Помоги проекту - поделись книгой:
-- Вестимо во сне. Ты, чай, напьешься да таких делов переделаешь, что на тебе! -- ухмыляясь отвечал Корней.
-- Ох, милый, твоя правда! Истинная правда! Онамедни я проснулась, а у меня ковша нет. Туда-сюда, а он в поганом ведре, что с твоей ждановкой. Вот!
-- А ты пей больше!
-- Не могу иначе, -- с вздохом говорила Игнатьиха, -- без нее, проклятущей, повешусь. Вот те Христос!..
-- И душит хозяин теперь этой ждановской, -- говорил Федор Павлович Игнатьихе вечером за ужином.
-- Ой, душит! -- отвечала Игнатьиха, -- утром идет и льет; вечером льет; по коридору льет, милые!
-- Блажь нашла, -- усмехался Авдей Лукьянович.
Чуговеев был также угрюм и мрачен и также неподвижно сидел в лавке в своем углу за решеткой, но иногда вдруг оттуда раздавался его тихий смех да такой жуткий, что у Федора выпадал из рук аршин.
И каждый вечер он уходил из лавки до ее закрытия.
Сидит, сидит, потом молча оденется, буркнет: "лавку без меня закрой!" и уйдет.
-- Опять без компаньона пить будешь, -- говорил Федор Павлович Игнатьихе, приходя вечером на кухню.
И когда все уходили, она, справив свое дело, выставляла бутылку и стаканчик и сердито бормотала:
-- Мне до его тоисть накакого дела. Я сама по себе, он сам по себе. Мне покойник еще наказывал: пока, говорит, ты жива, никто тебя из этой кухни не тронет... То-то! Так и в завещании прописано. Ты да я, -- обратилась она к кошке, -- вот как! -- и опрокидывала первый стаканчик.
-- Пущай его слонов слоняет, мне што! -- продолжала она. -- Я ему не мешаю, а он мне. Ему што? Я за свои пью! Да! -- и она выпивала второй стаканчик. -- Коли бы не ты, мерзавец, -- обращалась она к невидимому Митьке, -- я бы может этого винища и в рот не брала, и ангельчик мой жив был бы! Ирод ты этакий, глаза бесстыжие! Встреться ты мне! -- она выпивала третий и четвертый стаканчик, начиная приходить в обычную ярость. Возвращение хозяина на время прерывало ее пьяные монологи, но затем виденья овладевали ее мозгом и она снова бредила до потери сознанья. И вдруг однажды случилось нечто необычное.
Как всегда заскрипел ключ в замке у входной двери, открылась и хлопнула дверь, и Игнатьиха ясно услыхала, что в прихожую вошел не один хозяин, а с кем-то, громко говоря ему:
-- Сюда, сюда! Тут у меня покойно. И выпить есть, и закусить найдем! Помнишь, как в школе! А?..
-- Великолепно! -- отвечал хозяину кто-то и они пошли в комнаты.
Игнатьиха на время даже отрезвела.
Никогда такого не было. Чтобы у хозяина и гости!..
Она приоткрыла дверь и стала прислушиваться.
До нее глухо донеслись голоса, громкий смех, потом словно спор, потом голос одного хозяина, все громче и громче.
И вдруг показалось ей, что кто-то крикнул да так-то страшно, а потом засмеялся, и будто она в гостиной сидит, на корточках, под киотой, и видит такое ужасное, отчего можно ума решиться.
Когда она очнулась, то лежала посреди кухни, головой у табуретки и Антипка толкал ее в плечо, сердито говоря:
-- Что ж это ты к сроку чая не сделала. Теперь из-за тебя нам на тощее брюхо!
-- Ох, милые, и что я видела! -- приходя в себя и дико озираясь, прошептала Игнатьиха.
-- Ты хоть с пола-то встань! -- сказал ей Авдей Лукьянович и, покачав головой, прибавил: -- пила ты допреж, а до такого не допивалась!
-- Ой, голова моя, голова! -- снова прошептала Игнатьиха, тяжело подымаясь с пола.
-- Что ж вы не идете лавку открывать, -- послышался голос Чуговеева и он остановился на пороге кухни.
-- Так, что Игнатьиху едва добудились, Никандр Семенович, -- бойко ответил Федор Павлович, -- без еды оставила.
-- Ум пропила! -- угрюмо сказал Чуговеев.
-- Ай! ай! -- истерически взвизгнула Игнатьиха и бросилась к двери.
Чуговеев метнул на нее злобный взгляд и усмехнулся.
-- Ишь, допилась! А вы уж, -- обратился он к молодцам, -- в лавке поедите. Авдей Лукьянович купит что надо!..
-- Идем, что ли! -- сказал Авдей Лукьянович, и все вышли из кухни.
Игнатьиха заспанная, растрепанная, красная, словно из бани, жалась в углу и испуганно таращила глаза на хозяина.
Чуговеев уставился на нее холодным, злым взглядом, криво усмехнулся, потом махнул рукой, повернулся и тихо вышел из кухни.
IV.
Что сказала Игнатьиха Авдею Лукьяновичу
Чуговеев пришел в лавку позднее обычного часа и, как сел в своем углу, так и не двинулся с места до самого вечера.
Из лавки он ушел опять раньше закрытия, не сказав Авдею даже обычных слов.
Мальчишки зашептались, Антипка и Федор Павлович стали громко говорить, и лавка словно ожила, едва ушел из нее мрачный хозяин.
В девять часов Авдей Лукьянович закрыл лавку, и все пошли домой.
Антипка и мальчишки влетели в кухню и закричали:
-- Ну, Игнатьиха, есть давай!
-- И воняет же этой ждановской! -- морща нос, сказал Федор Павлович, -- сколько он льет ее, сил нет!
-- Корней два ведра купил! -- ответил Антипка.
-- Что с тобой, али еще не прочухалась? -- спросил Авдей у Игнатьихи, которая вяло ворочалась у печки и была сама не своя.
Игнатьиха поставила на стол миску и уныло покачала головою.
-- Надо быть, допилась! -- ответила она с тяжелым вздохом, -- такое мерещится, такое! Господи, Боже мой! -- и она вздрогнула всем телом.
-- Черти что ли? -- засмеялся Федор Павлович.
Игнатьиха покачала головою.
-- Хуже, милый! -- ответила она кротко.
Авдей пытливо посмотрел на нее.
-- И впрямь ты не в себе, -- сказал он, -- ты бы бросила пить, пока что.
Игнатьиха только вздохнула и, убрав миску, выставила на стол горшок с кашей, а сама села в угол на табуретку и застыла.
Ужин кончился. Молодцы встали и перекрестились на образа. Аитипка с мальчишками тотчас побежали на улицу. Федор Павлович ушел и остался один Авдей.
Игнатьиха вдруг поднялась с табуретки, заперла двери и, подойдя к Авдею, тихо сказала:
-- Ты, Авдей Лукьянович, побудь со мною. Что я скажу тебе.
-- Что? -- нехотя спросил тот.
-- А что я нынче в ночь видела, -- пугливо озираясь, прошептала Игнатьиха.
-- Напилась и видела, -- сказал Авдей, присаживаясь на лавку у окна. -- Ну, что?
Авдей был маленького роста, с лысиной во всю голову, с маленькими глазками, прикрытыми воспаленными веками и большою, словно из кудели, бородою.
В сюртуке до пят, степенный и строгий, он, несмотря на маленький рост, казался степенным и важным.
-- Пила это я, -- зашептала Игнатьиха, -- вдруг дверью стук! И хозяин домой, да не один. Идут и разговаривают. Чудно мне, я и стала слушать. А они: гу-гу-гу! То смеются, то словно ругаются. А мне что! И вдруг это я, милый ты мой, будто у них за дверью, а они оба в хозяйской. Я, будто, это смотрю и все вижу.
Игнатьиха тяжело перевела дух и на лбу у нее выступил пот.
-- И вот, Авдей Лукьянович, -- зашептала она снова, -- сидят это они и пьют и все промеж собою так-то быстро говорят. Хозяин говорит, говорит, да, как крикнет. Гость-от тоже говорит, говорит. Потом... -- Игнатьиха совсем понизила голос почти до шепота. -- Смотрю это я, как хозяин вскочит да гостя за ворот, да на колена, да пальцем все на портрет тычет, что над его кроватью. Мамзель такая! Тычет и кричит: "Ты, ты, ты!" Господи, страшно как! Стою это я и вся трясусь. Гость-то бледный, бледный. Прости! -- кричит... Тут... -- Игнатьиха стала почти бледной, склонилась к самому уху Авдея и зашептала: -- как возьмет хозяин его за горло, да лицом в пол... И ничего я больше не помню, Авдей Лукьянович.
Она тяжело перевела дух. Авдей задумчиво покрутил головою.
-- С пьяна тебе мерещится, Игнатьиха, вот что. Ты другому кому такого не болтай! -- прибавил он строго.
-- Я и то думаю, что с пьяна, -- пугливым шепотом заговорила она снова. -- Дальше уж такое видела, что и не пойму!
-- И еще видела?
-- И еще!.. Будто это я в гостиной, под киотой. Сижу будто на полу и молитву творю. Вдруг... Не пойму я, Авдей Лукьянович, то есть, вот как вживу вижу... -- Она вся задрожала мелкой дрожью.
-- Что видишь-то? -- прошептал Авдей, впиваясь в нее глазами.
Она вздрогнула и закрутила головой.
-- Идет это хозяин через горницу, а у него на спине голый человек. Ей Богу! Голова болтается и будто упокойник. Хозяин тихо так идет и в коридор... и пропал...
-- Ну?
-- Только и помню! Очнулась я, гляжу, в кухне и вы все...
Она бессильно опустила голову и развела руками.
-- Рассуди, Авдей Лукьянович!
-- И рассуждать тут нечего. Пьешь и до видениев доходишь. Ишь, что наплела! Воздержаться надо. Вот, что!
Игнатьиха всплеснула руками.
-- Ох, надо, милый! А не могу. Нет моей силушки!
-- В больницу попадешь, с виденьями этими. В церковь сходи!
Авдей постоял с мгновенье и двинулся к двери.
-- Шел, шел и вдруг сгинул, -- сказал он укоризненно, отодвинув засов и останавливаясь, -- ну, куда он сгинул? И куда человека девал?
-- Ничего не пойму! Страшно мне только, страшно... -- прошептала Игнатьиха.
-- Думаю и не знаю, сон это или и взаправду... -- и она опять вздрогнула.
-- Дура ты! Пьяная дура! -- сказал Авдей и вышел, с сердцем хлопнув дверью.
В эту ночь он не мог заснуть сразу, и почти до утра ворочался на своей узкой постели.
Мальчишки давно уже спали; Федор Павлович вернулся с гулянья, а он все не спал и не выходил у него из головы пьяный сон Игнатьихи.
"Ведь и почудится тоже", -- бормотал он с раздражением.
Много спустя после возвращения племянника, он услышал над головой тяжелые шаги вернувшегося домой хозяина.
"И куда он ходит теперь, -- начал думать Авдей, невольно прислушиваясь к шуму наверху, -- прежде никогда этого не было. Сидит и пьет. А теперь на!"
V.
Где проводил вечер Чуговеев
Время подходило к полночи; в светлом сумраке майской ночи желтыми огоньками светились фонари.
По Лиговке у вокзальной площади гуляли проститутки, парами, втроем вчетвером. С папиросами в зубах, в грязных ситцевых платьях, с платками на плечах, простоволосые. И с ними -- их друзья -- хулиганы -- грубые, полупьяные
Проходили солдаты, мастеровые, робкий, но жаждущий разврата гимназист, с жадным взором пожилой развратник.
И среди них появился Чуговеев.
Поделиться книгой: