Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец, им был сделан еще один, пожалуй, наиболее важный для психоанализа в целом вывод, согласно которому исчезновение из памяти одного имени и замена его другим или другими не может восприниматься в качестве простой случайности. В обобщенной форме этот вывод сводился к одному из основополагающих психоаналитических утверждений Фрейда, а именно – в психике нет ничего случайного.
Градива
В конце августа 1902 года Фрейд побывал в Неаполе и его окрестностях. Во время этого путешествия по Италии он посетил Амальфи, Капри, Пестум, Помпею, имел возможность взобраться на Везувий.
Пять лет спустя Фрейд опубликовал работу «Бред и сны в “Градиве” В. Иенсена»(1907), в которой дал психоаналитическую интерпретацию «фантастического происшествия в Помпее», как назвал Вильгельм Иенсен то, что нашло отражение в его художественном произведении, опубликованном в 1903 году.
В новелле Иенсена повествовалось о том, как молодой архитектор обнаружил в Римском собрании антиков рельефное изображение находящейся в движении девушки, которое настолько пленило его, что он сумел получить гипсовый слепок и повесил его в своем рабочем кабинете. В своих фантазиях молодой архитектор назвал изображенную в движении девушку именем Градива («идущая вперед», что связано с эпитетом шагающего на бой бога войны Марса Градивуса).
Предаваясь размышлениям о ней, однажды он увидел сон, переносящий его в древнюю Помпею во время извержения Везувия. В сновидении он повстречался с Градивой и испытал страх за ее судьбу. Под впечатлением сна и тех видений, которые имели место у него после пробуждения, он решил совершить путешествие в Италию.
Побывав в Риме и Неаполе, молодой архитектор прибыл в Помпею и, осматривая город, неожиданно увидел девушку, похожую на Градиву. Это предопределило его последующее психическое состояние и поведение, когда воображение и реальность, бред и действительность оказались тесно переплетенными между собой.
«Градива» Иенсена произвела на Фрейда значительное впечатление, поскольку в этом художественном произведении находили свое отражение те представления о работе бессознательного в психике человека, которые были сформулированы основателем психоанализа на основе терапевтической деятельности с пациентами, страдающими психическими расстройствами. Не случайно в работе, посвященной психоаналитическому толкованию «Градивы» Иенсена, он писал:
«Автору, когда он в последующий за 1893 г. период углубленно исследовал возникновение психических расстройств, поистине не пришло в голову искать подтверждение своих результатов у художников, и поэтому он был немало удивлен, когда в опубликованной в 1903 г. “Градиве” заметил, что писатель в основу своего творения положил то же самое, что он полагал новыми идеями, почерпнутыми из врачебной практики».
О том, какое впечатление образ Градивы произвел на Фрейда, можно судить уже по тому факту, что гипсовый слепок рельефного изображения идущей вперед девушки висел в его рабочем кабинете над психоаналитической кушеткой. Этот слепок был заказан им после посещения одного из музеев в Ватикане, где он увидел барельеф с изображением Градивы.
Для Фрейда Градива была «дорогим существом», олицетворящим собой всеисцеляющую силу любви. Именно Градива в новелле Иенсена своей любовью исцелила молодого архитектора от навязчивой бредовой идеи. Именно она воплотила в себе идеальную психоаналитическую терапию, способствующую устранению психического заболевания путем осознания вытесненного бессознательного и возрождения ранее подавленного чувства любви.
«При возврате любви, если мы объединяем словом «любовь» все многообразные компоненты сексуального влечения, происходит выздоровление, и этот возврат необходим, ибо симптомы, из-за которых было предпринято лечение, – не что иное, как остаток более ранней борьбы за вытеснение или возвращение, и они могут быть уничтожены или смыты только новым приливом тех же страстей. Любое психоаналитическое лечение – это попытка освободить вытесненную любовь, которая нашла жалкий выход в симптоме».
Фрейд не только отметил совпадение с описанным Иенсеном в «Градиве» процессом излечения и тем, что имеет место при аналитической терапии. Он также подчеркнул то обстоятельство, что в рамках данной терапии пробуждающаяся у пациентов страсть всегда избирает своим объектом персону врача.
Другое дело, что врачебная техника не в состоянии достичь того идеала излечения, который имел место в новелле Иенсена «Градива». Понимание этого было выражено Фрейдом предельно ясно:
«Градива может ответить на любовь, проникшую из бессознательного в сознание, а врач этого не может… Врач посторонний человек и обязан стремиться после излечения опять стать посторонним; он часто не умеет посоветовать исцеленному, как ему использовать в жизни вновь обретенную способность любить».
Образ Градивы более ярко, по сравнению с сухими научными рассуждениями, высветил феномен переноса, возникающий при психоаналитической терапии. Он же способствовал лучшему пониманию тех трудностей, с которыми приходится сталкиваться психоаналитику при возрождении у пациентов сил любви.
Можно представить себе, какому искушению подвергался Фрейд при работе с пациентками, лежащими у него на кушетке. Особенно с теми, кто на волне возродившихся в анализе страстей признавался в своей любви к нему.
Лишь висящий на стене кабинета Фрейда гипсовый слепок с барельефа Градивы был молчаливым свидетелем того, какие страсти испытывали лежащие на кушетке пациентки и какие внутренние усилия должен был предпринимать основатель психоанализа, чтобы не попасть под чары любви женщин, находящихся в состоянии переноса.
Белые волки на ореховом дереве
В 1918 году Фрейд опубликовал работу «Из истории одного детского невроза». Она была посвящена рассмотрению клинического случая, известного в истории психоанализа под названием Человек-волк (Волчий человек, или Вольфсмен).
Речь шла о пациенте, анализ которого осуществлялся Фрейдом на протяжении четырех лет, в период с 1910 по 1914 год. Этим пациентом был Сергей Панкеев – богатый молодой человек из России, страдавший от депрессии, ранее лечившийся у многих врачей, включая Бехтерева и Крапелина, направлявшийся на очередное лечение к одному из известных европейских психиатров Дюбуа, но по дороге к нему заехавший к Фрейду. Последний произвел на него такое впечатление, что Панкеев решил пройти у него курс лечения.
Публикация 1918 года не была каким-либо исчерпывающим отчетом о болезни двадцатитрехлетнего человека, перенесшего ряд душевных травм. Среди них были такие травмы, как смерть сестры, которая была старше его на два года и покончила жизнь самоубийством в возрасте двадцати одного года, а также смерть отца, последовавшая два года спустя.
Фрейд ограничился детскими событиями и переживаниями ребенка, которые, по его мнению, привели к заболеванию Панкеева. Основной акцент был сделан на анализе сна, приснившегося мальчику в возрасте трех-четырех, самое больше пяти лет.
В пересказе пациента этот сон выглядел следующим образом:
«Мне снилось, что сейчас ночь и я лежу в моей кровати (моя кровать стояла так, что ноги приходились к окну; перед окном находился ряд старых ореховых деревьев. Помню, что была зима, когда я видел этот сон, и ночь). Вдруг окно само распахнулось, и в большом испуге я увидел, что на большом ореховом дереве сидят несколько белых волков. Их было шесть или семь штук. Волки были совершенно белы и скорее похожи на лисиц или овчарок, так как у них были большие хвосты, как у лисиц, и уши их торчали, как у собак, когда они насторожатся. С большим страхом, очевидно боясь быть съеденным волками, я вскрикнул и проснулся. Няня поспешила к моей кроватке, чтобы посмотреть, что со мной случилось».
На основе воспоминаний пациента и собственных реконструкций Фрейд заключил, что в возрасте полутора лет мальчик стал свидетелем «первосцены», когда его родители на белых простынях и в белом белье занимались любовью в особой позе. Отец ассоциировался со стоящим на задних лапах волком, а страх перед волком, навеянный соответствующими сказками, вызвал у ребенка такой испуг, что он наделал под себя.
Последствия увиденной «первосцены» породили у мальчика ряд страхов, а последующие ассоциации и переживания детства (вызывающая боязнь бабочка с желтыми полосками, моющая пол с оттопыренными ягодицами няня, стоящая на коленях и стирающая белье в пруду крестьянская девушка) вызвали у него своеобразные фиксации в установлении специфических отношений с женщинами.
Описывая историю детского невроза, Фрейд обратил внимание на отношение рассказанного пациентом сновидения к сказкам «Красная шапочка» и «Волк и семеро козлят», а также подчеркнул, что впечатление от этих сказок выразилось у ребенка в форме фобии животных.
Анализ сновидения привел его к заключению, что волк является заместителем отца и, следовательно, в кошмарном сне мальчика проявился тот страх перед отцом, который с того времени преобладал во всей его жизни.
Форма проявления страха, боязнь быть съеденным волком, была не чем иным, как регрессивным превращением желания такого общения с отцом, при котором он, подобно матери, мог бы получить соответствующее удовлетворение, как это он воспринял при сцене близости между родителями.
Причем для понимания возникновения страха не имеет значения, соотносилась ли подобная сцена с фантазией ребенка или с его реальным переживанием. Важно то, что пассивная установка к отцу, связанная с сексуальной целью, оказалась вытесненной и ее место занял страх перед отцом, как кастрирующим, в форме фобии волка.
Осуществленные Фрейдом интерпретации сновидения о белых волках и различных эпизодов детства пациента интересны и остроумны. В опубликованной им работе содержались психоаналитические представления о природе и истоках невротических страхов. Однако даже некоторые психоаналитики, не говоря о тех, кто не разделял подобного рода идеи, подчас сомневались в адекватности фрейдовских реконструкций и предлагали иные интерпретации сновидения о белых волках.
Так, Отто Ранк, один из самых близких учеников Фрейда, но позднее отошедший от него, высказал предположение, что рассказ Панкеева о шести волках является не чем иным, как отражением в бессознательном пациента шести фотографий психоаналитиков, висевших в приемной основателя психоанализа.
Что касается результативности четырехлетнего лечения Фрейдом русского пациента, то этот вопрос остается открытым.
Сам Фрейд считал своего русского пациента излеченным. Когда Панкеев вернулся в Россию, то его мать заказала в церкви службу в честь успешного излечения сына, а осуществлявший службу священник произнес здравицу во славу излеченного сына и его врача.
После революции 1917 года, конфискации имущества и потери своего капитала, отданного на хранение в одесское отделение Российского банка, который сгорел в 1918 году, Панкеев покинул Россию. В 1919 году он добрался до Вены и вновь обратился за помощью к основателю психоанализа, который обнаружил у бывшего пациента остаток непроанализированного материала. На этот раз курс лечения Панкеева продолжался на протяжении шести месяцев.
Панкеев не был в состоянии оплачивать свое лечение, и Фрейд лечил его бесплатно. Более того, в дальнейшем основатель психоанализа неоднократно помогал материально своему бывшему пациенту.
Впоследствии Панкеев остался в Европе, смог найти работу и дожил до глубокой старости. Однако его жизнь была далеко не безоблачной. Его жена Тереза Келлер, с которой он познакомился в баварском санатории, когда лечился у Крапелина, покончила жизнь самоубийством в 1938 году, и он сам чуть не погиб после Второй мировой войны, когда, бродя с этюдником, случайно оказался в оккупационной зоне Вены и был арестован советскими солдатами, принявшими его за белогвардейца и изменника.
Знаменитый пациент Фрейда написал и опубликовал воспоминания, в которых осветил некоторые эпизоды своего анализа. Из представленного им материала стало известно, что, когда в 1926 году Фрейд прислал ему открытку с просьбой уточнить некоторые детали, относящиеся к сновидению о белых волках, Панкеев выполнил его просьбу, но вскоре был вынужден обратиться за медицинской помощью.
