Помоги проекту - поделись книгой:
Едва показалась его фигура, как со скамейки тотчас навстречу ему поднялся молодой парень в высоких сапогах и пиджаке поверх грязной синей блузы.
-- Нашел? -- не глядя на него спросил Чуговеев.
-- Пока нет, а только Пашка говорила, что будто знает, -- ответил парень, непринужденно идя рядом с Чуговеевым.
-- А где же эта Пашка?
-- А вы извольте в "Тамбов" зайти. Я ее туда мигом!
-- Хорошо, приведи! -- сказал Чуговеев, направляясь к "Тамбову", грязному трактиру с номерами.
В низкой закопченной зале было душно от спертого воздуха, вонюче от еды, питья и людей, и сумрачно от табачного дыма. Две лампы тускло светили, свешиваясь с потолка.
Чуговеев равнодушно прошел между столиками, вызывая своим костюмом общее недоумение, занял в углу комнаты столик и потребовал полдюжины пива.
Мальчишка бегом принес стаканы и бутылки.
Чуговеев нетерпеливо смотрел на входные двери. Наконец, они открылись, и в трактир вошел парень с двумя женщинами. Обе они были одеты в темные ситцевые платья, цветные кофты и серые платки, накинутые на плечи.
Парень огляделся, сразу приметил Чуговеева и двинулся к нему с обеими женщинами.
-- Вот, -- сказал он, садясь к столу и тотчас беря бутылку, -- Пашка и Фенька. Обе знают!
-- Здравствуйте, господин! -- развязно сказала женщина с бледным лицом и сунула Чуговееву руку.
Тот притронулся к ней и кивнул на стул:
-- Садитесь!
-- Мерси вам. Пива позволите.
-- Чего спрашиваешь. Пей! -- сказал ей парень и объяснил Чуговееву: -- это Фенька.
Другая оправила платок на плечах, села подле Чуговеева, придвинула к нему красное курносое лицо и с таинственным видом заговорила:
-- Прохор вот сказал, что вы девушку, Таньку, ищите. Так которую?
-- Как? -- не понял ее Чуговеев.
-- Их здесь три гуляли, -- вмешалась Фенька, -- мы их всех знаем.
-- Не мешай! -- отмахнулась от нее Пашка, -- видите ли, господин, их здесь, действительно, три. Одна -- с Охты -- рыжая, другая -- Головешкой зовут -- черная такая вся, беззубая, в больнице теперь; а третья -- Гвоздь -- высоченная этакая и нос, как у дятла. Еще которая с Тимкой путалась, -- прибавила она.
-- С Тимкой и есть! -- подтвердила Фенька.
-- Мы вам любую предоставим, -- сказал Прохор, беря вторую бутылку и разливая по стаканам пиво.
Чуговеев сидел молча, смотря в землю. Потом заговорил с видимым трудом.
-- Она невысокого роста. Как вы, -- кивнул он Феньке, -- а волоса светлые, глаза серые. Вот! -- он вынул из кармана бумажник, из него фотографию и подал ее женщинам. -- Может, она назвалась другим именем теперь нарочно, -- говорил он, пока Пашка, Прохор и Фенька разглядывали фотографию.
-- Нет, -- сказала Пашка, возвращая карточку, -- такой не видала. Я здесь шесть лет гуляю, а этакой не было!
Чуговеев с тяжелым вздохом спрятал фотографию в бумажник, бумажник в карман и положил на стол три рубля.
-- Вот вам! -- сказал он, вставая.
Усталый он возвратился домой, и на другой вечер шел в Академический переулок и там искал Таньку, потом в Александровский парк и каждый вечер в новое место, не чувствуя усталости, не теряя энергии.
Вернувшись домой он смотрел на портрет, висевший над его постелью и шептал:
"Увидишь его. Пожди, все по-хорошему будет!" -- и тихо смеялся, а потом крался мимо кухни, где в пьяном бреду бормотала свои монологи Игнатьиха, проходил в коридор и, черпая из ведра ждановскую жидкость, разливал ее по полу, плескал в отхожее место и, подняв крышку огромного ларя, лил в него два полных ковша, после чего возвращался в себе и пил, говоря сам с собою, смеясь и ходя взад и вперед по комнате.
VI.
Авдей Лукьянович паутину ткет
С того дня, как Игнатьиха рассказала свой пьяный сон, Авдей Лукьянович утратил свое спокойствие.
Однажды прямо из лавки он прошел в большой трактир на Среднем проспекте и, подозвав полового, сказал ему:
-- Пошли-ка мне Евстигнеева!
Через четверть часа к его столику подошел господин в грязном поношенном сюртуке, с небритой бородой и красным носом.
Авдей Лукьянович потребовал закуски и водки и потом сказал Евстигнееву:
-- Вы мне говорите, а я на бумажке!
-- Сделайте одолжение. Три рубля. Извольте писать.
-- За этим не постоим. Пожалуйста.
-- Пишите. Доверенность. Это сверху. Милостивый государь... и потом как вас зовут: имя и отчество!
Авдей Лукьянович кивнул и послюнил карандаш.
-- Прошу, вас принять на себя ведете всех моих дел, как по дому моему... напишите, где... так и по торговле, в магазине... тоже обозначьте...
Авдей Лукьянович сказал:
-- Понимаю-с!
-- Так. Причем доверяю вам вести по моим делам тяжбы, взыскивать долги, покупать и продавать и выдавать обязательства, как бы от моего имени, при чем я сам лично устраняюсь от ведения своих дел. И все-с! А внизу пусть он подпишет.
-- У нотариуса?
-- У нотариуса лучше, но можно и в участок послать, чтобы засвидетельствовать подпись.
-- Очень вами благодарны. Получите свое! А теперь, милости просим. За ваше здоровье!
Авдей Лукьянович вернулся домой в небывало веселом настроении духа и, войдя в свою каморку, тотчас достал бумагу, перо, чернила и стал старательно переписывать только что продиктованную ему доверенность.
VII.
Второй сон Игнатьихи
Беспрерывное пьянство сломило Игнатьиху. Молодцы ушли, она едва убралась, достала свою настойку, выпила всего три стаканчика и без всяких монологов едва успела дойти до кровати, как ткнулась в нее и заснула.
Она спала до самого рассвета без видений, а потом ей стало казаться, что хозяин прошел по кухне, постоял над нею, потом ушел, закрыл дверь и вдруг Игнатьихе стало нестерпимо страшно, и она будто проснулась.
Игнатьиха, охваченная неясным страхом, будто сидела на кровати, а за дверью по коридору слышались шаги двух человек, потом загремел тяжелый висячий замок, словно хлопнула крышка ларя, и снова послышались неровные шаги по коридору, тихий смех и голос хозяина.
-- Это ему за дело! Так-то, а ты не бойсь! Ты ходи! Я за тобой завтра приду. Опять выпьем. Говорить будем... Ох, Таня!.. -- голос хозяина словно сорвался.
-- Чур меня, чур! -- зашептала крестясь Игнатьиха и осторожно стала красться к двери. Подошла и приникла глазом к трещине, что шла по всей верхней половине двери.
-- Сплю, али не сплю! -- бормотала Игнатьиха, смотря в щель. И казалось ей, что у самой выходной двери стоит хозяин в туфлях, брюках и в одной рубашке и говорит с женщиной, положив ей на плечо руку. А женщина совсем оборвашка. Юбка темная, грязная; розовая кофта ситцевая, на шее платочек, а сама простоволосая и лицо с синяком у глаза.
-- Где же я ее видела? -- думает и старается вспомнить Игнатьиха, а в это время хозяин открыл дверь, женщина вышла, хозяин запер дверь и пошел в свою комнату, громко говоря сам с собою и смеясь.
-- По нашему вышло! Так-тось! -- донеслось до нее.
В это время в кухонную дверь застучал Корней.
-- Отворяй, что ли! -- кричал он, -- воды несу!
Игнатьиха пришла в себя и отворила двери.
-- Фу, -- сказал Корней, выливая из ведер в кадку воду, -- и дух тут у вас! Так и несет!..
-- Хозяин каждый день льет. И туда, и по коридору. Говорит, холера идет, так от холеры.
-- С такого духа и без холеры сдохнешь, -- сказал Корней, выходя с ведрами на лестницу.
Игнатьиха вымылась и стала разводить огонь в плите, чтобы греть воду для утреннего чая.
-- Господи, Боже мой! И что я за окаянная. И что за сны у меня. Не иначе, как наваждение. Не было того при покойнике, николи не было, а я ли не пила!..
Она поставила разогревать щи и кашу, а образ виденной ею женщины не выходил у нее из головы.
VIII.
Сон в руку
Над городом к ночи разразилась майская гроза.
Вымокшие насквозь ввалились молодцы к Игнатьихе.
-- Погодка! -- сказал Федор Павлович, -- прямо чертям раздолье!
-- Свят, свят, свят! -- проговорила испуганно Игнатьиха, -- и что ты говоришь, непутевый.
-- Испугалась, небось! -- засмеялся Федор Павлович, -- вот как вздумаешь нынче пить, так тебе худо и будет.
Входная дверь хлопнула, затворяясь, и из прихожей в комнаты послышались шаги хозяина.
-- Иди, огонь зажги! -- сказал Игнатьихе Авдей Лукьянович.
-- А ну его! -- отмахнулась Игнатьиха, -- пусть сам управится. Я к нему с той поры и не хожу вовсе.
-- С какой поры? -- спросил Федор Павлович.
-- А как пригрезилось мне, что он гостя свово...
-- Закуси язык, дура! -- крикнул Авдей, перебивая ее. В это время голубым светом залило всю кухню и глухим раскатом прокатился гром.
-- Свят, свят, свят! -- закрестилась Игнатьиха.
-- Игнатьиха! Что мне тебя пять раз кричать! -- и в дверях кухни остановился хозяин. -- Иди, лампы зажги, да изготовь самовар. В столовую подашь. На стол накрой!
Она вошла в его комнату, черкнула спичку и вдруг дико вскрикнула.
Совершенно ясно перед собой она увидела за столом на кресле ту самую женщину, что видела во сне. То же темное платье, та же розовая кофточка. Она сидела, опустив голову, вся промокшая, и вода стекала на пол, образовав подле нее лужу.
-- Чего ты? -- окрикнул Игнатьиху Чуговеев.
-- И вчера была, -- пробормотала растерянно Игнатьиха.
Чуговеев засмеялся.
-- И вчера была, и завтра будет, -- тебе-то чего? Или мне гостей не звать! Ну, зажигай лампу да готовь чай в столовой!
Игнатьиха дрожащей рукой чиркнула новую спичку, спустила сверху лампу и зажгла ее, после чего невольно опять покосилась на хозяйскую гостью.
Та тоже взглянула на нее, и Игнатьиха увидела пышные русые волосы, широкий лоб, большие грустные глаза под черными бровями, тонкий нос и скорбную улыбку.
Игнатьиха перевела глаза и вдруг увидела портрет над кроватью.
"Она и есть! Вот она!" Игнатьиху словно озарила эта мысль и она даже улыбнулась. Улыбнулась и гостья. Засмеялся и Чуговеев.
-- Так-то лучше! -- сказал он. -- Видишь, живой человек.
Поделиться книгой: