревякин нахмурился и присел рядом с убитой на корточки. — Лида это. Лидия Кирпонос, отчества не помню. Хорошая девушка… была. Учительница, практикантка. Французский преподавала.

— А-а, — Верховцев присел рядом с опером. — То-то я смотрю — знакомая. Учительница, значит…

— Практикантка. Ого! И юбка расстегнута, и трусики…

— Ла-адно, — начальник брезгливо поморщился и заходил по классу. — Интересно, что она тут, в старой школе, делала?

— Так тут школьный музей, кажется, — Ревякин почесал затылок. — Может, материалы разбирала?

— Кажется ему! Вот и узнай. Да появится, наконец, криминалист или как?

Техник-криминалист Теркин явился минуты через две. Доставили его на милицейском «козлике». Не одного — вместе с местным патологоанатомом, судебно-медицинским экспертом, вальяжным сухоньким старичком Андреем Варфоломеичем, бывшим акушером.

Махнув рукой, Теркин тут же раскрыл свой чемоданчик, сделал пару снимков казенным ФЭДом и принялся орудовать кисточкой и порошком для выявления отпечатков пальцев.

Судмедэксперт, вежливо поздоровавшись, склонился над трупом.

— Ну что там, Варфоломеич? — нетерпеливо поинтересовался начальник.

— Череп проломлен. Похоже, это и есть причина смерти.

— Да, мы так и думали. А когда?

— Судя по состоянию тканей, скорее всего, вчера вечером… или даже днем. Вань, юбочку подержи-ка, я мазок возьму. На половой контакт проверим.

Майор насупился и поманил участкового:

— Дорожкин! Подержи юбку. Красивая девчонка! Эх! И какой же гниде понадобилось? Неужто Шалькин? Набухался, пристал… А она не захотела. Вот он ее и по голове. В пьяном-то угаре — запросто. Ну, Шалькин, допился, гад!

— А что ты, Иван Дормидонтыч, на меня-то смотришь? — обиженно протянул техник-криминалист. — Между прочим, на статуэтке отпечатки имеются. Вполне пригодные для идентификации.

— А вот это очень даже хорошо! — потерев руки, Верховцев уселся на парту и усмехнулся: — Спорим, знаю, кого из прокуратуры пришлют? Этого вчерашнего пижона, Алтуфьева.

Предположив, майор попал в самую точку! Алтуфьев приехал уже к обеду. И не на мотоцикле, а на служебной прокурорской «Волге», черной, с хромированным оленем на капоте! Все местные мальчишки к отделению сбежались — смотреть. Хорошо, прокурорский шофер оказался человеком строгим, шикнул на пацанов, отогнал. Иначе не видать бы оленя!

— Угу, угу, так…

Расположившись в выделенном специально для него кабинете, следователь внимательно прочитал протокол осмотра и перевел взгляд на опера:

— Игнат, что там говорят-то?

— Ну, это — практикантка, значит… Французский язык. И в школьном музее помогала — попросили. Документы там всякие, фотографии. Гороно старую школу к июлю освободить велело. Вот они и старались. Короче, разбирали — что-то выбрасывали, что-то в новую школу переносили. Со слов директора и учителей, в старую школу убитая…

— …Лидия Борисовна Кирпонос, двадцати трех лет от роду, — еще раз про себя прочитал Алтуфьев. — Так что — убитая?

— …пришла в старую школу около полудня. Не одна, с гражданкой Матвеевой, историчкой, заведующей школьным музеем. Матвеева около двух часов дня ушла домой, а Лида осталась, мол, еще посмотрю, интересно. А что ей делать-то? Семьи нет, молодая… Вот и осталась, на свою голову.

— А подозреваемый?

— Шалькин Федор Иванович. Десятого года рождения, инвалид — хромает. Осколок с войны.

— Воевал?

— Да. После войны вернулся в родные места. Вот директор его и пристроил конюхом. Он же — ночной сторож, плотник да и вообще — на все руки мастер. Характеризуется положительно, только что пьет. Не каждый день, но частенько.

— И на работу пьяным приходил?

— Так поди его пойми! Закроется у себя в конюшне…

— А конюшня далеко?

— Рядом со старой школой.

— Так пойдем пройдемся, взглянем. Тут ведь недалеко?

— Ну-у, километра полтора будет. Может, на машине?

— Да я уж свою отправил. — Алтуфьев совсем по-мальчишески расхохотался: — У вас тут с недельку поживу, пока дело. А что? Места здесь красивые, командировочные выписаны… Вот только в Дом крестьянина не хочется — людно. Может, комнату кто-нибудь сдаст?

— С теткой своей поговорю, двоюродной, — спускаясь с крыльца, обнадежил оперативник. — Дочка ее на геолога учится. Как раз сейчас на практике, в Сибири. Дома в августе только будет. Так что уговорю.

— Вот спасибо! — пригладив волосы, следователь неспешно зашагал по обочине, с любопытством осматривая городок. — А красиво тут у вас! И зелень, и озеро вон видно. Рыба-то есть?

— Да уж не без рыбы.

Центральная городская улица Советская — по сути, бывшее шоссе — пока что была заасфальтирована лишь наполовину, до поворота на Койволу. Однако широкие тротуары имелись на всем ее протяжении, а по вечерам вдоль улицы зажигались фонари.

Слева и справа от главной улицы виднелись двухэтажные деревянные дома, выстроенные колхозным самостроем, так называемым «хозяйственным способом». Обшитые досками и выкрашенные в разные приятные глазу цвета — ярко-голубой, травянисто-зеленый, темно-красный, — они смотрелись очень даже нарядно, придавая городку открыточно-праздничный вид.

— О, у вас и столовая есть! — кивнув на приземистое кирпичное здание, обрадовался Алтуфьев. — Очень хорошо.

— Еще и рюмочная имеется, — оперативник махнул рукой. — Там, за аптекой. И чайная. А эта вот, красная, — ветлечебница. Там дальше — архив, библиотека…

— А училище механизаторов где?

— Это за школой. В конце города.

Пока шли, следователь выспрашивал своего спутника об убитой. Игнат рассказывал — и что знал, и что узнал только что, буквально сегодня.

Лида Кирпонос была девушкой красивой и общительной, ее многие знали, со многими она состояла в дружеских отношениях, и даже больше чем в дружеских.

— И, конечно же, завистницы имелись…

— Ну, не без этого. Кляузы на нее анонимные подавали, жаловались… На собрании как-то пропесочили за внешний вид.

— А что там было не так?

— Ну, дескать, слишком уж модная, — Игнат искоса глянул на следователя и, не удержавшись, хмыкнул.

— Так я тоже модный, — поправив темные очки, весело рассмеялся Алтуфьев. — В Эстонии все так ходят, вот и я привык. Кстати, читал статью в «Юности», дискуссию о ширине брюк? Так там сказано: в соответствии с современной модой нормальная ширина штанины составляет двадцать четыре сантиметра. У меня — двадцать один. Так это в Эстонии сшито!

Конюшня располагалась метрах в двадцати от двухэтажного деревянного здания старой школы, на пологом склоне холма. К двухстворчатым деревянным воротам вела песчаная дорога с накатанной тележною колеей. На воротах висел большой амбарный замок.

— Сейчас откроем. — Ревякин вытащил из кармана ключ. — Мы ж тут осматривали.

В распахнувшихся воротах тут же возникла пегая конская морда! Сверкнула зубищами, заржала…

— Тихо, тихо, Пегас. Свои.

Погладив лошадь по гриве, милиционер обернулся:

— Ну, заходите. Это Пегас — школьный мерин. У, старичок… Жаль яблок не принесли — он яблоки любит.

— Кто же теперь с ним? — боком протиснувшись внутрь, поинтересовался Алтуфьев. — Конюха-то я арестую. У вас пока посидит.

— Директор найдет кого-нибудь. Не переживайте, никто Пегаса не бросит. У-у, Пегасище, хороший, хороший… Вон там кандейка Иваныча. Проходите.

— Давай уж на «ты», что ли…

— Угу. Проходи, не стесняйся.

Сильно пахло навозом и еще чем-то кислым — протухшей капустой, похоже. Кислотный запах исходил из большой бочки в углу прилегающего к конюшне помещения с небольшим оконцем, забранном мутноватым стеклом, крепившимся на четырех загнутых гвоздиках. Кроме бочки был еще старый топчан в углу, самодельный покосившийся стол, колченогая табуреточка, а на стене — придавленный кнопками вырезанный из «Огонька» календарь на нынешний, 1963-й, год.

На пыльной столешнице виднелись круглые проплешины от бутылок и стаканов.

— Бутылки со стаканами мы изъяли. В протоколе отмечено.

— Хорошо. А конюх, значит, добрейшей души человек?

— Мухи не обидит. Правда, как выпьет — может и в ухо дать.

— Понятненько.

Ничего интересного или нового ни на конюшне, ни в старой школе следователь не отыскал — все уже было осмотрено весьма тщательно. Еще бы — убийство! Слава богу, не каждый день случается. Наверное, кому-то со стороны сотрудники милиции и прокуратуры, а также судмедэксперт Варфоломеич могли показаться недобрыми и циничными людьми с каменным сердцем, что, однако, было вовсе не так. Убитую девушку жалели все и переживали вполне искренне… Но одно дело — переживать, и совсем другое — работать, раскрывать преступление.

К вечеру Ревякин отвез следователя на квартиру к своей двоюродной тетке, что проживала на тенистой улице Южной, почти у самого клуба. Определившись с бытом, Алтуфьев явился в отделение с утра пораньше и с ходу допросил кое-как проспавшегося конюха.

— Федор Иваныч, так вы с кем пили-то?

— Дак один…

— Что, всю четверть один выкушали? А в школу зачем пошли?

— Я что, еще и в школу заходил? Хоть убей, начальник, не помню! Хоть на куски режь.

Судя по протоколу осмотра, в кандейке Шалькина нашли бутыль с остатками ядреного самогона такой крепости, что, выпив такого, вполне можно было позабыть все на свете. Еще обнаружились следы волочения… Но это Шалькин объяснил — мешки с овсом самолично таскал, мерина-то кормить надо.

Арестовав конюха, Алтуфьев еще раз перечитал протокол осмотра, а также заключение судебно-медицинской экспертизы, из которого следовало, что несчастная девушка имела незадолго до смерти половой контакт, причем насильственного характера.

— Ну Шалькин, ну гад! — ругался начальник. — Он еще и насильник!

Пока вырисовывалась одна довольно простая версия: с обеда конюх изрядно выпил, опьянел и зачем-то пошел в старую школу, где стал домогаться Лиды, а получив от ворот поворот, рассвирепел, изнасиловал девушку, а затем в припадке гнева ударил по голове подвернувшейся под руку статуэткой.

Что ж… Скорее всего, так оно и было.

— Да так, так, — майор довольно кивнул. — Чего тут огород городить? В пьянском-то виде не то еще вытворяют! Вон у нас в Кошкове, в деревне, мужик один жил, дядя Коля Моськин. Золотой мужик! А как-то напился, так троих топором зарубил, а потом полдеревни сжег! Вот так-то. Все водка проклятая. А я всегда говорил: не умеешь пить — не пей.

— Ладно, посмотрим, — задумчиво протянул Алтуфьев. — Пока, похоже, действительно Шалькин. Однако свидетельская база маловата. Надо будет поискать, кого бы еще допросить… Да, а это дело, с нападением на машину, я приостановил.

— Вот, Владимир Андреевич, и правильно! — Верховцев посветлел лицом. — Лучше бы и прекратить вообще. Незачем из-за ерунды «глухаря» на отделение вешать. Не пострадал ведь никто. Из архива ничего не пропало, а что двигатель — так в мастерских починят. Ущерб малозначительный, справку принесли.

— Справка-то справкой, но все равно — автоматическое оружие… — закурив, следователь протянул пачку майору. — Угощайтесь.