На излете

— Вы видели этого человека?

— Не знаю, может быть, — он вглядывается в мои глаза. — Вряд ли.

— Перед вами десять свидетелей подтвердили, что это он, — судья поднимает брови к потолку. Они парят над залом, готовые задушить здесь любого.

— Наверное, я его видел. Точно, он был в зеленой куртке с фиолетовым капюшоном. От него пахло паленым спиртом, а в руках был окровавленный топор.

Он меня не видел.

— Вы немного ошиблись, — прокурор пишет в своем листе показания. — На нем была белая майка и шорты, но ответ засчитан.

Меня ведут в камеру по длинному коридору. Сразу за нами идет темнота, выключающая лампы освещения одну за другой. Сзади только она, как будто ничего другого там никогда и не было.

— Тебе здесь понравится, — хлопает по плечу конвоир. На нем зеленая куртка с дурацким капюшоном. Он волочит за собой топор.

Эксперты пришли к выводу, что нас надо лечить. Они не объяснили. Но Смертник улыбался, как будто выиграл в лотерею, и даже подмигнул мне на выходе из зала. Так вышло, что он успел первым надеть халат по прибытию в логово сумасшедших горожан. Он улизнул из цепких объятий ноотропов и вскоре бесследно исчез. Я же был не в состоянии проследить за его действиями. Врачи сразу вкололи мне что-то крепкое.

Я пробираюсь через слои пыли. В условиях плохой видимости я ориентируюсь на смех. Там где смех — там непременно есть что-то сладкое.

Больничные коридоры напоминали поле битвы — замызганные дерьмом стены и какая-то каша на полу. Я хватался за него ногтями, когда меня тащили на очередные уколы. После них я чувствовал, как будто меня вывернули наизнанку.

— Если хочешь, чтобы от тебя отстали — не показывай никаких эмоций, — посоветовал мне местный старожила. — Для них ты симптом, который надо устранить, часть эксперимента.

Я ищу среди больных знакомые лица, но никого не узнаю. За стенами течет жизнь, из которой мы выпали в отдельный мир. Ночь пронизана скрипом старых кроватей. Их обитатели видят решетки в своей голове, в отличие от врачей. Решетки из толстых прутов, сквозь них с трудом пролезает рука. Под моим матрасом спрятана записка. Через что прошел мой предшественник? Я разворачиваю ее в надежде на новые подсказки.

Когда экспериментируешь со своим мозгом — лучше вести дневник. Иначе рискуешь вечно ходить по кругу. А с дневником — есть шанс идти по спирали, постепенно удаляясь от своих плоских взглядов. Никто еще не прыгнул выше нашего плана бытия, или они просто не возвращаются оттуда?

Я смотрю в глаза местной собаке, за темными зрачками сидит моя копия, дергая рубильники. «Я хочу также!» — кричит она мне. Хочет до меня допрыгнуть. Она убита собачьим кайфом, Г-8 — старый проект, давно закрытый.

— Пораскинь мозгами, — отвечаю я ей, вставляя в пасть новый препарат. Он позволит ей стать человеком намного быстрее. Обезьяны отправились на запад, потому что там было много псилоцибина. Теперь все они — люди. Собака просит у меня сигарету. Ей нужно перевести дух в этой бесконечной погоне за правдой.

— Что теперь будет? — спрашивает она.

— Когда ты пересечешь грань, увидишь все моими глазами.

— Как же моя стая?

— Для остальных собак ты умрешь.

Я прыгаю за пределы быта с блокнотом и ручкой, записывая новые рецепты. В каждом — частица моей любви. Они очень разные, потому что у реальности бесконечное количество лиц. Лица на тонком полиэтилене, в который мы уперлись головами, пытаясь заглянуть за. Люди полагают, что фундамент под ногами сделан из твердых материалов, пока их Эго не расщепляется на миллион осколков, существующих вне времени и контекста. Начинаешь видеть психологические конструкты, словно резисторы в электрической цепи.

— Сколько всего этих уровней? — собака уже смотрит на меня сверху вниз.

Возможен эффект обратного скачка, как я это называю — стать овощем на выходе из новой Вселенной. Сойти с ума, потеряв свою ось вращения. Толпы сумасшедших бродят в потемках, позабыв свою историю.

— Никто не знает.

Я буду рисовать новую картину на крошечной таблетке в своей мастерской. Под громкие звуки параллельных миров, разрывающие динамики моей аудиосистемы, я создам новый мир. Мой разум затуманен нейролептиками, а руки — гаечные ключи в руках ретивого слесаря. Мы все на своих местах, исполняем партию в миллионы рук, создавая композицию, пробивающую путь. Куда он ведет?

Я знаю, чего нам не хватало. Того, что испытывает любое животное при попытке шагнуть в неизвестное. Адреналин. Острое чувство страха, как, скажем, при падении из окна. Смертник запер меня здесь, но я выберусь. Пальцы его сестренки станут хлебными крошками, ведущими прямиком ко мне.

Стивия.

Мне трудно дышать. Я вскакиваю с кровати и хватаю ближайшего психа за грудки.

— Кто здесь лежал до меня?!

Я трясу его непослушными руками, проглатывая половину слов. Он беззвучно шевелит губами, заливая слюнями паркет. Мы говорим на одном языке. Я читаю всего одно слово, застрявшее в его горле.

Метафизик.

Сладкий привкус на губах разъедает их в кровь. В поле зрения появляется тень, повторяющая мои движения. Они неточны и не стремительны, как вареный паштет на сковородке. Дверь уже в конце коридора. Полметра отделяют ее от стены. Удар разбудит соседей.

Стивия в опасности. Этот факт помогает бороться с сонливостью и сумбурными мыслями. Я концентрируюсь на темноте, закрыв глаза. Надо нарисовать план и поверить в него. Все случится во время очередного обхода. Я помню. Следы памяти активируют рецепторы. Я использовал трубку от капельницы. Врач был молод и наивен. Помню поток возбуждения. Мысли, звуки и краски растягиваются во времени. Мозги работают по-прежнему медленно. Переключение внимания отстает, работать в таких таймингах непривычно. Теряюсь в мыслях. Я уже не на зассаном матрасе. Я забрал ключи из нагрудного кармана, они точно были там. Системы мозга щелкают в разном ритме, командная работа требует усилий. В таких условиях план из двух пунктов становится инженерной задачей. Я надел его халат, все произошло быстро. Сойду за своего, у Смертника уже получилось их обойти. Врачи, проходящие мимо, оборачиваются, щуря глаза.

Что если Стивия меня ненавидит? Я неправильно ее воспринимал. Она отталкивала меня всякий раз, когда я приближался, и кричала о помощи. В голове проявляется, как на пленочной фотографии, ее образ. Лицо нахмурено, красные огни в зрачках готовы испепелить меня. Холод бежит по спине. Это не может быть правдой, у нас все хорошо. Просто замечательно. Она шептала мое имя и улыбалась. В зрачках просто блуждали блики от уличных фонарей.

Я сел в такси, водитель в потертой кепке охотно отозвался на просьбу давить, что есть силы, на газ. Машина устремилась прочь от всех этих халатов. Теперь у меня есть время обдумать дальнейшие шаги. Ты всегда имеешь дело с моментом, существовало ли что-то до него? Будет ли что-то после? Мы объезжаем другие машины, в каждой сидят сектанты. Водители смотрят в циферблаты на панели приборов, пассажиры уставились в свои наручные часы. На оси времени расположились мириады интерпретаций темной материи, неподвижной и вечной. Мне нужно спешить обратно в город.

Крышка бардачка отстегивается, когда мы пролетаем трещину в асфальте. Внутри лежит телефон.

— Если хочешь двигаться дальше, пора повышать уровень паранойи, — водитель бросает взгляд на телефон в моей руке, — игла для любителей свободы.

На экране отображается входящий вызов. Номер не определен. Я давлю на шершавую кнопку ответа.

— Кто это?

— Это силы Эволюции. Вашим генам отказ… в… про…ении

Связь прерывается, я пытаюсь разобрать слова.

— Что это значит, повторите, я не слышу.

— Вы слишком ничтожны для размножения. Ожидайте своей смерти.

Эволюция кладет трубку.

— Что говорят? — водитель барабанит пальцами по рулю.

Я смотрю на силуэт за его окном. Нас обгоняет мотоцикл с двумя дьявольскими цилиндрами, оглушая все в радиусе пятидесяти метров. На нем сидят двое. Пассажир поворачивается в мою сторону. Я узнаю фигуру, это Стивия. Она сбросила свою загадочную маску. Разум больше не видит во мне живой щит. Температура ее взгляда сравнима с абсолютным нулем. Разум генерирует новые задачи, создание следующих бойцов на службе начинается с бабочек в ее прекрасном животе. Нити тянут Стивию в другую сторону, а мне остается лишь любоваться издалека ее красотой. Она цветет уже не так ярко, но форма черепа прекрасна, как прежде. Как в день нашего знакомства. Она отворачивается, и в машине становится теплее. В ближайшие часы я не смогу думать ни о чем, кроме нее. Она выбрала какого-то мудацкого байкера. Почему?

— Какой странный запах, ему бы мотор проверить, — замечает водитель, втягивая проникающие через приоткрытое окно запахи. Из глушителей мотоцикла идет яркий дым. Я понимаю слишком поздно, что произошло. Нас обошел Квотер Киллер с двухцилиндровым сердцем, извергающим клубы сладкого дыма, полного грез.

— На рельсах бессознательного руль выполняет функцию антистресса, — водитель вдыхает полной грудью. — Вот почему все идет своим чередом, и даже безумные поступки в итоге кажутся спланированными заранее. Пазл бьется, что бы ты ни делал.

Я стараюсь не дышать, но пары перехватывают мышечный контроль, вынуждая ребра расслабиться.

— Держи, — водитель протягивает снятый со шлицов руль, — взгляни сам.

Он заливается скрипучим смехом, Солнце на горизонте освещает его расширяющиеся ноздри. Машину тянет в кювет, мне кажется, что мы падаем с небес под действием силы тяжести. Я смотрю в окно, цветущие поля пролетают мимо под мерный стук колес. В лобовых стеклах Стивия в окружении цветов устремляется навстречу Солнцу. Легкие заполняются, насыщая голову фантомными материями. Это больше не автомобиль… Рельсы под колесами заржавели в ожидании нашего появления. «Прошла целая вечность ради этого момента», — передают они азбукой Морзе. Ржавчина вязко сковывает суставы, пронизывая головной тепловоз, в котором мы сидим. Скрипя рыжими зубами, я ем сахар из тарелки, стоящей на торпеде перед моим креслом. Грузовой дизель рокочет, поедая нефть. Динамики над головой хрипят старые мотивы. Песни о любви, ненависти и самопожертвовании. Руль в моих руках добавляет немного уверенности. На поворотах я поворачиваю его синхронно рельсам.

— Главное не вращать в другую сторону, чтобы не терять надежду на контроль, — советует машинист на соседнем сиденье.

Сахар в тарелке заканчивается. Стивия начинает терять романтичные очертания.

— Вам добавка, — проводница, появившаяся так вовремя, протягивает мне новую порцию.

Вся романтика умещается в ложке сахара.

— Куда мы едем?

— Куда захотите, — она подмигивает заплывшим глазом. Он шипит на меня, осуждая абьюзивное отношение к экипажу.

— Что мы везем?

— Лучше не знать. Вам оттуда ничего не унести без меня.

Проводница уходит. Узкое горлышко всей системы — эффектная блондинка.

— Дух свободы умещается в стенах черепной коробки. Хорошо, что тебя уронили головой в детстве.

Машинист кивает на дробовик в углу тепловоза. Я замечаю его только сейчас. Он ложится в руки знакомым вальсом. Что происходило до песочницы? Я должен взглянуть, что в вагонах моего поезда.

— Вся психология — раздувшийся комплекс, превратившийся в Эго, — бросает машинист мне вслед, когда я покидаю кабину.

Опьяненные коррозией тараканы разбегаются из-под ног. Патроны давно обросли мхом. Проводница бежит по коридору вагона, молотя руками в закрытые двери. Я прохожу мимо открывающихся купе, заглядывая внутрь. Люди в очках расстелили на столах схемы и бьют скрюченными пальцами по своим калькуляторам.

— Вы видели, как она разворачивает конфеты? — спрашивает один из них, хватаясь за изящные чертежи знакомых женских пальцев. — Настоящая находка, я все рассчитал.

— Плюсов много, — отвечает другой, — судя по цвету глаз, сможет прикрыть наши комплексы, сообщите на кухню. Пусть добавят специй.

Я шагаю по коридору, головы выглядывают из стен, провожая меня взглядом. Они тычут в меня руками. Заметив оружие — прячутся обратно. Вагоны гирляндой летят сквозь толщи воздушной пыли. Сколько их здесь? Я перехожу через тамбуры, в которых курят знакомые лица. Девочка с лопаткой держит в руке мою детскую фотографию. Она прожигает в ней отверстия сигаретой. По щекам текут слезы.

— Ты был моим ориентиром, идиот, — она запускает в меня тлеющий окурок щелчком пальцев. Узнаю нотки Стивии в ее голосе.

Вагон-ресторан выделяется яркими расцветками. Стены разрисованы всей палитрой красок. Повара в больших колпаках бегают, хватая сковородки и кастрюли. В эпицентре суматохи поднимается тесто из стальных нитей. Рядом я замечаю Смертника, он хочет что-то добавить в соус. В руке у него флакон.

— Стой, ублюдок, что ты здесь делаешь? — я прорываюсь в его сторону, расталкивая увесистых поваров.

— Наконец-то ты здесь, — он бросает мне хрустальный флакон, — вот главная работа Метафизика.

Я ловлю пузырек. В нем ничего нет, он пустой.

Вера управляет интерпретацией, или интерпретация — верой?

— Успех не в том, чтобы выиграть, а в том, чтобы побороть свою личность. Поставить ее на колени, прислонить пушку к виску и нажать курок. После этого взглянуть в свои глаза и увидеть там что-то большее, чем пустоту. Это и есть ты. Единственная правда, доступная тебе, — Смертник устремляется в следующий вагон, — Метафизик обитает на верхних этажах. Я иду за ним. Догоняй!

Динамик на стене шипит.

— Говорит машинист. Поезд приближается к конечной.

Надо спешить. Я переворачиваю все кастрюли, попадающиеся мне на пути.

— Без нас ты даже с дивана не встанешь, — один из поваров пытается спасти свои кулинарные амбиции, — без эмоций ты ничто, тупая кукла!

Музыканты в соседнем вагоне записывают песню на пленку, я никогда ее не слышал, но строки кажутся до боли знакомыми, как будто я сам их сочинил. В очередном тамбуре я замечаю рычаг стоп-крана. Пора останавливать этот цирк. Рукоятка оказывает сопротивление. С хрустом она опускается вниз. Мне сразу становится легче, ощущаю потоки заветного кислорода. Он борется с ядами, проникая в кровь. Еще не все потеряно. Поезд начинает интенсивно тормозить, вздымая железные облака стружки. Он останавливается недалеко от станции, это городской вокзал. Значит, мы все-таки добрались до города. Я спрыгиваю из вагона на железнодорожную насыпь. На горизонте Смертник движется в сторону единственного высокого здания, уходящего далеко в небо. Бетонный клык, торчащий из города.

Я иду к нему вдоль городских улиц, постепенно приходя в себя. Порывшись в карманах, я понимаю, что меня обчистили. Чертовы байкеры. На уличных фонарях развешаны листовки с моим лицом. Пешеходы на мгновение задерживают взгляд, когда я прохожу мимо, а затем старательно отворачиваются.

— Чего вылупились?! — кричу я им. — Это не я!

За мной движется уже небольшая толпа к тому моменту, когда я добираюсь до многоэтажки. Кнопка лифта в подъезде подплавлена зажигалкой. Я захожу внутрь кабинки. Приказная панель исписана маркерами. Рядом с кнопкой двадцать седьмого этажа нацарапано «Метафизик». Лифт устремляется вверх с таким усердием, что трудно сохранять вертикальное положение. Вывалившись на лестничную площадку, я вглядываюсь в номера квартир и быстро обнаруживаю нужную дверь. Из под порога одной из них сочится сладкий дым, как будто кто-то поджег сахарную вату. Дверь заперта, придется ломать. Взяв разбег, я устремляюсь в закрытую квартиру…

Дверь обрушивается, достигнув стены в конце коридора. Рядом с ней я замечаю бледную фигуру. Черные зрачки на белой простыне. Слюна тянется к полу. Бессмысленный взгляд смотрит прямо перед собой, в руках сжато подобие винтовки.

Метафизик?

Я кричу, чтобы он опустил оружие. Он не реагирует. Размышлять нет времени. Курок запускает в его сторону заряд дроби… Зеркало разлетается миллионом осколков. В каждом я узнаю фрагмент своего отражения.

Пробираясь через осколки, я выхожу в тускло освещенную комнату. Смертник сидит на подоконнике, облокотившись на стекло, и сверлит меня взглядом. Через открытую дверь балкона тянет свежим воздухом.

— Где он? — я навожу ружье на него, как будто это поможет узнать правду.

— А классно нас штормило в том фургоне, да? Меня только сейчас отпускает. Что мы успели натворить?

Я помню, как заливал дюжину литров топлива в бензобак. Отлипни от канистры с бензином — и все прояснится. Так устроена жизнь, и за каждым твоим шагом скрывается безумный Бог, запускающий новые волны атомов в бой. Смертник показывает на дверь балкона. Палец изъеден кислотой.

— Просто ответь на вопрос, — я прислоняю оружие к его голове.

— Не стоит так со своим врачом, приятель. Я первый надел халат, помнишь?

Я надавливаю на его череп.

— Где он, черт возьми?

— Полиция будет здесь с минуты на минуту. Он выбрал свободу. Взял свой дневник и отправился вниз.

Я выхожу на балкон, прохладный бриз обдает раскаленные волосы. Внизу рядами стоят автомобили. Галька на песчаном пляже. Так высоко я никогда еще не был. Кубометры воздуха накатывают волнами. Я вглядываюсь вниз, обхватив ветхие перила свободной рукой. Кожа на ней болит, пропитываясь коррозией. Внизу никого нет. Мимо меня пролетают исписанные страницы, ветер уносит их прочь. Я вытягиваю руку и хватаю один из листов.