Помоги проекту - поделись книгой:
Как объяснить, что дома жить паршиво?
Как объяснить, что… никто ему не нужен?
В узком длинном коридоре было темно и тихо, и в этой вязкой атмосфере, окутавшей, как мягкая вата, можно было перевести дух.
Он мчался на выход, в светлый салатовый холл. Там сновали лифты, шумели люди, играла музыка. А вот за стеклянной дверью, в кабинете Игоря – не звучали посторонние голоса, и это пугало.
Лев заглянул в приёмную и разочарованно опустил руки. Игорь на месте, его секретарь, Костян, тоже. А вот странных девчонок – нет. Ни коротышки с презервативами, ни её подружки.
— А где… они?
— Девчонки? Ушли, — пожал плечами Игорь и продолжил беседу с Костяном.
Из кабинета вышел Витёк, упал на крутящееся кресло и уставился на Льва с задумчивым сосредоточенным видом.
Почему они все так спокойны? Почему у одних рушится мир, а у других даже не мелькает на лице беспокойство?
— Чего стоишь? Проходи, маэстро, — хмыкнул Витёк, менеджер и просто огромный бородатый мужик.
— Как звали этих девчонок? Которые только что тут были? Кто-то спросил??
Лев бросился к Витьку, который не мог не узнать имён незнакомок.
— Коротышку – не знаю… А блондиночка… как-то странно, Матильда Соколова, что-то в этом духе. Её нам представили как молодую и перспективную певицу, но я погуглил… не нашёл такую.
— И? Номера телефонов? Почта?
— Да ничего, мне кажется, меня просто отвлекли или мной её отвлекли. Не знаю я, а что? Твои же гостьи!
— Мои…
И Лев вышел из кабинета, понимая, что провалился по полной. И сам же не знал, чего хотел, но даже не успел спросить, что будет дальше. Не успел узнать, какой у коротышки план. Не успел даже спросить её имя, хотя мог бы. Не успел понять, кошмар на него свалился или счастье.
Он дошёл до охраны, но увы, на камерах не оказалось ни одного приличного кадра.
Девчонка! Джинсовый комбез, футболка, кеды. На макушке пушистая дулька.
Совсем не та, что была в номере «Ромашки»... и что она там говорила? Что-то про мужчин, женщин, защиту. Красивая отчаянная речь, которая выбила из колеи похлеще камаза на встречке.
— А у вас тут… — охранник потянулся и вытащил из-под воротника кожанки Льва очередную гирлянду.
— Спасибо, — кивнул Лев. — Признателен. А эти две нигде не отметились?
— Нет, нигде. Да мы и не отмечаем никого никогда. Это ж не частная территория.
Лев кивнул.
Они ушли минут пять назад, достаточно, чтобы затеряться в толпе, дойти до метро или вызвать такси. Дурак.
Чего. Она. Хотела?..
Неужели просто донести информацию и смыться, не оставив номера? Так не бывает! Ни в одной вселенной.
Лев вышел на улицу и замер на тротуаре, понимая, что в такой час улицы забиты и девчонка в кедах — иголка в стоге сена.
Перед зданием ТОЦ остановилось такси, и почему-то Лев дёрнулся, будто рассчитывал, что оттуда выйдет это смешное чудо с дулькой.
Но нет.
На тротуар ступила изящная ножка в туфле, потом показалась пышная блондинистая шевелюра Геллы.
— Приветик, меня ждёшь?
— Нет, — отмахнулся Лев.
— Грубиян, — улыбнулась Гелла и повисла на его плече. — Ты чего такой печальный?..
— Мне нужно найти кое-кого. Это важно. И я могу доверять только тебе. Поможешь?
— За разумную плату, — соблазнительная улыбка Геллы вызвала тошноту.
Почему так?
Одиннадцать друзей Сони
— Вот, — Лёха положил на стол две купюры. Тысячная и пятисотка.
Волшебные бумажки, которые выглядят вживую как целое состояние… Бедному студенту такое и не снилось! При двух повышенных стипендиях мы с Мотей имели в сумме двадцать четыре тысячи. Я — как отличница, олимпиадница, автор статей и всякого. Мотя — как активистка, певица всея универа и участница всевозможных конкурсов. И половину этих денег мы отдавали Хозяйке Квартиры. А ещё были интернет, продукты, иногда одежда и прочее… прочее. Мотя подрабатывала в караоке, где разогревала толпу с пятницы по воскресенье. Я — там же помогала в час-пик бармену Нине, мыла стаканы и запускала лёдогенератор.
Платили мало, ибо студент должен быть голодным, требовали отдачи, ибо это “ваша первая работа, нужно себя зарекомендовать”, будто мы только о том и мечтаем, что выйти из стен “Скучного универа” и пойти трудиться на благо богатых алкашей.
— Откуда? – я уставилась на друга, а он только пожал плечами и опустил голову.
— Часы продал. Всё равно без дела лежали сломанные. А часовщик их на детали разберёт… Вот, дал мне две тыщи, пятьсот я себе забрал, а то до стипухи ещё жить и жить, и вот тебе…
А до стипухи и правда жить и жить… А за интернет уже не заплатили и нужно искать тыщу где-то. А смены в “Simon” не дали, говорят, народу мало и бармен с местной певичкой сами справятся… И курсовые никому не напишешь — рановато в сентябре для них. И за докладами никто не приходил давно, видимо, ещё верят в свои силы.
— Лёх… я скорее всего не верну, — честно призналась я, глядя на деньги чуть ли не с опаской.
Казалось, что передо мной лежит целое состояние. Полторы тысячи! Это же огромные деньги по сути, но только мне нужно гораздо больше...
— Да я и не жду,— он начал чесать в затылке, потом опять пожал плечами. – Не парься.
Лёха… святой чувак!.. Или чувствует себя виноватым?
Я по сути на него уже и не злюсь, ну что… виновата сама, как ни поверни. Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Так себе поговорка, но очень уж её моя покойная бабушка любила. К слову, я всегда думала, что это
Из комнаты вылетела Мотя и стала трясти над столом своей коробкой «на сиськи».
— Не очкуем! Я два года копила, тут полюбас дофига! — бормотала она, пока на пол сыпались мятые бумажки.
Я даже достала пару «червонцев», поражаясь, где только Мотька это диво раздобыла в двадцатом году.
Я, Мотя и Лёха уже час сидели на полу нашей пустой кухни, обложившись ноутбуками, и искали сколько будет стоить обращение в больницу со всеми вытекающими. А там всё оказалось не так просто. Первичный приём. Таблетка. Повторный приём. Койка-место для особо пугливых (то есть меня). И пусть сотни людей бросают в меня камни, но… я не росла в полной семье, я родилась, когда моей маме было едва больше, чем мне, и на всю жизнь запомнила: сначала работа и жильё, потом дети.
Мама морально не потянула ребёнка и просто ушла, когда мне было полгода. Кого-то бросают отцы… кого-то матери. Потом она даже пыталась со мной общаться. У неё к тому моменту была другая семья, другие дети. Другие взгляды на жизнь и материнство. Но я так и не почувствовала к ней ничего, кроме глубокого сожаления, что всё так вышло. Да и у меня в конце концов был папа. Он был родителем, а она спустя столько лет появилась, чтобы стать мне подружкой, а не мамой.
И пусть мои рассуждения для кого-то смешны, они мои! И я на тот момент была твёрдо уверена, что для меня будет лучше со всем покончить и даже мысли не допускать о другом исходе событий. К чему всё это?
Унижаться и напрашиваться в жёны незнакомому мужику?
Молить об алиментах?
Ломать три жизни?
Да и не хочу я ни в жены, ни алиментов!
Не верю я в «даст бог зайку, даст и лужайку».
Не верю, что «всё приложится».
И не верю в «а потом не родишь!»
Не чувствовала я себя чьей-то матерью, хоть убейте, был только жуткий страх и желание, чтобы все стало как раньше.
Сама виновата. Совершила глупость впервые в жизни, устала от спокойствия, захотела приключений — получила…
И теперь сижу вот на кухне, где и стола-то нет, и думаю о том, что лучше уж зарыться под землю да поглубже и больше не вылезать.
— Моть, ты же на сиськи копила… — наконец произнесла я, глядя, как подруга берётся ворошить свою мелочёвку.
— Ничё, я тут накопила-то… две тыщи сто пьсят рэ. Негусто. Разбогатею, буду такими суммами подтираться, тебе нужнее! Нас и так за неуплату скоро отсюда к хренам вышвырнут, а ещё с ребёнком… — усмехнулась она и вручила мне стопку бумажек.
— Ну вот… — я хлопнула себя по коленям, начиная подсчёт средств. — Итого три шестьсот пятьдесят и у меня ещё две четыреста. Это шесть тысяч пятьдесят рублей. Короче, всё равно ждать стипендию…
— А у папы не перехватить? — с надеждой спросила Мотя.
Я закатила глаза.
Ну да, у акушера-гинеколога, работающего в обыкновенной больнице.
— У него «перехватить» можно только ноль пяшку антисептика и то в хороший месяц, Моть…
— Что верно, то верно, — вздохнула она. — Ну, тада ждём стипуху, подруга. Неделей больше, неделей меньше! Не тащиться же во всякие жуткие места, где тебя только…
— …о! Не начинай, — отмахнулась я в ответ. — И без того тошно!
— Оу… тошно тебе, милая, не из-за меня, — хихикнула Мотя, а я только скривилась.
— Забудь уже про эти глупости, — как могла, спокойно ответила я и поплелась к своему матрасу-кровати, пока Лёха и Мотя продолжали отпускать шуточки на тему беременности.
Какая ирония…
Я и беременность? Невозможная история до тридцати, вот мое убеждение на этот счёт, лет эдак с двенадцати.
Я ненавидела и не принимала все рассказы про излишнюю романтизацию беременности, не смеялась над шуточками, что все беременные сумасшедшие, что они едят обои и колбасу с вареньем. Мне казалось, что это все просто преувеличение и очень неправдоподобно. Выдумки. Попытка сделать из этого целое событие. Высмеять, преувеличить. Все комики рассказывая про женщин в положении, описывали каких-то толстых монстров. Даже диснеевские мультики нас приучали, что беременная шлёт мужа в метель за ананасом, а потом требует арбуз. Мемы в интернете были про то, какие все становятся капризные и невменяемые. И всё! Решительно всё сваливали на гормоны.
Я заведомо боялась услышать однажды нечто подобное в свой адрес.
А теперь проблема оказалась куда глубже и страшнее.
А может, и вправду это событие, а я чего-то не понимаю? Наверняка.
Может, будь кто-то рядом, я бы тоже хотела его внимания? Наверняка.
Или все это и правда глупости!
Я не чувствовала в себе ничего странного. Нового. Необычного.
Я просто. Хотела. Спать.
И больше ничего.
Не страшно… всего-то подождать до стипендии десять дней, полторы недельки. Задолжать если что за квартиру — не страшно.
Потерпят, весь мир потерпит.
Скоро я всё решу.
Я перевернулась на спину и осторожно, одним пальцем коснулась пупка, а потом убрала руку. Нет. Даже не думать, это глупости.
Там пока что ничего нет.
Поделиться книгой: