Каурай. От заката до рассвета

* * *

Кобылку удалось привязать к телеге, а сами они устроились под пологом, где сидела женщина в обнимку со своей крошкой-дочерью. Богдан смог впервые за долгое время устроиться в лежачем положении, насколько ему позволяли сундуки с мешками, и вскоре задремал.

— Наших соседей тоже, сволочи, не пожалели, — говорил возница, когда выслушал рассказ мальчика. — Плохая война это, за такое Спаситель по головке не погладит. Одно дело фураж собрать, ну припугнуть кого, побаловать или девок попортить… Дело известное, хоть и не шибко доброе. Но жечь и резать на чем свет стоит… Мы-то думали, что до вас войско не докатится, и решили у родственников переждать, но вовремя свернули, когда увидели столб дыма. Марта с мужем и детишками, не знаешь их?.. Мельница у них.

Игриш кивнул, но об их судьбе он ничего не ведал — только помнил, что разграбление деревни началось именно с мельницы.

— Ох, только и молюсь Спасителю, чтобы они успели уехать! — всплакнула женщина, прижимая к себе дочурку.

— На это особо не надейся, — вздохнул ее муж. — Молись, не молись, а ватага Крустника пленных не берет.

— Куда же их бес-то гонит, нечистых?!

— Оно ясно куда — столицу им надо брать до зимы. Кровь из носу, вот и лютуют. Думают, что князя этим напужают, и он сам им ворота отопрет.

— И отопрет, куда он денется, — донесся голос Богдана из телеги. Игриш вздрогнул — он-то решил, что тот давно спит. — На поле брани биться, это не вино по лавкам хлестать. У князя Жирки всегда жира было больше, чем мозгов.

— Оно-то конечно, куда без этого, — скривился на козлах возница. — Часто говаривали, что Жирка на престоле оказался случаем. Пронесли боги старому Харнею наследников, вот и остался один Жирка, которого Крустнику срезать — раз плюнуть. Слушай, а может, оно и к лучшему? Ведь когда-то с феборцами мы жили душа в душу. Глядишь, война закончится, скинут непутевого Жирку, и снова будет все по старому? Моя бабка оттуда, да и много кто еще. Сейчас, конечно, не в чести это, но зря это люди себя обманывают. И язык у нас один, и обычаи…

— Врешь, отец! — хохотнул Богдан, приподнимаясь на локте и кривясь то ли от боли, то ли от смеха. — Когда-то и я так думал. Нет у нас с феборцами более ничего общего, кроме взаимной ненависти. После Мышар и Хлебны уж точно, помяни мое слово.

— Эх, — вздохнул возница. — Сейчас ненависти вокруг разлито, ложкой черпай — не вычерпаешь. Ты сам-то, гляжу, в бою успел свои раны получить?

— Ну, а ежели и так?

— Сын у меня пару месяцев назад с войском ушел. И нет его. Не видал, такой кудрявенький? Кмышем кличут?

— Нет, — мотнул головой Богдан, переворачиваясь на другой бок. — Под Мышарой много людей было. Всех не упомнить.

Вскоре по тракту загрохотали и другие телеги, десятки телег. Их упряжка влилась в общий поток, запрудивший всю дорогу. Под усыпляющий шум колес Игриша скоро сморило, и он провалился в сон.

* * *

Оглушающая тишина и леденящий холод. Он давно не чувствует свои ноги, глаза давно отвыкли от света в этом темном царстве, где он боится даже пикнуть, чтобы не потревожить того, что таится под водой.

Главное не плакать, и тогда оно тебя не услышит. Ты же не дашь меня в обиду, братик?

Сестренка здесь, он не видит ее кукольного личика, раздувшегося, словно пузырь. Пальцы скользят по ее скользкой коже, когда он пытается удержать ее на плаву. Ему так не хочется, чтобы сестренка уплыла и потерялась. И что еще хуже, досталась тому, что таится под водой.

Главное не двигаться, и тогда оно тебя не почувствует. Ты же не отпустишь меня, братик?

Он не знает, сколько времени прошло с того момента, когда их бросили сюда. Когда захлопнулась крышка, отрезав солнечный свет. Когда он сорвал голос в попытках позвать на помощь. Когда он наконец нащупал свою сестру на самом дне холодного колодца — казалось, прошла почти вечность. Но сердце, которое упрямо отсчитывает мгновения, упирается — нет, вечность еще впереди. Тихая, гнетущая и ужасная вечность. Когда то, что таится под водой, решит поприветствовать дорогих гостей.

Братик, не двигайся! Братик не плачь! Ты еще не устал плакать?

Братик не устанет. Когда он слышит, как тишину разрывает шелест воды. Когда с глубины начинают подниматься пузыри, он осознает, что вечность уже близко. Он крепче прижимает к сестру к своей груди — такую маленькую и хрупкую, почти стеклянную игрушку — и опирается спиной о холодную стену колодца. Запрокидывает голову и, наверное, в тысячный раз смотрит наверх. Слишком, слишком далеко.

А то, что таится под водой, уже близко.

Когда вода начинает бурлить, а ног касается что-то липкое, он до боли зажмуривается и пытается закрыть сестру собой. Он очень не хочет умирать, но еще больше ему не хочется, чтобы то, что таится под водой, утащило его сестру. И оставило его одного в этом промерзшем колодце.

Он чувствует, что как оно поднимается над поверхностью, но все еще выжидает, отсчитывая последние удары уставшего сердца. Молчит и ждет, вперив в них свой пустой и озлобленный взгляд. Ведь когда-то оно тоже было тем напуганным мальчиком, которого забыли в черном колодце. Но у него не было маленькой, мертвой сестры, чтобы было к кому прижиматься. У него не было никого, с кем коротать вечность в этой ледяной и мокрой могиле.

И поэтому оно было жутко зло. А еще оно было жутко голодно.

Не смотри, братик! Не смотри на него!

Но братик не выдерживает. Открывает глаза и видит.

* * *

Рассвет встретил его на ногах. Слава святым и смелым. По колено в крови, с обнаженным мечом, с лезвия которого одна за другой скатывались серебристые слезы. Они удабривали вспаханную землю как капли дождя.

Его меч, Куроук, знатно потрудился минувшей ночью. Но умертвия не отступали. Их вал отхлынул, на время, чтобы зализать раны… и дождаться братьев и сестер, которых рождали следы Крустника.

Каураю было плевать. Он не задержится здесь надолго, не рискнет жизнью напрасно ради никому не нужной стычки со смертью. Его последний бой еще впереди.

Клинок вошел в ножны — не без труда, но Каурай справился, хоть ему и пришлось пролить немного лишнего пота. Замок щелкнул, фиксируя гарду. Куроуку на сегодня хватит.

Пришла пора Щелкуна. Он и так не мог дождаться своего выхода на сцену.

Он снял череп с пояса и положил на землю. Отошел подальше и стал ждать. Он умел ждать.

— Кто ты… — простонала Варва, сглатывая слезы. От нее немного осталось. — Кто ты такой… Каурай? О, нет! — взвигнула она, когда увидела как трансформируется Щелкун. — Пощади! Я расскажу тебе, где найти Адэ! Приведу тебя к ней… Пожалуйста…

— Нет, — дрогнули его губы. Он не пошевелил и пальцем, чтобы помочь ей избежать наказания. Каурай знал, что ведьма лжет — Адэ из Коха живет в полете. Она, как и Дикий Гон, сейчас везде и нигде. И только сам Сеншес сейчас способен поймать ее за хвост. Одноглазый понял это слишком поздно.

Глаза Варвы округлились, когда ее взгляд столкнулся с алым сиянием, лившимся из глубин черепа. Этот холодный свет мигом обрызгал всесильную ведьму, обращая ее обычной испуганной девчонкой, которой она когда-то была. Которыми они были все до того, как связать себя с Ямой.

— Значит это правда?.. — она закусила губы до крови и застонала: — Опричник… Пощади!

— Нет, — снова дрогнули его губы. Никакой пощады. Никаких компромиссов с теми, кто спутался с Ямой. Кто перешел грань дозволенного и присоединился к Дикому Гону. Нарушил Договор, написанный кровью.

Ведьма попыталась уползти, но без ног у нее не было шансов. Она начала умолять, увещевать, просить снисхождения, сулить золота, драгоценностей, предлагать себя, боготворить…

Она вспомнила Лиллит. Его Лиллит. Да, они когда-то знали друг друга. Возможно, Варва говорила правду, и они с Лиллит и впрямь были подругами. Ведьма плакала, обещала ему…

— …ключи от Лимба!

Но Каурай не слушал. Он знал, что ключ от Лимба покоится у него в ножнах.

Когда Щелкун встал на лапы и с радостным воем бросился на беспомощную ведьму, ее визг затопил уши. Нынче он знатно позавтракает.

Глава 5

Игриш долго не мог заставить себя подняться. Ни крики, ни угрозы, ни горячий шепот Богдана, пробирающий до самого сердца, долго не могли унять тот ужас, который он испытал, когда открыл глаза во сне.

Телега прочно стояла на месте, не двигая ни единой щепочкой. Козлы пустовали, сам хозяин куда-то подевался. Рядом с Игришем тряслась его жена, прижимая к себе зареванную дочку, беззвучно нашептывала молитву. День давно дотлел, глубокие сумерки постепенно уступали место ночи. Вокруг что-то постоянно двигалось, топало и барабанило взволнованными голосами, звякало металлом и вскрикивало от страха.

— Слава Спасителю, — выдохнул Богдан, сверкая глазами в полумраке. — Я-то уж решил, что ты умер!

Не успел он договорить, как полог сам собой прыгнул вверх. Женщина пискнула и сильнее прижала к себе девочку, ревущую уже в голос. Телегу затопил гнилостно-желтый свет, заставив Игриша зажмуриться.

— Ты про этих говорил?

— Ага…

Игриш различил бледное, потное лицо возницы, в морщины которого залегли глубокие тени. Рядом застыл человек в низко надвинутом, начищенном шлеме. Из-под широких полей на них смотрели внимательные глаза, подведенные жирным слоем угля. Лицо было еще белее, чем у возницы — пудры феборцы не жалели. В руках он держал крюк с качающимся фонарем. Тени гуляли по этому страшному, скалившемуся лицу, придавая ему облик отродья Сеншеса. Когда Игриш увидел широкую скоморошечью ухмылку, грубо начерченную углем от уха до уха, ему захотелось провалиться под землю.

— Вылезайте. Оба! — ткнул дьявол большим пальцем себе за спину.

Спорить с ним Игришу не хотелось. За плечами дьявола держалась еще парочка размалеванных ребят в кольчугах — те нервно поглаживали навершия боевых топоров.

Богдан вылез наружу первым. Игриш с замиранием сердца юркнул следом и больно ударился головой о верхнюю перекладину телеги — уж шибко сильно светили в лицо фонарем.

— Тише ты! — сграбастали его за шкирку и помогли встать на ноги. — Ты тут не помри у меня.

От телег и белых полотнищ было не продохнуть. Все куда-то катилось, гремело, хлюпало, ругалось и отдавало команды. Темные напуганные цепочки струились по узким улочкам этого бурлящего палаточного городка, туда-сюда бесконечным потоком въезжали и выезжали повозки, выдавливая копытами застывшую грязь. Стучали топоры, ревели пилы, сапоги маршировали по наскоро сооруженным деревянным настилам. Огромные костры разгоняли сгущающуюся тьму, выхаркивали дым в объятья низко висящих грозовых туч.

Игриш засеменил следом за Богданом, стараясь не упускать из виду его сгорбленную спину и не попасть под колеса. Во рту было хоть шаром покати, голова страшно болела, вдобавок его мучил переполненный мочевой пузырь. Дьявол с фонарем возглавлял их процессию, еще двое замыкали шествие и подпирали Игриша со спины рукоятями топоров. Шли они быстро, и вскоре мальчик потерялся в этом шумном и дурно пахнущем лабиринте.

— Куда мы?.. — шепнул он Богдану, дергая того за рукав. Кроме него Игриш не видел ничего — все смешалось, стучащее и воющее, словно от боли.

— А то сам не понял? — пробурчал он, не поднимая глаз. — Влипли мы в историю.

Они кружились в этой четко выверенной суматохе, пока не остановились перед высоким, бордовым шатром, вокруг которого было намного просторней.

По обе стороны от входа дежурили рынды, облаченные в сверкающую чешую, с длинными бердышами и кинжалами. В воздухе колыхалось алое полотнище со здоровенным черным змеем, в зубах он сжимал стебель спас-цветка — с алым как кровь бутоном, символом жертвы Спасителя. Из точно таких же цветков был сделан венок, который святая дева Микка положила на Его чело перед самым восхождением на костер, который должен был уничтожить даже память о Великом Возвращении. Но пламя так и не смогло причинить вреда Его неопалимой коже. Спаситель сошел с костра невредимым и стал повелителем мира. Это было первое из Чудес.

Игришу всегда нравилась эта история. Но в зубах коварного змея этот символ жертвенности, преданности и любви выглядел святотатством. Один только взгляд на грозное полотнище заставил мальчика содрогнуться. Они действительно попали.

— Это что за оборванцы?! — рында с сомнением поглядел на Игриша с Богданом. Его припорошенное пудрой лицо походило на маску грустного клоуна — две черные дорожки спусклись от век к подбородку.

— Приказали привести. Приказ есть приказ.

— Сюда?!

— А куда еще? Давай-давай, он ждать не любит.

Рында задумчиво почесал кольчужной перчаткой подбородок, хмыкнул и скрылся за пологом. Довольно быстро вернулся с лысым мужчиной в бригантине с латными наплечниками. На его лице не было ни следа пудры — глубоко посаженные, жестокие глаза и длинная козлиная бородка показались Игришу смутно знакомыми.

— Деревенщина сказал эти, — кивнул на Игриша с Богданом их провожатый и уступил место лысому. Тот наградил обоих презрительным взглядом, как если бы ему приходилось разговаривать с парочкой гусаков. Сердце в груди Игриша выделывало замысловатые кульбиты. От подступившей тошноты внезапно захотелось сложиться пополам и всласть проблеваться.

— Ну и запашок от них! — скривился один из стражей. — Мелкий сейчас походу обоссыться от страха.

— А этот чего немой? — хихикнули за спиной, толкнув Богдана в спину. — Небось, когда коня крали, болтал без умолку?

После этих слов, Игриш едва не грохнулся в обморок, но смог кое-как устоять на подкашивающихся ногах. Лысый сплюнул и шагнул обратно к шатру, но вместо того, чтобы скрыться внутри, приказав повесить конокрадов, задрал полог.

— А ну ка… — поманил их лысый. — По одному.

Мальчик замешкался, за что получил больной тычок в спину. Собрав всю волю в кулак, он, словно игрушка на веревочках, перешагнул порог и окунулся в душный полумрак. В нос сразу полез запах каких-то ядреных трав — да так, что Игриш в очередной раз чуть не перепутал ноги и споткнулся о пушистый ковер.

Внутри шатер оказался куда просторней, чем выглядел снаружи. Под потолок уходил дым от пары полукруглых курительниц, отсвечивающих золотом по углам. У дальней стены возвышалось массивное потемневшее зеркало, надтреснутое по краям. Отражение скрывала какая-то серая дымка, но, подойдя ближе, Игришу удалось разглядеть в нем и себя, дрожащего и бледного как мел, и Богдана, с надутыми желваками и глубоко запавшими глазами. Посередине комнаты гостей встретил широкий стол на толстых ножках в форме обнаженных женщин. На нем лежала потертая карта и куча порожних кубков, из столешницы торчал богато изукрашенный кинжал. Но главным украшением стола были грязные ботфорты человека развалившегося в высоком кресле. На мгновение он убрал ладонь с распухших век, чтобы оглядеть новые лица. Игриш моргнул — и рука вновь легла на уставшие глаза. Мальчику почему-то показалось, что на него глядела женщина, которая зачем-то вырядилась в мужской парчовый костюм, расшитый серебром. Он не произнес ни слова, чтобы узнать — какого-такого Сеншеса тревожат его покой? За него это сделал второй человек — седой, но крепкий мужик при мече в богатом, но более практичном одеянии. В руках он вертел латную перчатку.

— Явились! — поднялся он со стула и глянул на вошедших. — Из Хлебны? Хорошо. Рассказывай как дело было.

— А… — сглотнул Игриш и забегал глазами по шатру. — Я?..

— Кто же еще? Или ты? — перевел седой глаза на Богдана. — Ты вообще слышишь меня, парень? Как умудрились вырваться из ведьминых лап?

— Плетей ему всыпать, тогда заговорит, — поддакнул лысый и ухмыльнулся он, козыряя выбитым зубом. — И повесить как мародера!

— Я… я в колодце спрятался, — тихим голосом забормотал мальчик. — А потом Богдан меня вытащил. Он… он в лесу был… Лесник он.

— Да что ты говоришь? — хмыкнул старик, присаживаясь на краешек стола, и хлопнул перчаткой себе по колену. — Лесник значит, да?

Богдан молча поднял на него глаза и смерил того свирепым взглядом. Но старик только рассмеялся.

— Видишь, нитки так и торчат, — толкнул лысый Богдана в плечо. — А это что у нас на шее?! Неужто нашенский!

Игриш всмотрелся Богдану в лицо и обомлел. На шее осталось еле заметное бледное пятнышко. От пудры.

Старик молча подошел к Богдану, выдавил широкую улыбку добродушного дедушки, потом повернулся и со всего маха врезал парню латной перчаткой по лицу. У Богдана чуть шея не треснула — силы в старике оказалось с лихвой. Парень рухнул как подкошенный — за что получил еще один удар по ребра, на этот раз от лысого.

Игриш словно прирос к месту, безмолвно наблюдая как его друга избивают, и трясся от страха.

— Отвечать надо, когда тебя спрашивают, пес! — крикнул лысый, хватая Богдана за шкирку. — Дезертир, да?

— Нет! — пискнул Игриш и, испугавшись собственной смелости, упал и закрылся руками. Одного свирепого взгляда лысого оказалось достаточно, чтобы заставить мальчика потерять всякую волю.

— Чего вы тут устроили? — вздохнул человек, который так и сидел с ногами на столе. — Герник, подними пацана! Дай взгляну на него.

Он наконец убрал сапоги со стола и устало приподнялся. Игриша уже тащили за воротник, и вновь он почувствовал на себе взгляд, который пришелся бы впору женщине. Нет, это определенно был мужчина: молодой, высокий и широкоплечий. Тонкие, красивые, будто выточенные черты, большие, подведенные глаза и белая кожа пленяли взгляд. В ушах играли изумрудные серьги, а на пальцах левой руки покоились четыре драгоценных перстня, оканчивающихся длинным и острым когтем. Он был божественно красив и молод, пусть и уже не мог считаться юношей.

— Насчет лесника не надо врать, — его тонкие губы тронула легкая полуулыбка. — Дураку понятно, что никакой он не лесник, а обычный дезертир. Врать князю нехорошо. Понял, мальчик?

Игриш закивал словно заведенный. У него и в мыслях не было возражать этому человеку.

— Хорошо, — кивнул красавчик. — А теперь, ты расскажешь мне…

Он не успел закончить, как на него упала тень.

Богдан с диким криком растолкал рынд, пнул лысого и вскочил на стол. Кинжал, торчащий из столешницы, уже сжимали его пальцы, а острие целилось красавчику в шею. Тот никак не изменился в лице. На его полуопущенные веки легла тень смертельной скуки.

Не успел Богдан ударить его ножом, как парня мигом дернули за ноги и он впечатался лицом в стол. Пошла свалка, которая оборвалась так же быстро, как и началась.

— Не говори им ничего, Гриш! — кричал и хрипел Богдан что было мочи, когда рынды повалили его на пол и начали оттаскивать прочь. — Это псы Крустника! Это они убили всех…