Фрейд направил Панкеева к психоаналитику Рут Мак Брунсвик, которая ранее прошла анализ у основателя психоанализа. Лечение Панкеева осуществлялось на протяжении пяти месяцев.
В дальнейшем Панкееву неоднократно приходилось обращаться к психоаналитикам. Некоторые из них поставили ему диагноз – ипохондрический бред преследования и даже паранойя, хотя другие врачи не разделяли данный вердикт. Так, психоаналитик М. Гардинер, на протяжении многих лет помогавшая ему, считала, что Панкеев вполне здоров и, несмотря на все тяготы жизни, выпавшие на его долю, сохранил способность к осуществлению трудовой деятельности и дожил до глубокой старости.
Знаменитый пациент Фрейда умер в 1971 году в возрасте девяносто двух лет.
Деревянная лошадка
Однажды Фрейд подарил на третий день рождения одного мальчика качалку в форме деревянной лошадки. Этот ребенок вошел в историю психоанализа под именем Ганса, и именно ему была посвящена работа Фрейда «Анализ фобии пятилетнего мальчика»(1909).
Родители мальчика, которого звали Герберт, были увлечены психоаналитическими идеями. Его мать Ольга Хёниг проходила курс лечения у Фрейда в 1900 году. От нее о Фрейде узнал Макс Граф, молодой человек, ухаживающий за Ольгой, позднее женившийся на ней и также заинтересовавшийся психоаналитическими идеями.
После рождения сына в 1903 году музыковед Макс Граф просил совета у Фрейда относительно того, стоит ли делать мальчику обрезание или воспитывать его в христианской вере. Тот посоветовал растить мальчика как еврея, следить за его сексуальным развитием и сообщать Фрейду о своих наблюдениях.
В 1908 году у ребенка появились признаки сексуального расстройства. Он боялся, что на улице его укусит лошадь. Как только родители обнаружили данный симптом, они тут же сообщили об этом Фрейду, который встретился с ребенком.
Анализ фобии Ганса привел Фрейда к выводу, согласно которому у ребенка существует, как правило, двойственная установка: с одной стороны, он боится животное (в случае с Гансом боязнь лошади), а с другой – проявляет к нему всяческий интерес, подчас подражает ему. Эти амбивалентные чувства к животному являются не чем иным, как бессознательными замещениями в психике тех скрытых чувств, которые ребенок испытывает по отношению к родителям. Благодаря такому замещению, считал Фрейд, происходит частичное разрешение внутрипсихических конфликтов, вернее, создается видимость их разрешения.
Это бессознательное замещение призвано скрыть реальные причины детского страха, обусловленного, в частности, не столько отношением отца к сыну (строгость, суровость, авторитарность), сколько неосознанным и противоречивым отношением самого ребенка к отцу. Мальчик одновременно и любит и ненавидит отца, хочет стать таким же сильным, как его отец, и вместе с тем устранить его, чтобы занять место в отношениях с матерью.
Подобные бессознательные влечения ребенка противоречат нравственным установкам, приобретаемым им в процессе воспитания. Частичное разрешение этого внутреннего конфликта осуществляется путем бессознательного сдвига с одного объекта на другой. Те влечения, которых ребенок стыдится, вытесняются из сознания в бессознательное и направляются на иносказательный объект, скажем лошадь, по отношению к которому можно уже в не прикрытом виде проявлять свои чувства.
Согласно Фрейду, пятилетний Ганс, однажды увидевший во время прогулки, как упала лошадь, идентифицировал отца с этим объектом, в результате чего он стал держаться по отношению к отцу свободно, без страха, зато стал испытывать страх перед лошадью. За высказанным им страхом быть укушенным лошадью скрывалось глубоко лежащее бессознательное чувство того, что его могут наказать за дурные желания. Это – нормально мотивированный страх перед отцом вследствие ревнивых и враждебных желаний по отношению к нему; страх «маленького Эдипа», который хотел бы устранить отца, чтобы остаться самому с любимой матерью.
В конечном счете на основе осуществленного им анализа Фрейд пришел к выводу, что страх соответствует вытесненному эротическому влечению и что неврозы взрослых больных можно сводить к таким же инфантильным комплексам, которые стояли за фобией маленького Ганса.
Фрейд был изобретателен и искусен в своих интерпретациях, подтверждающих ранее выдвинутые идеи о влечении мальчика к матери и страхе перед отцом, как соперником. В своем стремлении подкрепить теоретические конструкции клиническим материалом он оставил за кадром все то, что могло привести к выдвижению иных предположений, основанных на вполне реальных фактах жизни мальчика.
Увлеченный своими идеями, Фрейд не вспомнил о лошадке-качалке, которую подарил этому мальчику. Во всяком случае, в его работе о маленьком Гансе нет никакого упоминания об этом подарке.
Можно ли отнести подобную забывчивость Фрейда к той работе вытесненного бессознательного, изучению которой частично и был посвящен психоанализ?
Ведь с психоаналитической точки зрения он упустил из своего анализа ту деталь, которая могла бы стать отправной точкой для выдвижения иных представлений о причинах возникновения столь специфической фобии у маленького Ганса, как страх перед лошадьми. Правда, в этом случае пришлось бы говорить не столько об эдиповом комплексе, сколько о более ранних, предэдипальных страхах ребенка, на чем акцентируют внимание многие современные психоаналитики.
Фрейд же рассмотрел лишь те переживания маленького Ганса, которые логически вписывались в психоаналитические представления об эдипальной фазе развития ребенка.
Другое дело, что данная работа Фрейда была своего рода радикальным прорывом к тому детскому психоанализу, в рамках которого врачи могли обсуждать с ребенком ранее запретные темы и называть своими именами то, что всегда считалось табу со стороны родителей и воспитателей.
Это был несомненно смелый шаг вперед со стороны Фрейда, поскольку он мог предвидеть неодобрительную реакцию на подобного рода публикацию. И действительно, в критических отзывах на книгу о маленьком Гансе содержались такие выпады в его сторону, когда некоторые авторы призывали привлечь к уголовной ответственности врача, обсуждавшего с пятилетним мальчиком сюжеты, связанные с гениталиями ребенка.
Фрейд настаивал на необходимости обсуждения с детьми ранее запретных тем, считая, что это не только не приведет к излишним душевным травмам, а, напротив, может способствовать их избавлению от всевозможных инфантильных страхов.
В случае маленького Ганса основатель психоанализа подчеркивал, что проецирование его фобий в анализе было целительным для мальчика, поскольку направило внимание родителей на неизбежные трудности, связанные с преодолением ребенком врожденных компонентов влечения в условиях культурного воспитания.
В связи с этим Фрейд замечал:
«Благодаря анализу успешность в вытеснении не уменьшается, влечения, которые были в свое время подавлены, остаются подавленными. Но успех приходит другим путем, так как анализ замещает автоматический и экспрессивный процесс вытеснения планомерной и целесообразной переработкой при помощи высших духовных инстанций. Одним словом, он замещает вытеснение осуждением».
Трудно сказать, как повлиял осуществленный Фрейдом анализ на дальнейшую судьбу мальчика. Известно лишь, что, несмотря на различные перипетии жизни, включая последующий развод родителей, Герберт Граф вполне состоялся как личность.
Сам он напрочь забыл свои детские фобии и развивался весьма успешно. Он стал известным постановщиком на многих оперных сценах мира.
В 1937 году Герберт Граф поставил во время фестиваля в Зальцбурге оперу «Волшебная флейта». Дирижером оркестра был Тосканини. С 1960 по 1963 год Герберт Граф руководил Цюрихским оперным театром. Незадолго перед своей смертью в 1973 году он осуществил новую постановку «Волшебной флейты» на сцене нью-йоркской Метрополитен-оперы. Декорации были сделаны Марком Шагалом. Театральный деятель и режиссер скончался в Швейцарии в возрасте семидесяти лет.
Улыбка Джоконды
В 1910 году Фрейд опубликовал работу «Воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве». В ней он предпринял попытку объяснения творчества итальянского художника, включая мотивы создания мировых шедевров и психоаналитическую трактовку некоторых его знаменитых полотен.
Обсуждая специфику художественного творчества Леонардо да Винчи, Фрейд не мог пройти мимо загадочной улыбки Джоконды, вызывавшей исследовательский интерес у многих искусствоведов прошлого и настоящего.
Его не интересовала физиогномическая загадка улыбки, изображенная итальянским художником на картине, представляющей собой портрет Моны Лизы, супруги флорентийца Франческо дель Джокондо, картине, которая писалась на протяжении четырех лет, не удовлетворяла самого создателя, считалась им незавершенной, не была отдана заказчику и была приобретена для Лувра королем Франции Франциском I.
Для него интересным представлялось то обстоятельство, что улыбка Моны Лизы на протяжении многих столетий очаровывала как самого художника, так и большинство зрителей и что со времени написания этой картины завораживающая улыбка повторялась на многих полотнах Леонардо да Винчи.
Так, своеобразие улыбки Джоконды можно усмотреть в изображении Иоанна Крестителя в Лувре, в картине «Святая Анна с Марией и младенцем Христом». Учитывая эти обстоятельства, основатель психоанализа сопоставил портрет Моны Лизы с картиной, изображавшей Святую Анну.
Картина «Св. Анна с Марией и младенцем Христом» трактовалась Фрейдом как художественное изображение синтеза истории детства Леонардо. Детали ее композиций объяснялись леонардовскими инфантильными переживаниями, связанными с наличием у него двух матерей.
В доме отца маленький Леонардо нашел не только добрую мачеху донну Альбиеру, но и бабушку, мать своего отца, Монну Лючию. Этот факт, по Фрейду, как раз и отразился в рассмотренной им картине. Но на картине обе женщины изображены молодыми. Фрейд объяснял это тем, что Леонардо хотел запечатлеть образ двух матерей (родившей его Катарины и воспитавшей донны Альбиеры).
С точки зрения детских переживаний художника, обусловленных семейными отношениями, основатель психоанализа истолковал и «Мону Лизу», выдвинув психоаналитическую разгадку улыбки Джоконды, чей образ действительно вызывает раздумья и споры у искусствоведов всего мира.
Фрейдовское объяснение сводилось к тому, что тонкие и мягкие черты улыбающейся флорентинки Моны Лизы Джоконды отражали ранние леонардовские воспоминания о своей матери Катарине. В улыбке Джоконды запечатлены сдержанность и обольстительность, стыдливость и чувственность, то есть то, что, в соответствии с психоаналитическим пониманием эдипова комплекса, составляет тайну отношений между сыном и матерью.
Эта скрытая тайна, мастерски запечатленная Леонардо в улыбке Джоконды, и является, в интерпретации Фрейда, той притягательной силой, которая завораживает каждого, кто смотрит на эту картину. Эта тайна произвела неизгладимое впечатление и на самого художника: улыбка Моны Лизы Джоконды разбудила в нем воспоминания о матери, о переживаниях первых детских лет, и с тех пор изображаемые Леонардо мадонны имели покорно склоненные головы и необыкновенно блаженную улыбку бедной крестьянской девушки.
«Леонардо был пленен улыбкой Джоконды, потому что она пробудила в нем нечто, что с давних пор дремало в его душе, быть может, какое-то старое воспоминание. Это воспоминание, всплыв однажды, оказалось достаточно важным, чтобы более не покидать художника; он был вынужден снова и снова изображать его».
Коршун или гриф
О каком детском воспоминании Леонардо да Винчи могла идти речь у Фрейда? Какое инфантильное воспоминание оказало столь сильное воздействие на итальянского живописца, что оно нашло отражение в его художественном творчестве несколько десятилетий спустя?
Фрейд обнаружил такое воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве, которое содержалось в его научных записях о полете коршуна. Оно сводилось к тому, что итальянский художник вспомнил, будто в младенческом возрасте, когда он лежал в колыбели, к нему спустился коршун, открыл уста своим хвостом и много раз толкнул им в его губы. Обратив внимание на описанную сцену, Фрейд пришел к выводу, что данное воспоминание Леонардо было не чем иным, как образованной позднее, но перемещенной в детство его фантазией.
В интерпретации Фрейда за фантазией Леонардо да Винчи о коршуне скрывается воспоминание о сосании им материнской груди. Данная фантазия рассматривается им как кормление грудью матери, где мать заменена коршуном, что может находить свое подтверждение в священных текстах древних египтян, изображавших божество-мать в виде коршуна и называвших эту богиню «Мут» (фонетическое сходство со словом «мать»).
За фантазией о коршуне Фрейд усмотрел силу эротических отношений между матерью и ребенком, где описание того, как коршун много раз толкнул младенца в губы, означало, что мать страстно целовала уста своего сына, и, следовательно, за фантазией стоят воспоминания Леонардо да Винчи о кормлении грудью и о поцелуях матери. Именно это воспоминание, как яркое впечатление детства, отразилось впоследствии в картинах Леонардо да Винчи, на которых запечатлена пленительная и загадочная улыбка, затаившаяся на губах многих женских образов.
Позднее некоторые исследователи обратили внимание на то обстоятельство, что рассмотрение художественного творчества Леонардо да Винчи через призму психоаналитической интерпретации его воспоминания о сцене с коршуном в детстве основывалось на таких фактологических погрешностях, которые ставили выводы Фрейда под сомнение.
Речь шла о допущенной при переводе с итальянского языка на немецкий ошибке, когда вместо грифа появился коршун и основатель психоанализа апеллировал к египетским иероглифам той птицы, которая соотносилась с богиней Мут (mutter – мать), в то время как если бы он отталкивался от правильного перевода (не коршун, а гриф), то его психоаналитические построения лишались бы историко-мифологического обоснования.
Однако даже тогда, когда несколько лет спустя после написания работы «Воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве» Фрейду указали на лингвистическую ошибку, он не стал пересматривать свою предшествующую трактовку о решающей связи инфантильных переживаний ребенка с изображением загадочной улыбки мадонн на полотнах итальянского художника.
Не исключено, что Фрейду не хотелось вносить поправки в ту интерпретационную работу, которая не только импонировала ему самому, но и воспринималась многими психоаналитиками как изящно осуществленная и прекрасно иллюстрирующая психоаналитические идеи.
Не последнюю роль сыграло, видимо, и то обстоятельство, что лингвистическая ошибка выявилась в то время, когда у Фрейда был обнаружен рак и, следовательно, ему было не до того, чтобы вносить какие-либо коррективы в ранее осуществленную им интерпретационную деятельность.
Как бы там ни было, но гипотетические построения в работе о Леонардо да Винчи были столь изящными и настолько искусно вписывались в общую канву психоаналитического подхода к выявлению связей между матерью и ребенком, с одной стороны, переживаниями детства и творческой деятельностью взрослого человека, с другой стороны, что, по сути дела, Фрейд не мог отказаться от того, что представлялось ему ценным с точки зрения эвристической значимости психоанализа. Тем более что его отношение к работе о Леонардо да Винчи было более чем благосклонным, в отличие от некоторых других книг, по поводу публикации которых он испытывал неудовлетворение.
На протяжении всей своей исследовательской и терапевтической деятельности Фрейд придавал особое значение воспоминаниям детства. Он исходил из того, что удерживающееся в памяти человека всегда представляется самым значительным в его жизни или уже в период младенчества, или под влиянием более поздних переживаний.
Поделиться книгой: