Мир

Он в царстве сна нашел приют.

Дремали все, кто там, кто тут,

Во снах своих дыша свободой.

Молитвы прошептав слова,

Священник в тишине застывшей

Прикрыл усталые глаза,

Как вдруг услышал глас охрипший:

«Ты правда веришь, что Всевышний

Поможет нам доплыть туда?

И что там дальше будет с нами?

Что ждет на дальних берегах?

Пустыня жаркая, как пламя,

И вечный труд в ее песках?

Иль погребенная в горах

Судьба, разбитая кирками?

Непроходимые леса,

В болотах тонущие дебри

И в лихорадке голоса,

От мук взывающие к смерти?

Сгорают жизни, словно жертвы,

В огне алтарного костра…»

Из люка свет луны полился,

И прежде зыбкий силуэт

Фигурой ясной обратился:

В горячке бледный человек,

Не старше двадцати двух лет,

Свои грехи раскрыть решился.

«Я жизнь свою влачил среди

Проулков грязной подворотни.

Там юности лихие дни

Погибли в каторжной работе.

Годами я в крови и в поте

Трудился честно за гроши.

Затем лишь, чтобы жизнь такую

Продлить еще на день иль два.

Я часто заходил в пивную

Забыться элем до утра.

Тот мир мне гадок был тогда,

А нынче ж я о нем тоскую…

Ведь даже в той злосчастной мгле,

В ее гнилой, скупой рутине,

Зажегся свет в моей душе:

Она была близка богине!

Я вторил ангельское имя,

И мир казался раем мне.

Ее увидел я однажды,

На ярмарке субботним днем.

В своем изящном экипаже

Она умчалась, но с тех пор

Покоя в сердце я лишен

И не горюю о пропаже.

Не в силах пыл души унять,

Я расспросил о ней всю площадь,

Надеясь имя разузнать,

Что мне ценнее всех сокровищ.

Я жил отныне для того лишь,

Чтоб с нею встретиться опять.

Недели шли. Субботы новой,

Как чуда божьего, я ждал.

И только видел лик знакомый,

Из раскаленных чувств кинжал

Все глубже в грудь себе вонзал,

Стыдясь своей крови безродной…

Утратив напрочь всякий сон,

Своим бессильем искалечен,

Ночами был я погружен

В раздумья о грядущей встрече.

В уме был замысел намечен,

Что стал теперь моим грехом.

Вокруг ее прекрасной шеи

Из звезд ярчайших жемчуга

Дарили ей свое свеченье.

Я целый мир хотел тогда

Ей подарить… И вот судьба!

Приметил в лавке ожерелье…

Клянусь, священник, прежде я

Украсть не помышлял ни разу!

Бывало, голодал три дня,

Я умирал, но крошки даже…»

Он всхлипом вдруг обрезал фразу

И силился прийти в себя.

Слеза блеснула, словно искра.

Мелькнув поблекшим рукавом,

Он стер ее движением быстрым

И продолжал: «Ведь я не вор…

Но в помешательстве своем