Помоги проекту - поделись книгой:
Однако осуществленный Фрейдом разбор собственного сновидения свидетельствует о том, что раскрытие его подлинного смысла и выявление исконного бессознательного – задача крайне трудная для любого исследователя, тем более автора сновидения.
Фрейд дал свою интерпретацию многим деталям, обнаруженным в сновидении об инъекции Ирме. Однако за кадром осмысления остались его внутренние сшибки и мучительные переживания, связанные с одним эпизодом, имеющим непосредственное отношение к его дружбе с Вильгельмом Флиссом.
Дело в том, что за пять месяцев до того, как Фрейду приснилось сновидение об инъекции Ирме, Флисс оперировал пациентку (Эмма Экштейн), которая проходила курс лечения у его друга. Фрейд отослал свою пациентку к Флиссу, выдвинувшему теорию о связи менструации с носом, и тот сделал операцию на одной из носовых раковин женщины.
Несколько дней спустя после завершения операции, когда она была уже в Вене, у пациентки началось кровотечение, и обследовавший ее хирург обнаружил, что Флисс оставил в ране около полуметра марли. Фрейд был свидетелем обнаружения этой «врачебной ошибки» и того, что его пациентка чуть не умерла по вине Флисса.
Разумеется, Фрейд не мог не переживать по этому поводу. Его переживания были обусловлены не только возможной смертью его пациентки (говорят, что во время извлечения забытой марли из раны он потерял сознание), но и сомнениями в компетентности Флисса или досадой на его небрежность.
Не исключено, что, наряду с другими (беременность жены, тревога по поводу возможных соматических истоков заболевания, желание быть невиновным в состоянии Ирмы), переживания Фрейда в связи с последствиями сделанной Флиссом операции Эмме Экштейн нашли свое отражение в сновидении об инъекции Ирме. Но Фрейд не упомянул о них при толковании данного сновидения, хотя признавался в том, что в его анализе есть пропуски.
Как бы там ни было, но сон об инъекции Ирме и соответствующее толкование его воспринимались Фрейдом в качестве важной вехи в его поиске новых путей к познанию внутреннего мира человека.
Несколько месяцев спустя после публикации «Толкования сновидений» в письме к Флиссу от 12 июня 1900 года Фрейд в полушутливой форме спросил его о том, не думает ли тот, что когда-нибудь на том месте, где ему приснился сон об инъекции Ирме, на мраморной доске можно будет прочитать:
«Здесь 24 июля 1895 года
доктору Зигм. Фрейду
открылась тайна сновидения».
Полушутливое вопрошание Фрейда было, конечно, игрой его воображения, и он мог себе позволить некоторую фантазию, свидетельствующую, впрочем, о том, какое большое значение он придавал сну об инъекции Ирме и тому анализу его, которое он дал в «Толковании сновидений».
Шутка шуткой, но впоследствии его фантазия воплотилась в реальность. Восемьдесят два года спустя, после того как Фрейду приснилось данное сновидение, 6 мая 1977 года на фасаде замка Бельвю действительно появилась памятная мраморная доска, дословно воспроизводящая то, что было некогда игрой воображения основателя психоанализа.
Нельзя сказать, что после приснившегося Фрейду знаменательного сна он с головой окунулся в снотолкование. Понадобилось по меньшей мере два-три года, прежде чем он приступил к работе над своим фундаментальным трудом «Толкование сновидений». Промежуток времени между 1895–1898 годами был заполнен интенсивной исследовательской и терапевтической деятельностью, в процессе которой Фрейд многого достиг.
Эдип
На выпускном экзамене в гимназии в 1983 году Фрейд переводил с греческого языка фрагмент из трагедии Софокла «Царь Эдип». Во время пребывания в Париже с целью прохождения стажировки у Шарко он смотрел в 1885 году в «Комеди Франсез» постановку этой трагедии, где роль Эдипа играл Муне-Сюлли.
Двенадцать лет спустя, излагая результаты самоанализа, в письме Флиссу Фрейд упомянет «Царя Эдипа», а в работе «Толкование сновидений» даст развернутую трактовку трагедии Софокла. Позднее его размышления о «Царе Эдипе» перерастут в концепцию эдипова комплекса, которая станет сердцевиной психоаналитического понимания неврозов, развития человека и культуры.
Согласно древнегреческому мифу, судьба Эдипа была таковой, что он оказался как бы без вины виноватым. Оракул предсказал, что фиванский царь Лай падет от руки своего еще не рожденного сына. После того как царица Иокаста родила мальчика, его отвезли в горы, связали лодыжки (отсюда имя Эдип – стреноженный), бросили и обрекли на смерть. Нашедший мальчика пастух передал его коринфскому царю Полибосу, который усыновил ребенка.
В юношеском возрасте Эдип узнал о предсказании дельфийского оракула, согласно которому ему суждено убить своего отца и стать супругом своей матери, и ушел из Коринфа, чтобы избежать этой участи. На перекрестке дорог он повстречался с Лаем и в споре с ним убил его, не зная, что стал убийцей своего отца.
По дороге в Фивы Эдип разгадал загадку, которую всем путникам задавала Сфинкс и которая в случае неправильного ответа умерщвляла их. Благодарные жители Фив предложили ему царский престол и отдали в жены царицу Иокасту. Не ведая того, он стал мужем своей матери и отцом четырех детей.
После того как Фивы подверглись мору и от оракула стало известно, что это кара за убийство царя Лая, Эдип начинает расследование с целью поиска убийцы. Расследование приводит к тому, что он узнает о совершенном им самим двойном преступлении – отцеубийстве и инцесте. Иокаста прибегает к самоубийству, а Эдип, воспользовавшись наплечной заколкой повесившейся царицы, ослепляет себя и удаляется из Фив.
Такова трагедия Эдипа, ставшего жертвой судьбы, предпосланной ему до рождения, и совершившего два тяжких преступления, о которых он ничего не знал.
К этому следует добавить, что несчастная судьба Эдипа была как бы расплатой за грехи его отца. Будучи наследником царского трона, юный Лай бежал от дяди, нашел пристанище у царя Пелопса, но вместо благодарности совратил его незаконного сына, то есть вступил в гомосексуальные отношения с ним, за что и был проклят богами, которые обрекли его на гибель от руки собственного сына.
Исходя из этой версии древнегреческого мифа, некоторые исследователи подчеркивали то обстоятельство, что в момент совершения преступлений (отцеубийство и инцест) Эдип не обладал знаниями о действительном положении вещей и, следовательно, представления об эдиповом комплексе не соответствуют подлинному содержанию мифа.
Отвечая на подобные возражения, З. Фрейд замечал:
«Незнание Эдипа является правдоподобным изображением бессознательного состояния, в которое для взрослых погрузилось это переживание; и убеждающая сила пророчества, которое делает или должно сделать героя невиновным, является признанием неизбежности судьбы, которая приговорила каждого сына пережить эдипов комплекс».
Почерпнутая из древнегреческого мифа тема отцеубийства и запрета на инцестуозную связь переросла у Фрейда в идею эдипова комплекса, присущего каждому человеку. Согласно его представлениям, наши сновидения убеждают в том, что, вероятно, всем суждено направлять свое первое сексуальное чувство на мать и первое насильственное желание – на отца.
Наблюдения за детьми и изучение воспоминаний взрослых о своем детстве подвели Фрейда к выводу о всеобщем, универсальном проявлении эдипова комплекса. Мальчик эротически привязан к матери, хочет обладать ею и воспринимает отца как помеху ему в этом; девочка испытывает нежные чувства к отцу и потребность в устранении матери, чтобы занять ее место в отношениях с отцом.
В своем понимании эдипова комплекса Фрейд исходил из того, что бисексуальность (мужское и женское начало) человека приводит к такому положению, когда ребенок может занимать как активную, так и пассивную позицию.
Сексуальное предпочтение родителя противоположного пола и ненависть к родителю того же пола составляют позитивную форму эдипова комплекса. Любовь к родителю того же пола и стремление устранить из жизни родителя противоположного пола характерны для негативной формы этого комплекса. В процессе психосексуального развития ребенка проявляются обе формы, образуя так называемый полный эдипов комплекс.
Данный комплекс характеризуется двойственным отношением ребенка к своим родителям. Он одновременно любит и ненавидит каждого из них, боготворит их и желает им смерти; хочет быть похожим на них и боится быть наказанным за свои бессознательные желания.
Мальчик не только проявляет эротические чувства к матери и стремится устранить отца, но и испытывает свойственные девочке нежность к отцу и враждебность к матери. Аналогичная картина наблюдается и у девочки: она не только имеет сексуальное влечение к отцу и ревностное чувство к матери, но и враждебно настроена к отцу и испытывает сильную эмоциональную привязанность к матери.
В представлении З. Фрейда эдипов комплекс проявляется у детей в возрасте от трех до пяти лет, и перед каждым ребенком встает жизненная задача, связанная с развитием и преодолением этого комплекса.
Разрушение и гибель эдипова комплекса в процессе психосексуального развития ребенка, характеризующегося переходом от фаллической (символизирующей значение пениса) фазы детской сексуальности к ее латентному (скрытому) периоду, – нормальный путь развития человека.
Вытеснение же эдипова комплекса и сохранение его в бессознательном чреваты невротизацией ребенка, впоследствии сказывающейся на психических расстройствах взрослого.
В понимании Фрейда в эдиповом комплексе завершается инфантильная сексуальность. Кто оказывается не в состоянии нормальным образом пройти эдипову фазу психосексуального развития, тот заболевает неврозом. Эдипов комплекс составляет ядро неврозов.
Фрейд не утверждал, что эдипов комплекс исчерпывает отношение детей к родителям, которое может быть сложным и многообразным. Более того, он считал, что этот комплекс может претерпевать изменения. Вместе с тем он исходил из того, что эдипов комплекс является значительным фактором душевной жизни ребенка и существует опасность скорее недооценить его влияние и обусловленное им развитие, чем переоценить его.
На основе этого комплекса возникает, как полагал Фрейд, человеческая культура, связанная с соответствующими нормами и запретами на инцест. В эдиповом комплексе совпадают начала религии, нравственности, морали, социальных институтов общества и искусства.
Что касается возможности реализации эротических и деструктивных влечений, связанных с эдиповым комплексом, то она может находить свое воплощение в сновидениях. Не случайно в сновидениях нередко содержатся разнообразные сцены, сюжеты и образы инцестуозного характера, сопряженные с убийством и смертью родителей, родственников, близких людей.
Признание или отрицание эдипова комплекса – своего рода лакмусовая бумажка, позволяющая проводить различие между сторонниками и противниками психоанализа. Как замечал Фрейд, ничто другое не навредило психоанализу столь сильно в отношении к нему современников, как рассмотрение этого комплекса в качестве общечеловеческой судьбоносной структуры.
Между тем представление об этом комплексе содержалось в работах некоторых мыслителей задолго до того, как аналогичная идея была высказана основателем психоанализа. Не случайно в ряде своих публикаций он ссылался на исторические источники и писал о том, что более чем за столетие до появления психоанализа французский философ Дидро указывал на значение эдипова комплекса.
Психоаналитическая концепция эдипова комплекса вызвала резкую критику со стороны тех, кому претила сама идея отцеубийства и инцеста, распространенная как на историю развития человечества, так и на психосексуальное развитие ребенка. Сам же Фрейд рассматривал открытие этого комплекса в качестве одной из наиболее существенных заслуг психоанализа.
В одной из последних своих работ «Очерк о психоанализе» (1940), написанной в 1938 году, но опубликованной после его смерти, он подчеркнул:
«Я осмелюсь сказать, что, если бы психоанализ не мог похвастаться никаким иным достижением, кроме открытия эдипова комплекса, лишь одно это давало бы ему право быть включенным в разряд выдающихся достижений человечества».
Вена и Париж
Истоки возникновения психоанализа соотносятся подчас с идеями французского психотерапевта Пьера Жане (1859–1947), который под руководством Ж. Шарко изучал истерию и на протяжении более четырех десятков лет занимался врачеванием в знаменитой в то время психиатрической больнице Парижа Сальпетриер, в которой Фрейд проходил стажировку в 1885–1886 годах. Правда, известно, что во время стажировки будущий основатель психоанализа не встречался с Жане, но в более поздний период он имел представление о взглядах французского врача на связь между бессознательными процессами и психическими заболеваниями.
Фрейд категорически отрицал какую-либо связь с Жане и всячески отметал любые слухи о якобы имевших место концептуальных заимствованиях, предопределивших возникновение психоанализа. Причем если при всех расхождениях с Брейером и с учетом разрыва дружбы с ним он отдавал дань уважения последнему, то отношение Фрейда к Жане характеризовалось личным неприятием как его воззрений на истерию, так и его оценки психоанализа в целом.
Надо сказать, что первоначальное знакомство Фрейда с работами Жане оставило у него благоприятное впечатление о французском враче, возглавившем после смерти Шарко клинику Сальпетриер. Судя по всему, он с интересом прочитал опубликованную в 1889 году книгу Жане «Психологический автоматизм», в которой излагались его гипнотические эксперименты с больными, относящиеся ко времени работы в Гавре, в период с 1882 по 1888 год. В этой книге содержалась история болезни одной молодой девушки Марии и рассказывалось о том, как, с помощью каких средств и каким образом Жане добился успехов в лечении своей пациентки.
Так сложилось исторически, что Брейер имел дело со случаем Анны О. несколько раньше, чем Жане со случаем Марии. Лечение Анны О. у Брейера завершилось в 1882 году, лечение Марии у Жане происходило после 1882 года. Однако медицинский мир узнал об этих историях в обратном порядке. Жане сообщил о случае Марии в своей публикации, вышедшей в свет в 1889 году, в то время как о случае Анны О. стало известно из совместно написанных Брейером и Фрейдом работ, опубликованных в «Предварительном сообщении» в 1893-м и в «Исследованиях истерии» в 1895 году.
Не исключено, что именно книга Жане, содержащая историю болезни и излечения Марии, побудила Фрейда прибегнуть к более настойчивым уговорам Брейера опубликовать исследования по истерии, включая случай Анны О., чему тот долгое время противился. И совершенно очевидно, что Брейер и Фрейд читали книгу Жане. Более того, при написании «Исследований по истерии» они, скорее всего, соотносили свои представления о нервных заболеваниях и их лечении со взглядами Жане на истерию.
Именно тогда Фрейд мог проникнуться уважением к работе Жане в области изучения истерии. Подтверждением тому может служить высказывание Фрейда, сделанное им во время чтения лекций в Кларкском университете:
«Великий французский наблюдатель, учеником которого я был в 1885–1886 гг., сам не имел склонности к психологическим построениям, но его ученик П. Жане пытался глубже проникнуть в особенные психические процессы при истерии, и мы следовали его примеру, когда поставили в центр наших построений расщепление психики и распад личности».
В то время, то есть в 1909 году, Фрейд высказал лишь одно несогласие с представлениями Жане об истерии. Оно сводилось к тому, что в отличие от Жане, рассматривавшего истерию с точки зрения дегенеративного изменения нервной системы, он полагал, что у истериков, наряду с понижением работоспособности, может наблюдаться также частичное ее повышение.
Шестнадцать лет спустя в «Автобиографии» Фрейд уже вовсю критикует взгляды Жане на истерию. Справедливости ради надо сказать, что он упоминает о своем былом уважении к французскому врачу. Тем не менее чувствуется глубокая обида на него, которая прорывается в неприкрытой форме.
«Сам я лично, – писал Фрейд, – всегда говорил о Жане с уважением, поскольку его открытия в значительной мере совпали с открытиями Брейера, которые были сделаны раньше, хотя и опубликованы позднее. Но когда психоанализ стал темой дискуссий и во Франции, Жане повел себя плохо, показал слабое знание предмета и применял некрасивые аргументы».
Под некрасивыми аргументами Фрейд имеет в виду, скорее всего, высказывания Жане по поводу психоаналитической идеи, согласно которой в основе невротических заболеваний лежит вытесненная сексуальность. Оценивая эту идею, первоначальные наметки которой нашли отражение в «Исследовании истерии», Жане с определенной долей сарказма заметил, что подобное представление могло возникнуть только в Вене.
Трудно сказать, имел ли Жане в виду пуританскую атмосферу, с необходимостью ведущую к подавлению сексуальных влечений, или легкомысленное отношение к жизни венцев, чья страсть к вальсам могла порождать у иностранцев ассоциации с распущенностью.
Интересно отметить, что когда Фрейд впервые приехал в Париж, то его поразила праздная атмосфера этого города, бесстыдные улыбки парижанок и то, что в жителей этого города как бы вселились тысячи демонов. Французы воспринимались им как народ «психических эпидемий и массовых истерических конвульсий».
Если бы Жане знал, какую характеристику Парижу, парижанкам и французам вообще дал Фрейд, он мог бы, вероятно, обидеться на него точно так же, как это сделал основатель психоанализа, когда до него дошли слухи о высказывании французского врача о связи одной из психоаналитических идей с соответствующей атмосферой Вены.
Что касается Фрейда, то он так сильно обиделся на «некрасивые аргументы» Жане, что впоследствии критический настрой к нему пересилил все былое уважение.
В «Автобиографии» он не только критиковал взгляды Жане на истерию, но и писал о необходимости положить конец все еще продолжающимся разговорам, будто все ценное в психоанализе ограничивается лишь заимствованием идей Жане. При этом, поддавшись чувству обиды и позабыв о сделанной им в 1909 году оценке заслуг французского врача, он подчеркнул, что в историческом плане психоанализ абсолютно независим от находок Жане. И наконец, Фрейд заметил, что Жане разоблачил себя в его глазах и сам лишил ценности свои работы.
Обида на Жане сохранилась у Фрейда на всю жизнь. Показательным в этом отношении является эпизод, относящийся к 1937 году.
Французский аналитик и зять Жане Эдуард Пишон написал получившему в то время мировое признание Фрейду письмо, в котором спрашивал, не может ли Жане, которому в то время было семьдесят семь лет, посетить его во время своей поездки в Вену. Комментарий Фрейда к этому письму, который был сделан им в разговоре с Марией Бонапарт, красноречиво говорит сам за себя:
«Нет, не хочу видеть Жане. Я не могу удержаться от упреков в его адрес за то, что он вел себя несправедливо в отношении психоанализа, а также меня лично и никогда не исправил содеянного. Было достаточно глупо с его стороны заявить, что идея сексуальной этиологии неврозов могла возникнуть лишь в атмосфере города, подобного Вене. Затем, когда французские авторы пустили в ход клевету, будто я слушал его лекции и украл его идеи, он мог одним словом положить конец всем этим толкам, ведь я никогда не видел его и не слышал его имени во времена Шарко. Такого слова он не сказал. Вы можете получить представление о его научном уровне по его высказыванию, что бессознательное является façon de parler [оборот речи (франц.) –
Такова история взаимоотношений между Фрейдом и Жане, за которой просматривается не только по-человечески понятная обида, но и скрывающееся за ней бессознательное стремление к утверждению приоритета в становлении психоанализа. Эта история может служить наглядным примером того, какие человеческие страсти разгораются вокруг научных идей и как непросто даже специалистам по бессознательному осмысливать глубинные процессы, протекающие в душе и затрагивающие проблемы, связанные с выявлением исторической истины.
Любопытно, что когда в мае 1910 года в США была создана Американская психоаналитическая ассоциация, то ее учредители избрали пять почетных членов, среди которых, наряду с Клапередом, Юнгом и Форелем, значились Фрейд и Жане.
В психике нет ничего случайного
Однажды Фрейд никак не мог вспомнить имя художника, автора известных фресок, расписанных в соборе небольшого итальянского города Орвието и изображавших конец света, Страшный суд. Он знал имя этого художника, пытался его вспомнить, но вместо Синьорелли ему упорно приходили на ум два других имени – Боттичелли и Больтраффио.
Несмотря на все его старания отбросить оба имени как неверные и вспомнить настоящее имя художника, Фрейду никак не удавалось извлечь из своей памяти то, что, казалось бы, должно было всплыть само собой. И только после того, как ему назвали настоящее имя художника, он с некоторой досадой на самого себя, но без каких-либо сомнений признал, что речь идет о Синьорелли.
Для другого человека забывание имени художника и неверное его припоминание, скорее всего, обернулось бы в худшем случае легкой досадой, незначительным переживанием по поводу своей плохой памяти, а в лучшем – признанием недоразумения, на которое не стоит вообще обращать внимание. Но Фрейд отнесся к подобному инциденту со всей серьезностью, усмотрев за неприятным для него забыванием имени художника нечто такое, что заставило его задуматься над теми бессознательными процессами, которые совершались в глубинах его психики.
В своих воспоминаниях Фрейд говорил о том, что с детства обладал феноменальной памятью и мог с легкостью сдавать экзамены по тем учебным дисциплинам, которые не вызывали у него особого интереса. Его знакомство с такими учебными дисциплинами ограничивалось беглым прочтением соответствующих учебников перед экзаменами, что оказывалось для него вполне достаточным, поскольку он был в состоянии воспроизводить перед экзаменаторами целые куски и даже отдельные страницы из прочитанного накануне.
Лишь впоследствии, когда речь заходила об истоках возникновения психоанализа, он мог изредка ссылаться на случаи возможной криптомнезии, так как из-за обилия прочитанной в различные годы жизни литературы не мог вспомнить, что являлось его собственными оригинальными идеями, а что было почерпнуто из философских, естественнонаучных и художественных книг.
Надо полагать, что именно сочетание феноменальной памяти с имевшими место в его жизни случаями забывчивости заставило Фрейда обратить особое внимание на его собственные ошибочные действия. И действительно, посвятив свою исследовательскую и терапевтическую деятельность служению истине, он вряд ли мог обойти стороной те незначительные, но вместе с тем удивительные для него провалы памяти, которые требовали объяснения как с точки зрения самоанализа, так и в плане психоаналитического понимания бессознательного психического.
Не исключено, что само по себе забывание имени художника могло не вызывать у Фрейда повышенного интереса к провалам памяти. Разумеется, обнаружение у самого себя подобного рода промахов дело неприятное, тем более, если всегда полагался на свою феноменальную память. Но в случае с Фрейдом значительную роль сыграло то обстоятельство, что он не просто забыл имя художника, но, обратившись к своей памяти, неожиданно обнаружил тщетность своих попыток, так как ему в голову приходили другие, замещающие имена, а не подлинное имя, которое он в принципе знал, но никак не мог вспомнить.
Подобное неверное припоминание не вписывалось в привычные объяснительные конструкции, апеллирующие к рассеянности, усталости, не сосредоточенности. Напротив, Фрейд прилагал все усилия к тому, чтобы вспомнить имя художника, но его феноменальная память выбрасывала на поверхность сознания совсем другие имена. Вот это как раз и требовало психологического анализа, выходящего за пределы расхожих физиологических объяснений.
В процессе собственного анализа забывания имени художника и неверного его припоминания Фрейд восстановил в своей памяти события, темы разговора и сюжеты, предшествующие данному казусу.
Он ехал с незнакомым, случайным попутчиком в Герцеговину. Во время ни к чему не обязывающего разговора с ним речь зашла о путешествиях по Италии и Фрейд спросил своего попутчика о том, не был ли он в Орвието и не видел ли знаменитые фрески художника… Фрейд хотел назвать имя этого художника, но не смог вспомнить его.
Почему он не помнил это имя? Почему вместо Синьорелли в голове всплывали имена Боттичелли и Больтраффио?
Фрейд восстановил в памяти тему, предшествующую разговору о путешествиях по Италии. Перед этим он беседовал со своим попутчиком о нравах и обычаях турок, живущих в Боснии и Герцеговине. Фрейд хотел рассказать о том, что боснийские турки высоко ценят сексуальное наслаждение и если в случае заболевания оказываются несостоятельными в этом отношении, то впадают в отчаяние и жизнь теряет для них всякую ценность, несмотря на их привычное равнодушие к смерти. Но, не желая касаться в разговоре с незнакомым человеком щекотливой темы о сексуальности и смерти, он воздержался от подобного рассказа.
Одновременно Фрейд отклонил свое внимание от мыслей, которые могли возникнуть у него в связи с этой темой, поскольку несколькими неделями раньше, во время пребывания в Трафуа, узнал о том, что один из его пациентов, страдавший неизлечимой половой болезнью, покончил жизнь самоубийством.
Восстановление в памяти всего того, что предшествовало забыванию имени художника, позволило Фрейду придти к заключению, что это забывание не было случайностью. Имелись вполне определенные мотивы, побудившие его воздержаться от рассказа о нравах боснийских турок и исключить из сознания мысли, связанные с ассоциациями о полученном им известии в Трафуа о самоубийстве одного из его пациентов.
Фрейд хотел забыть о прискорбном случае и вытеснить из сознания полученное им известие о самоубийстве пациента. Однако вместо забывания одного он забыл совершенно другое – имя художника. Нежелание вспомнить одно обернулось неспособностью вспомнить другое.
Пришедшие на память Фрейду замещающие имена Боттичелли и Больтраффио оказались своего рода компромиссом между тем, что он хотел вспомнить, и тем, что забыл. Попытка вытеснения из сознания темы, связанной с сексуальностью и смертью, оказалась таковой, что дала о себе знать в разложении имени Синьорелли на две составные части, включении последней из них (елли) в имя Боттичелли, утрате первой (синьор) и замещении ее путем смещения названий «Герцеговина» и «Босния», а также ассоциацией «Трафуа», в результате чего вместо подлинного имени художника в голове Фрейда возникли имена Боттичелли и Больтраффио.
Осуществленный Фрейдом психологический анализ забывания и неверного припоминания имени художника позволил ему придти к таким выводам, которые легли в основу психоаналитического исследования разнообразных ошибочных действий, являющихся наглядным примером проявления вытесненного бессознательного в жизни человека. Этому исследованию была посвящена его работа «Психопатология обыденной жизни», написанная им в 1901 году и представляет собой примеры и анализ ошибочных действий, рассмотренных с психоаналитических позиций.
Один из этих выводов имел непосредственное отношение к его самоанализу. Так, по поводу собственных случаев забывания и ошибочного воспроизведения имен Фрейд писал:
«Почти каждый раз, как мне случалось наблюдать это явление на самом себе, я имел возможность объяснить его именно указанным образом: как акт, мотивированный вытеснением».
Другой вывод касался общего положения, связанного с забыванием имен. Фрейд сформулировал его в достаточно осторожной форме, говоря о том, что наряду с обыкновенным забыванием собственных имен встречаются и случаи забывания, которые мотивируются вытеснением.
Поделиться книгой: