Помоги проекту - поделись книгой:
Поэма была впервые опубликована в 1820 году. Интересно, что о коте-рассказчике там не было ни слова, а сама поэма была подвергнута литературным сообществом серьезной критике. Потом, в 1828 году, Пушкин выпустил в свет новый переработанный вариант поэмы, в котором было сокращено число эротических эпизодов и лирических отступлений, зато появилась личность ученого кота. И поэт даже признался, что писал свое произведение в «соавторстве» с котом:
Если быть точным, то пролог, в котором упоминается «кот ученый» и «дуб зеленый», был написан в Михайловском в 1826 году. И считается, что в произведение кот попал из тех сказок, которые поэту рассказывала его няня Арина Родионовна — крепостная (как крепостная она фамилии не имела), принадлежавшая семье Ганнибалов.
Только у Пушкина Кот Баюн ходит по дубу «направо-налево», а в русской мифологии он ходил «вверх-вниз». И не по дереву, а по железному столбу.
Вслед за А. С. Пушкиным тему «развил и углубил» собиратель фольклора, историк и литературовед Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871).
В 1860 году А. Н. Афанасьев издал сборник «Русские народные легенды», который вскоре был изъят из продажи цензурой. Этот сборник включал в себя 33 рассказа о жизни святых и Иисуса Христа с точки зрения народа. Некоторые эпизоды были нетрадиционны и расходились с каноном Русской православной церкви, вследствие чего сборник и был запрещен по настоянию Святейшего Синода.
Второе издание состояло из четырех томов, и во второй том вошла сказка «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что». В ней присутствовал Кот Баюн, а подвиг совершал неудачливый купеческий сын Бездольный, которого изводил царский воевода. Но неудачливый-то он неудачливый, а по совету своей жены-красавицы не только с первого захода принес царю-батюшке «то — не знаю что», но и подвел воеводу под суровое наказание.
У А. Н. Афанасьева эпизод с Котом Баюном выглядит так:
С той поры воевода пуще прежнего невзлюбил купеческого сына и всячески стал под него подыскиваться; посоветовался с старой колдуньею, пришел на костыле во дворец и сказывает: «Ваше величество! Бездольный опять похваляется, будто может он сходить за тридевять земель, в тридесятое царство, и добыть оттуда кота-баюна, что сидит на высоком столбе в двенадцать сажо́н и многое множество всякого люду насмерть побивает». Царь позвал к себе Бездольного, поднес ему чару зелена вина. «Ступай, — говорит, — за тридевять земель, в тридесятое царство, и достань мне кота-баюна. Если не сослужишь этой службы, то жены лишен!»
Купеческий сын горько-горько заплакал и пошел домой; увидала его жена и спрашивает: «О чем плачешь? Разве кто тебе обиду нанес, али государь чарой обнес, не на то место посадил, трудную службу наложил?» — «Да, задал такую службу, что трудно и выдумать, не то что выполнить; приказал добыть ему кота-баюна». — «Добро! Молись спасу да ложись спать; утро вечера мудренее живет». Бездольный лег спать, а жена его сошла в кузницу, сковала ему на голову три колпака железные, приготовила три просвиры железные, клещи чугунные да три прута: один железный, другой медный, третий оловянный. Поутру разбудила мужа: «Вот тебе три колпака, три просвиры и три прута; ступай за тридевять земель, в тридесятое царство, за котом-баюном. Трех верст не дойдешь, как станет тебя сильный сон одолевать — кот-баюн напустит. Ты смотри — не спи, руку за руку закидывай, ногу за ногой волочи, а инде и катком катись; а если уснешь, кот-баюн убьет тебя!» Научила его, как и что делать, и отпустила в дорогу.
Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли — пришел Бездольный в тридесятое царство; за три версты стал его сон одолевать, он надевает три колпака железные, руку за руку закидывает, ногу за ногой волочит, а то и катком катится; кое-как выдержал и очутился у самого столба. Кот-баюн прыг ему на голову, один колпак разбил и другой разбил, взялся было за третий — тут добрый мо́лодец ухватил его клещами, сволок наземь и давай сечь прутьями; наперво сек железным прутом, изломал железный — принялся угощать медным, изломал медный — пустил в дело оловянный; этот гнется, не ломится, вкруг хребта увивается. Кот-баюн начал сказки сказывать: про попов, про дьяков, про поповых дочерей: а купеческий сын не слушает, знай его нажаривает. Невмоготу коту стало; видит, что заговорить нельзя, и возмолился: «Покинь меня, добрый человек! Что надо, все тебе сделаю». — «А пойдешь со мною?» — «Куда хошь — пойду!»
Бездольный выпустил кота-баюна; кот позвал его в гости, посадил за стол и наклал хлеба целые вороха. Бездольный съел ломтя три-четыре, да и будет! В горло не лезет. Заворчал на него кот, зауркал: «Какой же ты богатырь, коли не сможешь супротив меня хлеба съесть?» Отвечает Бездольный: «Я к вашему хлебу не привык; а есть у меня в сумке дорожные русские сухарики — взять было их и закусить на голодное брюхо!» Вынул железную просвиру и словно глодать собирается. «А ну, — просит кот-баюн, — дай-ка мне отведать, каковы русские сухари?» Купеческий сын дал ему железную просвиру — он всю дочиста сглодал, дал ему другую — и ту изгрыз, дал ему третью — он грыз-грыз, зубы поломал, бросил просвиру на стол и говорит: «Нет, не смогу! Больно крепки русские сухари». После того собрался Бездольный и пошел домой; вместе с ним и кот отправился.
Шли-шли, шли-шли и добрались куда надо; приходят во дворец, царь увидал кота-баюна и приказывает: «А ну, кот-баюн! Покажи мне большую страсть». Кот свои когти точит, на царя их ладит; хочет у него белу грудь раздирать, из живого сердце вынимать. Царь испугался и стал молить Бездольного: «Уйми, пожалуйста, кота-баюна! Все для тебя сделаю». — «Закопай воеводу живьем в землю, так сейчас уйму». Царь согласился; тотчас подхватили воеводу за руку да за ногу, потащили на двор и живьем закопали в сыру землю. А Бездольный остался жить при царе; кот-баюн их обоих слушался, Никто им прислуживал, и жили они долго и весело. Вот сказка вся, больше сказывать нельзя.
Сборник вышел в свет в 1873 году, но, к сожалению, Александр Николаевич свой труд не увидел, он скончался двумя годами ранее.
Интересный момент. В оригинале у А. Н. Афанасьева «кот-баюн» пишется со строчных букв, то есть «баюн» — это просто рассказчик, сказитель, и это не собственное имя кота, а его, скажем так, функциональная характеристика.
В исследовании «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьев писал:
«Народные русские сказки знают баснословного кота-баюна, которому точно так же придается эпитет морского, как и другим олицетворениям дождевых туч, и которого предания ставят в близкую связь с чудесною мельницею — эмблемою громового грохота. Возле этой мельницы стоит золотой столб, на нем висит золотая клетка, и ходит по столбу кот-баюн: идет вниз — песни поет, подымается вверх — сказки сказывает <…> Голос кота-баюна раздается на несколько верст; сила его громадная: своих врагов он поражает насмерть или своими песнями напускает на них неодолимый сон».
Примечательно, что в афанасьевском сборнике чудесный кот обнаруживается еще в нескольких текстах. Так, например, в одной сказке герой слышит упоминание о коте, который «сказки сказывает — за три версты слышно». В другой сказке чудесные помощники (топор и дубинка) создают для героя «около дворца зеленый сад», а в том саду «есть мельница — сама мелет, сама веет, на сто верст пыль мечет; а возле мельницы золотой столб стоит, на нем золотая клетка висит, и ходит по тому столбу ученый кот; вниз идет — песни поет, вверх поднимается — сказки сказывает».
Чудесный кот имеет у А. Н. Афанасьева две отчетливо выраженные ипостаси. Первая — говорящий кот-сказочник, и это очевидным образом отсылает к пушкинскому «коту ученому» из «Руслана и Людмилы», а также к коту-усыпителю из многочисленных народных колыбельных. Вторая ипостась — это хищный зверь, способный убить как наведенным сном, так и менее чудесным и более естественным способом, то есть задрать насмерть.
И тут важно ответить на такой вопрос: а откуда вообще появился Кот Баюн в русской фольклорной традиции?
Некоторые исследователи уверены, что образ ученого кота-сказителя проник в народную сказку из восточного фольклора. Именно там можно обнаружить кота-бахаря (сказочника, балагура, краснобая) при дворе турецкого султана.
В этом смысле весьма показательна еще одна сказка из сборника А. Н. Афанасьева, в которой жена говорит мужу: «По какой дороге поедешь, по обеим сторонам кидай это семя: где оно упадет, там в ту же минуту деревья повырастут; на деревьях станут дорогие плоды красоваться, разные птицы песни петь, а заморские коты сказки сказывать».
Понятно, что эпитет «заморские» тут следует понимать как «чужестранные».
Что же касается русских колыбельных, то там образ кота, способного убаюкать дитя, всегда был популярен. Типичный пример:
Или еще один:
Соответственно, слово «баюн» стало производным не только от «баять» (то есть «говорить красноречиво, красиво»), как толковал данное значение русский лексикограф и собиратель фольклора В. И. Даль, но и от «баюкать» (то есть «нянчиться, усыпляя»).
Кстати, согласно В. И. Далю, припев «баю-бай» или «баюшки-баю» происходит от глагола «баюкать», то есть укачивать, а тот, кто баюкает, — это баюкальщик или баюкала, но не баюн.
А еще есть версия, отсылающая нас в этимологии слова «баюн» к имени Боян, под которым подразумевается древнерусский поэт-певец и сказитель.
Но все это — про добрую ипостась кота. До публикации сборника сказок А. Н. Афанасьева русский фольклор не знал кота-чудовища. Это всегда был миролюбивый персонаж. Что же касается «кота ученого», то дальнейшему распространению его образа способствовали иллюстрации к прологу «Руслана и Людмилы», и во многом благодаря им, кот стал добрым олицетворением сказительства.
Позднее литературную обработку афанасьевского варианта сказки сделал писатель А. Н. Толстой (1882–1945). У него слово «баюн» стало уже именем собственным и писалось с заглавной буквы. И подвиг в его версии сказки совершал Андрей-стрелец, которому помогала Марья-царевна. А в остальном — все то же самое: «ступай в тридесятое царство и добудь мне кота Баюна».
В дальнейшем образ Кота Баюна активно разрабатывался в массовой культуре. Например, только в XXI столетии опубликовано около полутора десятков романов в жанре славянского фэнтези, где этот кот является одним из главных действующих лиц.
В советский период, применительно к которому правомерно говорить о формировании массовой культуры в современном понимании этого термина, Баюн в коллективном сознании сделался полноправным персонажем конструировавшегося с середины 1930-х гг. национального «бестиария», наряду с Бабой-Ягой, Лешим, Змеем Горынычем и Кощеем.
Под влиянием кино Кот Баюн стал черным и превратился в ближайшего помощника и спутника Бабы-Яги. Постепенно он стал безымянным, а если и носит имя или прозвище, то оно уже никак не связано с убаюкиванием.
В уральских сказах и легендах, которые создавал писатель и фольклорист Павел Петрович Бажов (1879–1950), часто упоминается Земляная кошка. Считалось, что она обитает под землей и время от времени выставляет на поверхность свои ярко-рыжие, похожие на огонь уши. Где эти уши увидели, там, значит, зарыт клад.
Один из сказов Бажова так и называется: «Кошачьи уши». Автор утверждает, что «образ Земляной кошки возник в горняцких сказах опять-таки в связи с природными явлениями. Сернистый огонек появляется там, где выходит сернистый газ. Он имеет широкое основание и поэтому напоминает ушко».
Российский критик, библиограф и издатель К. М. Королев пишет:
«Что касается художественной литературы, то, пожалуй, наиболее известная советская манифестация Баюна — это говорящий кот Василий из „повести-сказки для научных сотрудников младшего возраста“ братьев Стругацких „Понедельник начинается в субботу“. Данного персонажа можно назвать кульминацией пушкинской традиции трактовки образа ученого кота: он гуляет по дубу, растущему во дворе одного из отделов НИИ чародейства и волшебства, и пытается рассказывать сказки и истории, но все попытки неудачны, поскольку этот кот наделен, как сказано у авторов, „наследственно-склеротической памятью“ и не способен вспомнить целиком ни один сюжет. Внешний облик кота упоминается лишь мельком: говорится, что это „гигантское“ животное и у него „зубастая пасть“. Безусловно, можно усмотреть в этих характеристиках отсылки к образу Баюна из афанасьевской сказки <…> но представляется, что здесь скорее следует проводить параллели с образом булгаковского Бегемота».
Глава вторая
Коты и кошки в литературных произведениях
Конечно же, образы котов и кошек широко использовали в своих произведениях писатели, причем не только Пушкин, Афанасьев, Бажов, братья Стругацкие и Булгаков. Во многих художественных произведениях кот или кошка стали действующими лицами наравне с человеком.
В сказках, рассказах и романах коты и кошки уже давно утвердились как существа особенные, со своим внутренним миром, с чувством собственного достоинства и удивительной проницательностью.
И началось все с басен.
Коты и кошки в баснях Эзопа и Федра
Басня — это короткий рассказ в стихах или прозе с четко сформулированным моральным (нравоучительным) выводом, придающим рассказу аллегорический смысл. Действующими лицами басен, разоблачающих пороки людей, обычно выступают животные, растения, вещи и, конечно же, коты с кошками.
Древнейший литературный жанр, в котором издавна «поселились» кошки, — это басня, начиная с Эзопа и Федра.
Эзоп — это легендарный древнегреческий баснописец. Предположительно он жил между 620 и 560 гг. до н. э. Был ли Эзоп исторической личностью — сказать невозможно, ибо оригинальные произведения Эзопа не сохранились.
Древнейшие «басни Эзопа» дошли до нас в позднейших поэтических переработках: Федра (латинской), Бабрия (греческой) и Авиана (латинской).
Под именем Эзопа сохранился сборник басен, состоящий из 426 коротких произведений в прозаическом изложении без особой художественной отделки.
Есть основание предполагать, что в эпоху Аристофана (а это конец V века до н. э.) в Афинах был известен письменный сборник Эзоповых басен, по которому учили детей в школе. «Ты невежда и лентяй, даже Эзопа не выучил», — говорит у Аристофана один из персонажей.
Считается, что в III веке до н. э. басни Эзопа были записаны в десяти книгах Деметрием Фалерским, но это собрание было утрачено после IX века н. э. Есть также мнение, что сборник басен Эзопа — это не единоличное произведение одного автора, а собрание более древних и более новых басен, а образ Эзопа — это вообще плод «поэтического сказания».
Басни Эзопа были переведены (часто переработаны) на многие языки мира, в том числе знаменитыми баснописцами Жаном де Лафонтеном и И. А. Крыловым.
В СССР наиболее полный сборник басен Эзопа в переводе литературоведа и историка античной литературы Михаила Леоновича Гаспарова был издан издательством «Наука» в 1968 году.
В западном литературоведении басни Эзопа принято идентифицировать по справочнику профессора Бена Эдвина Перри (Perry Index), где 584 сочинения систематизированы, главным образом, по языковому, хронологическому и палеографическому критериям.
Басни Эзопа, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:
Кошка поймала петуха и хотела сожрать его под благовидным предлогом. Сперва она обвинила его в том, что он беспокоит людей, когда кричит по ночам, и не дает спать. Петух ответил, что он это делает им же на пользу: будит их для привычной дневной работы. Тогда кошка заявила: «Но ты еще и нечестивец; наперекор природе ты покрываешь и мать, и сестер». Петух ответил, что и это он делает на благо хозяев — старается, чтобы у них было побольше яиц. Тогда вскричала кошка в замешательстве: «Так что же ты думаешь, из-за того, что у тебя на все есть отговорки, я тебя не съем?»
Басня показывает, что когда дурной человек решит сделать зло, то он поступит по-своему, не под благовидным предлогом, так в открытую.
Кошка прослышала, что на птичьем дворе разболелись куры. Она оделась лекарем, взяла лекарские инструменты, явилась туда и, стоя у дверей, спросила кур, как они себя чувствуют? «Отлично! — сказали куры, — но только когда тебя нет поблизости».
Так и среди людей разумные распознают дурных, даже если те и прикинутся хорошими.
В одном доме было много мышей. Кошка, узнав об этом, явилась туда и стала их ловить и пожирать одну за другою. Мыши, чтобы не погибнуть вконец, попрятались по норам, и кошка не могла до них там добраться. Тогда она решила выманить их хитростью. Для этого она ухватилась за гвоздь, повисла и притворилась мертвой. Но выглянула одна из мышей, увидела ее и сказала: «Нет, любезная, хоть и вовсе мешком обернись, а я к тебе не подойду».
Басня показывает, что разумные люди, испытав чье-нибудь коварство, не дают больше ввести себя в обман.
Разговорилась кошка с лисицею, как от собак отделываться.
Кошка говорит:
— Я собак не боюсь, потому что у меня от них одна уловка есть.
А лисица говорит:
— Как с одной уловкой отделаться от собак? У меня так семьдесят семь уловок и семьдесят семь уверток есть.
Пока они говорили, наехали охотники и набежали собаки. У кошки одна уловка: она вскочила на дерево, и собаки не поймали ее; а лисица начала свои увертки делать, да не увернулась: собаки поймали ее.
Федр, римский поэт-баснописец, живший в I веке, переводил басни Эзопа и подражал им.
Этот человек был родом из римской провинции Македония. В Рим он попал, по всей видимости, еще очень молодым. Честолюбие побудило его заняться поэзией. Он решил переложить латинским ямбическим стихом Эзоповы басни, но уже во второй книге вышел из роли простого подражателя и написал собственную басню на сюжет из жизни императора Тиберия. Стремление поэта приблизить темы своих произведений к современности оказалось губительным для него, так как в то время императорская власть уже начала преследовать свободу литературы, а многочисленные доносчики пользовались любой возможностью для возбуждения процессов об оскорблении наследника Божественного Октавиана Августа. Луций Элий Сеян, всемогущий любимец Тиберия, усмотрел в некоторых баснях намек на свою особу и создал автору множество неприятностей, в том числе и, как предполагают историки, даже отправив его в изгнание. При императоре Калигуле Федр, по всей видимости, создал третью книгу своих басен. Этой книгой он хотел завершить свою поэтическую деятельность, чтобы «оставить что-нибудь для разработки и своим будущим собратьям», но это не помешало ему издать потом четвертую и пятую книги.
Одному из своих покровителей он гордо заявлял, что имя его будет жить, пока будут чтить римскую литературу, но он рассчитывал скорее на будущие поколения, чем на современников, отношение которых к нему он сравнивает с отношением петуха к жемчужному зерну. Стремясь исключительно к славе, Федр не домогался никаких материальных выгод. Главная его заслуга заключается в том, что он ввел в римскую литературу басню как самостоятельный отдел; раньше она встречалась в произведениях разных писателей только спорадически.
Откуда вообще взялось мнение, что Федр существовал?
Баснописец V века Авиан, составивший свой сборник басен, в предисловии к нему, перечисляя авторов, служивших ему примером, конечно же, назвал Эзопа, а потом добавил: «Эти же басни пересказал греческими ямбами Бабрий[2], сжав их до двух томов, а некоторую часть их Федр, развернув на пять книг». Других упоминаний Федра у античных авторов нет.
Так что биография Федра отчасти реконструируется на основе кратких замечаний автобиографического характера в его собственных баснях.
Басни Федра, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:
Сова попросила кошку пустить ее к себе на спину, чтобы им вместе отыскать мышь и завлечь ее разговором. Кошка доставила сову к дому мыши. Сова попросила кошку позвать мышь; кошка так и сделала. Заслышав ее голос, подошла мышь к дверям и спросила: «Чего ищете? О чем спрашиваете?» А они: «Хотим с тобою поговорить». Поняла мышь, что они замыслили злое против нее, и сказала: «Будь ты проклята, кошка, госпожа моя, и та, что на тебе верхом сидит, и дом ваш, и сыновья и дочери, и вся родня ваша будь проклята! Не с добром вы сюда пришли, не с добром и уходите отсюда!»
О тех, кто не может говорить с врагами по-хорошему, кто сам себе наживает врагов и заводит нелады с близкими.
Умалению литературной славы Федра много способствовали такие талантливые подражатели его, как Лафонтен и Флориан. В средние века Федра постигла своеобразная судьба: басни его были пересказаны прозой, и эти пересказы совершенно оттеснили оригинал; даже имя автора было забыто.
Коты и кошки в баснях Жана де Лафонтена
Великий французский баснописец Жан де Лафонтен (1621–1695) был в полном смысле этих слов «дитя в житейском отношении», и значительные суммы, которые он выручал от издания своих басен, не помогали ему.
Читая произведения Лафонтена, необходимо помнить, что он начал писать поздно, уже многое пережив и познав в жизни. При этом он был одарен настоящим поэтическим темпераментом, и его слог отличался легкостью и изяществом. С другой стороны, известный немецкий филолог Якоб Гримм строго судил Лафонтена за отсутствие простодушия и той внутренней теплоты, какими отличались старинные сказки о зверях, ставшие основой для басен.
Жан де Лафонтен был родом из Шампани, а его отец был крупным чиновником по лесному ведомству и завещал сыну свою должность после того, как у молодого человека не задалась начатая им духовная карьера. Лафонтену очень понравилась мысль о том, что он будет «заведывать лесом». А то обстоятельство, что при этом отец фактически заставил его жениться, мало его беспокоило. Вообще жена, Мари Эрикар, никогда не играла роли в его жизни, и он спокойно уехал в столицу, где и прожил всю жизнь среди поклонников и поклонниц своего несомненного таланта. О семье Лафонтен вспоминал лишь время от времени, да и то исключительно по настоянию друзей. Из Парижа он писал жене длинные и, кстати, весьма остроумные письма, в которых описывалось все, в том числе и его сердечные увлечения. Рассказывают, что однажды, приехав на родину, он случайно встретил своего собственного сына, но не узнал его и потом долго недоумевал, кто этот молодой человек, что раскланялся с ним.
В Париже Лафонтена ожидал блестящий успех. Ему покровительствовал суперинтендант финансов Николя Фуке, по настоянию которого Лафонтен написал свое первое поэтическое произведение. Тот же Фуке выписал ему весьма приличную пенсию. В числе друзей Лафонтена называют принца де Конде, Ларошфуко, мадам де Лафайетт и др. Вот только к королевскому двору он не имел доступа, так как Людовик XIV не любил не признававшего никаких обязанностей «беспечного любимца муз». Это притормозило избрание Лафонтена во Французскую академию, членом которой он стал лишь в 1684 году.
При своей природной беззаботности Лафонтен вел среди чопорного XVI века жизнь истинного античного поэта. Он, не стесняясь, пользуется услугами своих богатых друзей, живет во дворцах то одного, то другого вельможи и совершенно не тяготится этой материальной зависимостью, как бы чувствуя, что сочиняя бессмертныя поэмы, имеет право не иметь будничных забот о пропитании. Наивный, как дитя, в личной жизни, он не понимает жизненных отношений, берет от жизни все наслаждения, которые она может доставить, и не знает, что такое обязанность, долг и т. п. Для человека толпы такого рода жизнь была бы пагубна, для гениальнаго поэта — составляла атмосферу свободы, необходимую для высокого творчества.
Всю свою жизнь Лафонтен прожил сначала в доме герцогини Бульонской, потом — у Маргариты де Ля Саблиер, хозяйки известного парижского салона, в котором собирались выдающиеся ученые и светские люди того времени. Кстати, именно ей были посвящены лучшие басни Лафонтена.
Он постоянно нуждался в присмотре, и он нашел убежище у мадам де Ля Саблиер: у этой замечательной женщины с прекрасным образованием, изысканным вкусом и добрым сердцем Лафонтен прожил двадцать лет — до самой смерти хозяйки в 1693 году.
Эта удивительная женщина говорила, отойдя от светской жизни: «Я отослала всех своих людей и оставила у себя только кошку, собаку и Лафонтена».
Когда мадам де Ля Саблиер умерла, Лафонтен, бывший уже 71-летним стариком, тут же заболел от безысходности. Едва поправившись, он вышел из дома и встретил на улице своего знакомого, который предложил ему поселиться у него. «Я как раз туда и отправляюсь», — последовал наивный ответ баснописца.
Великий Жан де Лафонтен умер 13 апреля 1695 года.
В сорокалетнем возрасте он создал новый литературный жанр (первый сборник его басен вышел в свет в 1668 году) и, по сути, остался единственным его представителем. Он не имел ни предшественников, ни достойных прижизненных последователей в сочинении того, что, как утверждал римский философ Сенека, как и жизнь, ценится не за длину, а за содержание. Античные авторы типа Эзопа были для него лишь источниками фабулы.
Литературный критик Жан-Франсуа де Лагарп судил о Лафонтене так: «Говорят, что Лафонтен ничего не изобрел, но он изобрел свое искусство писать, и его изобретение не сделалось общим». А писатель и моралист Шамфор говорил о Лафонтене, что ему одному было даровано «сочетать оттенки резкие и краски противоположные». Часто одна его басня соединяла в себе простоту поэта Клемана Маро с игривостью и замысловатостью Венсана Вуатюра, черты поэзии возвышенной и то, что силой мысли навсегда врезается в память.
В. А. Жуковский в своем эссе «О басне и баснях Крылова» отмечал:
«Таков характер Лафонтена. Можно ли удивляться, что басни его имеют для всех неизъяснимую прелесть? Лафонтен рассказывает нам о тех существах, которые к нему близки, и первый совершенно уверен в истине своего рассказа».
По мнению Жуковского, чтение Лафонтена порождает в душе то самое чувство, которое обычно производит в ней «присутствие скромного, милого, совершенно добродушного мудреца». И с этим характером у Лафонтена удивительным образом сочеталось высочайшее дарование поэта, под которым Жуковский подразумевал «воображение, представляющее предметы живо и с самой привлекательной стороны», а также способность рассказывать просто, без принуждения, но языком стихотворным, то есть языком, наполняющим простой рассказ высокими выражениями и смелыми оборотами.
В своем эссе В. А. Жуковский писал о Лафонтене:
«Никто не умеет столь непринужденно переходить от простого предмета к высокому, от обыкновенного рассказа к стихотворному, никто не имеет такого разнообразия оборотов, такой живописности выражений, такого искусства сливать с простым описанием остроумные мысли или нежные чувства».
Отмечал русский поэт и удивительный дар Лафонтена, занимаясь одним предметом, изображать мимоходом массу других предметов — вроде бы посторонних, но тоже очень важных.
Лафонтен, который не выдумал ни одной собственной басни, почитается, невзирая на то, поэтом оригинальным. Причина ясна: Лафонтен, заимствуя у других вымыслы, ни у кого не заимствовал ни той прелести слога, ни тех чувств, ни тех мыслей, ни тех истинно стихотворных картин, ни того характера простоты, которыми украсил, и, так сказать, обратил в свою собственность заимствованное.
Очень похож на Лафонтена был и И. А. Крылов, и это позволяет утверждать, что подражатель-стихотворец тоже может быть оригинальным автором, даже если он и не написал, как иногда говорят, «ничего собственного».
Если говорить о прозе, то переводчик там раб, а вот переводчик в стихах — это соперник, — объяснял этот феномен В. А. Жуковский. Это как два актера, которые обучаются искусству декламации у третьего. Один подражает с рабской точностью взорам и телодвижениям учителя, а вот другой, напротив, старается сравниться с ним в исполнении одной и той же роли, употребляя при этом свои собственные методы, одному ему свойственные. Точно так же и поэт оригинальный «воспламеняется идеалом, который находит у себя в воображении», а поэт-подражатель — образцом, который занимает для него место собственного идеала.
Дидактический характер заметен только в первых книжках басен — в остальных Лафонтен становится все более и более свободным, нравоучения сменяются передачей лирических чувств и настроений. Менее всего привлекательна в баснях Лафонтена их нравоучительная часть. Лафонтен проповедует очень узкую житейскую мораль, умение устраиваться в жизни, пользоваться наивностью других, жить не непосредственно, а рассудочно. Его герой — трудолюбивый муравей, а не беспечная стрекоза.
Поделиться книгой: