Помоги проекту - поделись книгой:
— Пошли, пошли. Опять на прополку, полевод!
Опять ползать, пачкая руки в зеленое и черное, до одури ползать, ползать. Но чтоб не такою несносною казалась эта работа, Васька изредка приподнимался на колени и смотрел на камыши Чижевичского болота, на бросовую землю. И так тешился своим планом, видел уже себя на тракторе.
Он и допустить не мог, чтобы не исполнился его план. И когда все исполнится, когда поднимет он клочок этой целины, Стодоля, может быть, совсем по-иному станет относиться к нему. Будет смотреть на него с уважением, как на Дембицкого, и доверять ему все машины, как Дембицкому.
Оттого и вечером, за общим свежеотесанным шершавым столом, слушая Стодолю, который опять направлял его завтра на прополку, Васька будто и не слушал Стодолю, сидел с загадочной усмешкой. Потому что уже вспарывал плугами слежавшуюся вековую землю, уже будил жабьи угодья, уже преображал зеленую пустыньку в черное волнистое поле, и ничто не помешает трактористу, и сбудется это!
Он лишь выгадывал удобный момент, чтобы можно было тихо убедить Стодолю и получить от него тихое согласие.
Но произошло непредвиденное: Стодоля, едва встав из-за шершавого стола, промычал вдруг, подавляя зевок, и стал оправдываться:
— Спать, хлопцы, спать. А то засну за столом. Где я сегодня только не был! — И он, махнув в одну сторону, в другую, точно показав те полевые дали, где он побывал, тотчас заторопился в палатку.
А спать он собирался, конечно, в той палатке, где спали и Васька с Дембицким. Должно быть, для Стодоли стал своим этот брезентовый дом с тех дней, когда, наезжая в пустующий табор, заглядывал он в единственную жилую палатку.
И когда проник и Васька в свою палатку, Стодоля уже спал. Васька не осмелился будить его, было бы это безжалостным и бесполезным. И, грезя пустошью, которую он преобразит в поле, он тоже поплыл, поплыл в сон, а во сне ни забот нет, ни тревог.
А пробудился в тревоге: вдруг уже рассвет, вдруг уже поздно начинать со Стодолей серьезный разговор!
Кузнечики дробили ночную тишину, беловатые, словно из серого холста, березы проглядывали в проеме палатки, синенькая звездочка мерцала далеко, в другом мире!
— Начальник, а начальник! — затормошил он Стодолю, нащупав случайно спокойный пульс на его руке. — Начальник!
— А? Что? Дембицкий? A-а, ты, Василь! — вроде испугался мастер и хрустнул косточками, сладко, по-детски потягиваясь. — А-а-а… Вот спать, так спать хочу! Ну чего будил начальника?
— Выйдем, Стодоля, я кое-что хочу сказать. Чтоб один на один…
— А какие же тут свидетели? — заворчал Стодоля. — Хлопцы спят как заколдованные. Да и что за секреты? — И он, чиркая спичкой, которая, загораясь, вроде взорвалась, стал натягивать было штаны, да вылез из палатки так, в чем спал.
— Я вот что хочу сказать… — сдавленно обронил Васька.
И поспешно, удивляясь своему ночному красноречию, он заговорил о бросовой земле возле Чижевичского болота, какая это богатая земля будет, если он, Васька, вспашет ее для сева, какая земля, и каким вообще надо хозяином быть, не позволять, чтоб земля ленилась и всходила лишь диким просом да водяным перцем, а чтоб урожайная была земля.
Наверное, так горячо и складно бубнил он в ночи, что Стодоля, ошеломленный поначалу, несколько мгновений молчал, а потом воскликнул:
— Да ты, вижу, без трактора жить не можешь! Не умоляй, хватит с меня твоей горячки, бери трактор, поднимай целину! Да только земли там всего несколько гектаров… И на следующий год уже думали пахать. Ну, не хлопец, а чистый мотор! Ну и ну! Только кого возьмешь в помощники?
— Никого! — восторженно отрезал Васька.
— Да ты, Василь, уже того… А кто навешивать плуги будет?
— A-а! Нехай Крыж, нехай Бусько. Дембицкого не могу отвлекать от настоящего дела.
— Мотор, чистый мотор ты, Василь!
— Да мы же и учимся на трактористов, на машинистов. Нам первое дело — мотор подавай. А то стали полеводами. Кто как, а я без мотора, без трактора не могу!
Стодоля еще что-то бормотнул или зевнул громко и поднырнул под полог. А Васька, довольный собою, вздохнул, набрал воздуха, и во рту у него стало свежо и вкусно от запахов ночной березовой рощи.
И уже до утра Васька не спал. Ложился в палатке, но чувствовал, как плывут в улыбке сухие губы. И тогда поднимался, тайком выбирался под бледное небо и у того брезентового домика, в котором похрапывали Крыж и Бусько, вежливо окликал:
— Крыж! Ты поднимайся, Крыжовник.
Сонная невнятица была ему ответом.
Все же потом он осмелился, впустив в палатку клубок тумана, похожий на лохматую шавку, проникнуть в чужой брезентовый дом. В рассветных сумерках он различил, как перепутались на поролоновой подушке сжатые в кулаки руки Крыжа и Бусько, точно сон застиг обоих в драке. Снова осторожно позвал, зная, что молодой сон особенно крепок к утру.
Что ж, зато сиплая труба подняла вскоре на ноги всех!
— Быстрее, сонные мухи! — торопил он Крыжа и Бусько через некоторое время, едва те отошли от тесаного стола. Сам он уже бежал, хотел поскорее оказаться там, где под навесом колхозного машинного парка стояли тракторы, принадлежащие училищу.
И потом, правя трактор в сторону Чижевичского болота и щурясь от близкого восходящего солнца, он хотел сразу же, без промедления, пустить плуги на дикую землю. Зеленый остров сокровищ, гуляющая земля, открытая им!
Рукой он дал знак немому Крыжу и немому Бусько отойти, а сам, тоже немой от радости, повел трактор, сбавивший скорость и вроде притормозивший, по самому краю целины, у проселка, на котором в высохшей луже лежали облепленные землистой коростой бревна.
Черная широкая черта появилась за плугами!
Утреннее солнце, накаляясь, взялось обесцвечивать черные борозды. Когда Васька, уже сделав несколько гонов, посмотрел на первозданные борозды, то удивился, какими пепельными они стали. Должно быть, сверху они уже и причерствели.
Вздрагивал трактор, натыкаясь на упругие, слежавшиеся пласты, захлебываясь ревел двигатель, текла сзади, из-под плугов, черная речка. И никаких сокровищ на этой болотине пока не оказывалось, а лишь обещали богатство вельветовые борозды.
А все же, хлопцы, он первый здесь землепашец, он бог, он герой!
В груди у него нарождалась песенка, с ним уже было такое на сенокосе, он уже знал это счастье. Высунувшись из кабины, он поприветствовал взмахом руки Крыжа и Бусько. Хлопцы ответили ему тем же радостным знаком и, кажется, припустили вслед за трактором, по проселку, то грифельному, то глинистому.
Натужно полз по забытой целине трактор. Васька надеялся растянуть удовольствие землепашца на весь день, как вдруг близкий гром сотряс землю. В затылок стукнула волна воздуха, трактор вроде подпрыгнул. Васька, падая из кабины трактора, успел заметить изломанные, искромсанные, чудовищными зубцами торчащие кверху плуги и догадался, что это взрыв, что плуги, видимо, задели какую-нибудь старую мину — и так шарахнуло, так залепило весь трактор черноземными комьями!
Но это пока для него пронесся взрыв. А для хлопцев, столбенеющих на проселке, опасность не миновала: хлопцы не знали, что же с ним. И тогда Васька, отжав свое тело на руках, поднялся и уже другим, бережным движением руки поманил к себе одного и другого.
— Контузило? Ранило? — панически спрашивал Крыж на бегу, а затем даже ощупывать его стал, точно еще не веря, цел ли он.
А Васька, сам разочарованный тем, что и не контузило и не ранило, смотрел немигающим взглядом на Крыжа и соображал, как бы это и впрямь прикинуться контуженым. Вдруг захотелось ему боевой, как ему показалось, славы: чтоб знали все, что он контуженый, чтоб спрашивали каждый день о самочувствии, пеклись о нем и провожали теплым взглядом…
Крыж лихорадочно спрашивал у него все о той же контузии, а он, будто глухой да вдобавок утративший дар речи, тряс грязной головой, совал палец в ухо, представляясь контуженым, ничего не разумеющим. И знать не знал, какие волнения ожидают его по причине этой мнимой контузии.
С обоих боков Крыж и Бусько вдруг подхватили его, он даже удивился, какие сильные хлопцы. А поскольку нельзя ему было говорить, то он лишь взмыкивал, выражая несогласие. Но его все равно почти тащили по проселку, и Крыж неизвестно чему радовался, бормоча:
— Вот жизнь! Почти как на войне!
Приятно было слышать такое!
Но, наверное, слишком уж перестарался Васька, играя контуженого, и тут же поплатился. Его поддерживали, его волокли двое, цепко ухватившись за его руки, а затем эти двое остановили свой грузовик, который сворачивал на проселок.
— Тут Ваську оглушило! Давай в город, в больницу! — все так же панически и одновременно радостно выдохнул Крыж водителю, счастливчику из их группы, который сонно и настороженно выслушивал вздор, то снимая защитные черные очки, то надевая вновь.
И тут Васька заговорил!
Но поздно.
Он еще возражал им всем, твердил, что он уже нормальный, что слышит их чепуху. А эти хлопцы, обретшие вдруг невиданную силу, затолкали его в кабину. Крыж втиснулся третьим, хотя и не положено быть в кабине троим, и грузовик развернулся и выехал вскоре на истертый шинами, какой-то сиреневый асфальт шоссе.
Теперь кричи, возмущайся, доказывай, что здоров, грози устроить катастрофу, а тебе не верят — ты контуженый. И, решаясь на крайность, Васька даже пытался нажать на тормоза. Но Крыж тут же угадывал любую попытку и висел на нем камнем.
Речица, ее предместье, ее кирпичные домики окраинных улиц, заселенных нефтяниками, открылись Ваське. Он хмуро смотрел на город, который любил и в который всегда тянуло его по воскресеньям. Да разве так он появлялся в Речице? Он сначала гладил штаны, прикнопливал серебристые, легкие, алюминиевые, что ли, запонки к белой рубахе, широким узлом повязывал широкий галстук — и все это медлительно, с приятными церемониями. Вот как он готовился к поездке в городок на берегу Днепра, казавшийся ему большим, интересным местом на земле. А теперь?
Пускай, думал он, погляжу на Речицу, бесполезно пока драть глотку.
Остановиться на улице не пришлось. Железные ворота больницы были распахнуты и закрылись лишь тогда, когда грузовик уже свернул на больничный двор, заполненный гуляющими в странных серых халатах, из-под которых виднелись какие-то белые шаровары. Тенистый был этот двор, повсюду густо росли тополя.
Те же ухватистые, цепкие руки подняли Ваську и повлекли в деревянный подъезд, куда входили и откуда выходили люди в белом, цветущие медсестры и старые няни. Васька не успел опомниться, как уже оказался на виду у худощавого, с лицом цвета серого хлеба врача.
Может быть, и вправду там, на бросовой земле возле Чижевичского болота, с ним произошло нечто серьезное, такое, что он поглупел и так легко сдался хлопцам?
— Оглушило нашего! Миной оглушило! — принялся твердить Крыж, и оттого, что он хотел с сильной тревогой высказать это, получалось так, будто Крыж врет.
Худощавый врач с серым лицом внимательно, так, что жутко стало Ваське, посмотрел на него. Но в этот момент из другой двери врача окликнули взволнованным голосом, и он кивнул всем деревенским: сидите!
А что сидеть здесь, где такая вонь от лекарств?
— Сматывайтесь быстро, — шепотом приказал Васька. — Я тут, я не сбегу, а вы сматывайтесь. А то я контуженый, я бешеный! — И он вскочил, угрожающе глядя на Крыжа.
Тут всех хлопцев словно вымело из больницы.
А через мгновение скрылся и Васька. Правда, он немного поюлил по больничному двору меж задумчивых людей, ожидая, пока не тронется с места грузовик. А затем выскочил через проходную будку и тут же поймал такси, крапчатое от пыли, смешанной с брызгами воды. Не везло, не везло, в какую-то нелепую историю попал, но все же выкрутился, и вот даже с такси повезло!
— Вылечился? — сочувственно спросил водитель с мелкими, мальчишескими чертами лица, выслушав маршрут и как будто обрадовавшись дальней дороге.
— Слава господи, вылечился! — подражая какой-нибудь деревенской бабке, молвил Васька с серьезным выражением лица.
Ну, на такси летишь стремительно, мотор поет, водитель разговорчив, голос у водителя звонок, какой-то тенорок, ты веселеешь в дороге и отвечаешь водителю беспечным тоном.
А по дороге такси обогнало знакомый грузовик. Васька узнал по номеру злосчастную машину, на которой его так срочно доставили в Речицу. И вот теперь Васька выставил в ветровое стекло дулю, не зная, угадали ль хлопцы его, беглеца.
В колхозном машинном парке, среди комбайнов, веялок, сенокосилок, остановилось городское такси. Остановился несколько минут спустя и проклятый грузовик. Васька, выйдя из засады и потешившись мгновение испуганным видом Крыжа и Бусько, грубо сказал им:
— Ну вы, придурки! Куда это вы меня хотели засадить?
И дар нормальной речи обрел он, и глядел трезво, и вообще уже не был похож на оглушенного, контуженого, так что хлопцы попятились в растерянности…
Тут же они и заторопились прочь. Васька, посмотрев с осуждением им вслед, догадался, что поспешили они куда-нибудь в поле, где остальные хлопцы ползком собирали траву, чтоб росло просо. И впервые почувствовал, как захотелось ему хотя бы им двоим твердить о том, что видели они сами: как рвануло, как выбросило из кабины, как залепило черными сырыми комьями трактор. Уже нагрянули первые воспоминания!
Нет, ни на какое другое поле он не пойдет, а только на то, невспаханное. Плуги безнадежны, но хоть бы посмотреть еще раз на все и словно вновь услышать взрыв военной мины. Ведь если задуматься, то крестило его этим взрывом, этими комьями разбуженной земли…
Вскоре он уже оказался там, где затих трактор, не кончивший борозды, и, осторожно ступая по запятнанной комьями траве, забрался в кабину и сидел там, думая о внезапном взрыве. Трактор никуда не двигался, но если вообразить… если вообразить, то это уже не трактор, а танк, промчавшийся по минному полю! И там, на торжественных и поминальных сходках партизан в родной вёске, можно появиться и ему. И будут слушать партизаны, как старая мина помешала ему пахать, и будут пересказывать друг дружке и глядеть на него, Ваську, так, словно они принимают его в свой боевой круг…
Когда вдали на проселке уже знакомый грузовик стал быстро приближаться, поднимая тучку пыли, похожую на гарь, Васька вспомнил этих чудаков, Крыжа и Бусько, вспомнил неожиданное путешествие в Речицу и помрачнел. Неужели опять они?
Из грузовика, остановившегося так резко, что застонали тормоза, выскочил Стодоля. По его встревоженному лицу он догадался, что мастер уже напуган взрывом, уже слышал обо всем.
— Ты выходи, выходи, Василь! — махнул он нетерпеливо, забывая на бегу посмотреть хотя бы на исковерканные плуги, на борозды, испорченные взрывом.
Васька ожидал переполошенного человека и чувствовал себя несколько утомленным: взрыв, дикая гонка на грузовике до больницы, потом стремительная езда на легковом автомобиле…
— Выходи, Василь! — уже настойчивее потребовал Стодоля и рванул на себя ручку кабины.
— А трактор?
— Доставим без тебя. Того же Крыжа пошлю.
— Я испытал опасность, а Крыж погонит мой трактор? Нет, Стодоля, трактор нехай останется, я пока не вспахал.
— И не думай! — сердито взглянул Стодоля. — Тут, может, еще не одна мина. Какая пахота? Саперов вызовем.
— Ну-у, Стодоля! Да тут же веками болото было, и никакого минного поля не должно быть. Случайная мина. Я понимаю, где-нибудь в поле, в лесу. А тут вряд ли…
— Ты меня слушай, Василь, — уже спокойнее продолжал Стодоля. — Иди в лагерь, отсыпайся. И вообще хоть еще день отсыпайся. Здоровье твое как после такого потрясения? — И он, кивнув на кривые плуги, с такой озабоченностью посмотрел на него, что Ваське стало неловко.
И все же, припоминая досаду последних дней, Васька упрямо мотнул головой:
— Не еду на тракторе, так хоть посижу в кабине. И вы, Стодоля, не принимайте меня за контуженого. Тут уже одни опозорились. А лучше по-настоящему, на все лето посадите меня на машину!
Зачем ему такая воля — отсыпаться в пустынном лагере или собирать «глиняные» лисички в березовой роще? Зачем ему отдых, если не вспахал он вековую залежь возле Чижевичского болота? Зачем ему зря слоняться меж палаток, меж берез, если через день его снова пошлют на прополку?
Ночь несет нам догадки, находки и откровения, и все, что неясно было днем, обретает свою ясность ночью. Хороша, хороша тихая ночь над серыми стволами берез, над брезентовыми пристанищами! И вот лежишь, бессонный, и все слышишь, даже крик первых петухов в Гориводе, этот вопрошающий крик, который доносится из ночной дали. Хороша же ночь еще тем, что уже готов исполнить новый план и лишь дожидаешься рассвета.
Не нужен ему был ни сон, ни отдых, если и назавтра уготован ему скучный удел. Не на прополку же приехал он в березовую рощу! А если тайком направить трактор на то дикое поле, где пролегли лишь первые борозды, если одному вспахать нетронутую землю, в которой не обнаружится больше мин, то совсем другими глазами посмотрит на него Стодоля и, покоренный его бесстрашием и лихостью, навсегда поверит ему и станет поручать только первое дело. «Ты, Дембицкий — вы же гвардия училища…»
«И никаких там мин! — браво твердил он себе. — Засохшее болото, засохшая лужа».
А еще представлял он лужок возле обгоревшего колодца в своей вёске. И как на том ковровом лужке толпятся старики с медалями на воскресных пиджаках, и как он, Васька, равный среди них. Потому что и он крещен взрывом, и он рискнул пройти на тракторе все минное поле, пускай всего одна случайная мина ждала последнего часа, но и он рискнул, и он прошел, и он герой…
Дожидался же рассвета он затем, чтобы легче было сманить Крыжа и Бусько, которые беспрекословно навесили бы другие, исправные плуги, и чтобы сторож машинного парка поверил им, поднявшимся ни свет ни заря.
Да, великолепна летняя ночь с исступленным звоном кузнечиков, с влажными звездами, с квасным запахом прудовой воды, с шелестом березовых листьев, с тихой возней какого-то жука, который вдруг пробежится по верху палатки, вдруг станет скрестись…
Когда затеваешь рисковое дело, надо быть посмелее, нечего выжидать. И едва белая мгла обозначилась в проеме палатки, Васька вышел, наступив на что-то упругое, хрустнувшее под ногой, и удивился, присев на корточки и обнаружив, что за ночь пробились у самой палатки тугие лисички. Затем он сунулся в теплую ночь палатки, поднял за плечи Крыжа. И, прикрывая ему рот ладонью, вполголоса сказал, что пора выполнять задание, опять собираться на дикое поле.
— Уже? — со стоном зевнул Крыж, вылезая из палатки и посматривая на светлеющее небо, где оставался млечный месяц, оставались потускневшие звезды.
— Пора! — требовательно шепнул Васька.
И уже в другой, в соседней, палатке растормошили они Бусько, который попытался отбиваться вялыми руками.
И, как разведчики, бесшумно покинули лагерь.
Поделиться книгой: