Некто или нечто?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Создавая свою «Систему природы», Карл Линней внес в нее и мельчайшие организмы, простым глазом неразличимые. Но великий шведский натуралист не решился отвести им такое же место, какое отводил всем другим созданиям. Зверей, птиц, рыб, пресмыкающихся, многоклеточные растения он терпеливо сортировал по отделам, классам, порядкам, родам, видам. И давал латинские двойные названия: родовые и видовые. Мельчайшие же организмы, видимые лишь в микроскоп, Линней окрестил одним общим названием Chaos («хаос»), да еще и предостерег:

— Грешно даже изучать их, так как творец, создавая невидимок, имел в виду сохранить этот мир в тайне от человеческого познания.

Линнеевская классификация живого мира принята всей мировой наукой. Ни один естествоиспытатель не может без нее обойтись, как не обходится ни один математик без алгебраических символов. Но мир «хаоса» в «Системе» Линнея давно упорядочен. Подобно всем другим организмам, микроскопические создания разделены на классы, роды, виды и получили двойные латинские названия. Среди них выявлены многочисленные друзья и столь же многочисленные враги человека.

Линней, живший в XVIII веке, не ведал, как и все его современники, что человек пользовался услугами микроорганизмов с незапамятных времен. В Древнем Египте, за три тысячи лет до нашей эры, умели приготовлять вина и силос, что немыслимо без участия бактерий и дрожжей.

В XVII веке голландский суконщик Антони ван Левенгук открыл бактерии, разглядев их при помощи оптической линзы в капле пива. Разглядел, назвал «зверьками», зарисовал, описал и отправил свой труд в Лондон, в Королевское общество. Но понять назначение «зверьков» Левенгук не мог — шел семнадцатый век, наука о живом была в зачатке.

В XIX веке наука, вопреки предостережениям Линнея, вторглась в мир «хаоса». Наступила эра «охотников за микробами». Нередко рискуя жизнью, прививая себе опаснейшие болезни, вызываемые микробами, биологи и врачи понемногу раскрывали тайны мира невидимок. Родилась новая наука — микробиология. Ее зачинали француз Луи Пастер и немец Роберт Кох.

Пастер, изучая «болезни» вина и пива, обнаружил, что порча этих напитков вызывается бактериями — не теми, что участвуют в нормальном процессе брожения, а посторонними, которые попадают извне. Не вызываются ли микробами заразные болезни человека и животных? — предположил Пастер. Догадка подтвердилась, когда Пастер стал изучать болезни шелковичных червей, а затем сибирскую язву и куриную холеру.

Роберт Кох открыл возбудителей холеры и туберкулеза, окончательно установив, что виновники заразных болезней — микробы. К концу прошлого века были найдены и изучены возбудители дифтерии, брюшного тифа, столбняка, менингита, чумы, дизентерии. С некоторыми из микробов наука стала бороться, пустив в ход предохранительные прививки и сыворотки.

Пастер говорил, что бесконечно малые существа играют в жизни планеты бесконечно большую роль. Наука накапливала все больше и больше фактов, подтверждающих эту мысль. Стало очевидно, что жизнь на нашей планете попросту не могла бы существовать без участия микромира. Микроорганизмы населяют толщу земли, воды, воздух, даже ледники, вечные снега и горячие гейзеры; мельчайшие создания переносят длительное высушивание, высокое давление и выживают даже в вакууме, то есть в пустоте, без воздуха. Есть микробы, способные жить в сильных ядах, таких как соли цианистой кислоты, например. Микроорганизмы найдены даже в атомном реакторе. Они переносят такое облучение, которое превышает смертельную для человека дозу в две тысячи раз. И уже совсем хорошо чувствуют себя некоторые бактерии в керосине. Пришлось даже изобрести специальные добавки, очищающие керосин от бактерий.

Попав в благоприятную среду, они начинают размножаться с фантастической быстротой, удваиваясь в числе каждые 20 минут. Еще Левенгук, исследовав с помощью своих линз слизь, залегающую между зубами, изумленно писал: «Во всем Соединенном Королевстве (так называли тогда Голландию. — М. И.) не наберется столько жителей, сколько находится живых зверьков в моем собственном рту».

В одном грамме унавоженной почвы живет 2–3 миллиарда бактерий. Исчезни вдруг бактерии — и без них перестанут разлагаться останки животных и растений. Цепь, связывающая воедино все живое на планете, окажется разорванной, нарушится великий круговорот веществ.

Бактерии не только разлагают отмершие организмы, они заняты созиданием. Так как микроорганизмы необычайно быстро растут и размножаются, то и накопление питательных веществ в их клетках идет столь же быстро. Например, в теле быка, весящего 500 килограммов, за сутки образуется полкилограмма белка. Это при том, что бык находится на хорошем пастбище. Ну, а если взять 500 килограммов микроорганизмов, то они за сутки могут дать 1250 килограммов белкового вещества, то есть в две с половиною тысячи раз больше, чем животное. Белок, вырабатываемый микроорганическими существами, содержит не только все аминокислоты, но и витамины. Некоторые бактерии способны добывать белок из таких непригодных в пищу веществ, как нефтяные продукты.

Думаете, микроорганизмы способны производить только лишь пищевые продукты? В районе Кривого Рога на Украине залегают известные всему миру месторождения железных руд. Такие же руды разрабатываются в США близ Великих озер. Произошли криворожские и североамериканские руды вот как. На протяжении миллиардов лет в этих местах скапливались погибшие микроорганизмы. Их оболочки содержали нерастворимый гидрат окиси железа и постепенно превращались в железняк. Микроорганизмы, создавшие гигантские запасы сырья для металлургии, получили название железобактерий. Этих бактерий особенно много было на нашей планете приблизительно два миллиарда лет назад.

В самое последнее время ученые, исследующие жизнь океана, открыли поразительные вещи. В иле, извлеченном с океанского дна вблизи Багамских островов, отыскались бактерии, занятые — чем бы вы думали? — производством тяжелой воды! Тяжелую воду употребляют для получения атомной энергии. Ученые научились добывать ее искусственно всего лишь тридцать лет назад. Но это производство стоит очень дорого. А бактерии справляются с таким сложным и тонким делом запросто. В океане содержится много миллионов тонн тяжелой воды. Возможно, что вся она сотворена бактериями?

И еще. На океанском дне обнаружены небольшие клубеньки, вроде картофелин. Назвали их ферромарганцевыми конкрециями — они состоят главным образом из железомарганцевой руды. Конкрециями устланы громадные площади океанского дна. Это — сотни миллиардов тонн превосходной руды, в которой остро нуждается мировая металлургия. Но как же сформировались железорудные картофелины? Предполагают, что они тоже сотворены бактериями.

Наука, вторгшись в мир «хаоса», избавила человечество от некоторых заразных болезней, вызываемых микробами. Чума и холера не угрожают теперь странам и целым континентам. В Советском Союзе почти начисто ликвидирована малярия. Наука пошла и дальше, принудив многие виды микроорганизмов работать на людей. Антибиотики, гормоны, жиры, аминокислоты… Миллиарды живых микроскопических фабрик заняты производством этих важнейших для человечества веществ.

Микроорганизмы (к ним относятся бактерии, лучистые грибки, дрожжи, плесени, одноклеточные водоросли, простейшие), как мы уже видели, размножаются непостижимо быстро. Вот почему ныне, когда человек готовится к полетам на Луну, ученые озабочены тем, чтобы земляне не занесли в космос наши микроорганизмы. Размножившись, земные микробы могут изменить, исказить картину природы на других небесных телах. Все перепутается.,

Человек, соприкоснувшись с миром линнеевского «хаоса», попадает в страну невыдуманных чудес, действующих на воображение, быть может, сильнее любой сказки. Полчища невидимых убийц, поражающих кровеносную систему и нервные ткани… Армия подобных же невидимок, но уже не разрушителей, а работяг, созидающих пищу, лекарства, руду… Кажется, будто микробы стоят особняком среди других живых созданий, что в мире «хаоса» — свои законы. Но это не так. Человек, обезьяна, дерево, микроб состоят из одних и тех же главных элементов; растут, размножаются, стареют и умирают, подчиняясь одним и тем же биохимическим законам.

Человек, обезьяна, дерево, микроб — все живое на нашей планете— имеют клеточное строение. Разница лишь в том, что человеческое тело состоит из многих десятков миллиардов клеток, а микроб — из одной-единственной клетки. Отдельную клетку нашего тела мы можем рассматривать как своего рода микроорганизм. И тут и там мы найдем ядро и протоплазму, заключенные в оболочку. И клетка нашего тела, и микроб, достигнув определенного размера, делятся, образуя две новые абсолютно одинаковые особи.

Есть ли жизнь за гранью линнеевского «хаоса»? Сто лет назад ученым казалось, что микробы составляют, если можно так выразиться, нижний предел жизни, что дальше идут молекулы, атомы, интересующие физиков и химиков. Но после скромных опытов Дмитрия Ивановского с табачным соком за миром «хаоса» открылся еще один невидимый мир, мир сверхмалых созданий, которые нельзя разглядеть даже в микроскоп. И в науке возник спор — живые они или неживые?

Испокон веков сверхмалые создания, подобно микробам, переносчикам заразных болезней, приносили человеку большие беды.

Еще за сто лет до Ивановского в единоборство с этим врагом вступил английский врач Эдуард Дженнер. И хотя Дженнер не мог видеть соперника, не представлял, каков он — врач одержал полную победу, обессмертившую его имя.

Дженнер одолел возбудителя оспы, разгуливавшего по свету без помех тысячи лет. В египетском папирусе Аменофиса I, составленном 5700 лет назад, уже упоминается эта страшная болезнь — оспа. Говорится о ней и в библии, где она именуется «зловредной черной оспой». Полагают, что объявилась она впервые в Эфиопии, а затем проникла в Египет, Аравию, Среднюю Азию, Индию. Один английский археолог, исследуя древнеегипетские гробницы, нашел мумию человека. На коже мумии сохранились следы оспин.

Никому неведомый, невидимый возбудитель оспы неизменно сопровождал армии завоевателей; проникал в осажденные города и крепости; укрывался в тряпье переселенцев, спасавшихся от голода и вражеских набегов; переплывал океаны в трюмах кораблей; перебирался через необъятные пустыни с купеческими караванами, гнездясь в коврах и шелковых тканях.

Около двух тысяч лет назад он проник в ряды римских воинов. В 165 году легионы Рима осадили парфянскую крепость на реке Евфрат. Осада длилась долго, пока римляне не догадались подвезти стенобитные орудия и камнеметы. Крепость пала. Как водится, римляне сожгли город и перебили всех его защитников. Но еще во время осады легионеров стала поражать странная болезнь. Жар, понос, рвота… Затем человек покрывался гнойной зудящей сыпью и быстро погибал. То была черная азиатская оспа. Легионеры назвали ее по-своему: «роса смерти». Римский военачальник поспешил увести свои поредевшие легионы прочь от Евфрата. Но «роса смерти» шла следом и вместе с остатками легионов достигла Рима, где стала уносить в могилу до двух тысяч человек ежедневно.

Арабы, вторгшись в VIII веке в Испанию, принесли оспу на Пиренейский полуостров. Пройдет восемь столетий, и испанцы, переплыв Атлантический океан, занесут оспу на остров Сан-Доминго, затем в Мексику и в Перу. Около трех с половиною миллионов инков погибнет от нее. Она уничтожит целиком некоторые индейские племена в Северной Америке…

И пошла, и пошла гулять по всему свету «роса смерти»… В Россию оспа пришла, по-видимому, и с Запада — из Греции, и с Востока — из Китая. В 1427 году, как отмечает летопись, «мор бысть велик во всех градех русских по всем землям и мерли прыщем». В следующем столетии, в 1553 году, жертвой оспы стал Новгород: «Той же осени бысть в Великом Новгороде мор, начата явитися на человецех вред яко прыщ и бысть поветрие немало».

Никто и нигде не мог от нее укрыться. Она настигала королей и королев в глубине дворцовых покоев, князей, укрывшихся в замках, опоясанных толстыми стенами, рвами, наполненными водой. Она не щадила ни епископов, ни ученых алхимиков, ни пьяных гуляк. Римский император Марк Аврелий, французские короли Людовик XIV и Людовик XV, королева Англии Анна, кайзер Иосиф I, малолетний русский император Петр II — все эти коронованные особы погибли от оспы.

Не зная причины болезни, люди давно заметили важную ее особенность: дважды оспой не болеют. Знаменитый бельгийский врач и натуралист Ван-Гельмонт, живший на рубеже XVI и XVII веков, писал: «Оспа происходит от яда и несет с собой заразу. Никто не может описать его свойств, так как он не имеет имени, а только последствия. Однажды испытав действие яда, человек не болеет им». Да, человек, перенесший «хорошую» оспу, то есть легкую форму болезни, мог считать себя в безопасности при любой эпидемии. А раз так, то нельзя ли, заразив себя умышленно, переболеть легкой формой, и делу конец? И начались прививки. У разных народов они назывались по-разному. Латинское название подобных прививок, теперь уже не применяемых, — вариоляция, от «вариола» — оспа.

В Китае вариоляция известна была еще в VI веке. Детям закладывали в нос струпья, взятые у больного легкой формой оспы. В Индии и Аравии оспенную жидкость втирали в кожу. На Руси в средние века оспенные струпья привязывали к телу и при этом советовали есть побольше меда, чтобы оспа скорее принялась. В Европе в начале XVIII века вариоляцию упростили: скальпелем, смоченным в оспенном гное, делали надрезы на коже. Именно таким способом привита была в 1768 году оспа Екатерине Второй и ее наследнику Павлу.

При любом способе вариоляция оставалась опасной. Не было ни- какой гарантии, что привитый, несмотря на все предосторожности, не заболеет тяжелой смертельной формой оспы.

Эдуард Дженнер умел делать вариоляцию. Но он понимал всю опасность этой операции и много думал над тем, как найти выход. В те времена, во второй половине XVIII века, оспой болели в Англии не только люди, но и коровы. На вымени у коров появлялись черные пузырьки, они превращались потом в язвы.

Хотя коровы болели не человечьей, а своей, коровьей оспой, доильщицы часто заражались от них. Руки у женщин покрывались язвочками, которые, впрочем, после свинцовых или купоросных примочек быстро исчезали. Иного вреда коровья оспа доильщицам не причиняла. Зато польза от нее была огромная!..

Однажды к Дженнеру пришла по поводу какого-то недомогания крестьянка. Выслушав ее и прописав лекарство, Дженнер спросил, не хочет ли она сделать себе оспопрививание — вокруг много больных, легко заразиться.

— А я не боюсь, — ответила крестьянка и протянула ему руки, покрытые мелкими язвочками, — видите, у меня коровья оспа.

— Ну и что?

— Как что? Вы разве не знаете, что после коровьей оспы человеческой не болеют?

— Вы уверены в этом?

— Да спросите хоть кого в нашей деревне!

Дженнер стал наблюдать. Много лет подряд он вел записи. Из них явствовало, что крестьянка, показывавшая ему свои руки, права — не было случая, чтобы кто-либо, переболев коровьей оспой, заразился впоследствии человеческой.

Наконец, — это было в мае 1796 года, — Эдуард Дженнер решился привить человеку коровью оспу. В присутствии нескольких врачей и других наблюдателей он взял несколько капель лимфатической жидкости из руки доильщицы Сары Нельме, заболевшей коровьей оспой. Затем он ввел эту жидкость восьмилетнему Джеймсу Фиппсу, сделав скальпелем на плече мальчика надрезы. На седьмой день после прививки Джеймс пожаловался, что у него болит под мышкой; его стало немного лихорадить, слегка повысилась температура, болела голова. На другой день все прошло, Джеймс стал здоров и весел.

А Дженнер готовился к следующей, самой ответственной, самой опасной операции. Чтобы доказать, что прививка действительна, надо привить Джеймсу Фиппсу уже не коровью, а настоящую, человеческую оспу. Если мальчик не заболеет… Если не заболеет?.. Ведь это первый опыт. И подопытным существом служит не крыса, не кролик, а человек. На карту ставится жизнь мальчика, жизнь самого Дженнера (его могут растерзать, в случае неудачи, еще до суда) и, главное, самая идея спасения человечества от болезни, которая производит не меньшие опустошения, нежели чума.

Дженнер слишком долго готовился к этому решающему опыту, чтобы отступать. И еще он вспоминал, как в детстве перенес тяжелую форму оспы. Он выжил чудом. Ему было тогда восемь лет, столько же, сколько сейчас Джеймсу Фиппсу.

И вот — это было 1 июля того же 1796 года — Дженнер взял гной из язвы человека, больного натуральной оспой, и ввел его в надрезы на плече Джеймса Фиппса. На месте надреза появилась краснота. Дженнер не отходил от мальчика ни днем, ни ночью. Но Джеймс спал спокойно и только иногда во сне порывался расчесать место прививки. Мальчик не заболел. Краснота исчезла, на плече ребенка остался лишь шрам.

Дженнер продолжал изучать оспу и делал прививки всем желающим. Он навещал семейство Фиппсов. Рослый крепкий Джеймс вел доктора в сад и показывал ему розы, за которыми любил ухаживать. Много лет спустя, когда Джеймсу было уже около тридцати, Дженнер подарил ему дом…

Дженнера называют благодетелем человечества. Его метод вакцинации (от латинского «вакка» — корова) применяют и сейчас во всем мире. Ему воздвигнуты памятники в Лондоне и в Булони. А что творилось после первых прививок, сделанных Дженнером!

Ученый муж из Лондона:

— Ах, этот вульгарный сельский лекарь с его коровьими прививками? Сомнительно, очень сомнительно. Во всяком случае, тут нет ничего от науки, и его статью нельзя печатать. Нет, нет…

Лавочник:

— Дженнер настоящий безбожник, хоть он и сын священника. В прежние времена за этакое богохульство поджарили бы пятки на костре. Надо же так придумать — вводить человеку скотское начало! Тьфу…

Дамы в гостиной:

— Ужасно, ужасно… Мне сказал один знающий человек, что у несчастного мальчика Фиппсов вырастут рога…

— Да, да, я слыхала, что у всех, кому делают эти чудовищные прививки, лица постепенно становятся коровьими.

— И не только. Я знаю наверно, что дочь одной почтенной леди, после того как ей привили эту скотскую болезнь, эту коровью оспу, обросла шерстью и стала мычать. У многих детей, которым сделали коровизацию, уже выросли рога, и дети бегают на четвереньках…

Все же пришла слава к Эдуарду Дженнеру еще при жизни. В его честь в Лондоне выбили Большую золотую медаль. Английский парламент выдал ему две денежные награды — в 10 и 20 тысяч фунтов стерлингов. Русская императрица, жена Александра I подарила ему перстень с крупным бриллиантом. Первого русского мальчика, Антона Петрова, которому привили по методу Дженнера коровью оспу, нарекли Вакциновым. И даже Наполеон I, ненавидевший Англию, упорно воевавший с ней, чтил Дженнера. Однажды Наполеона попросили освободить английского пленного. Наполеон отказал. Тогда ему сказали, что за пленного просил Эдуард Дженнер.

— Ну, Дженнеру я ни в чем не могу отказать, — развел руками Наполеон и подписал приказ об освобождении пленного.

В своей армии Наполеон ввел прививки оспы по методу Дженнера.

В 1811 году Норвегия первой приняла закон об обязательных прививках оспы. Следом за Норвегией такой же закон приняла Швеция (1816 год). В самой Англии прививка оспы стала обязательной лишь в 1853 году, спустя 30 лет после смерти Дженнера.

В России до Великой Октябрьской революции от оспы умирало ежегодно множество людей. Эпидемии возникали то в одной, то в другой губернии, распространяясь без препятствий, так как царские власти не считали нужным вводить обязательные прививки. И лишь 10 апреля 1919 года за подписью В. И. Ленина был издан декрет Совета Народных Комиссаров «Об обязательном оспопрививании». С того времени оспа пошла на убыль, а ныне вовсе покинула нашу страну.

Не следует думать, что все человечество начисто избавлено от оспы. По статистике, которая ведется Всемирной организацией здравоохранения, за шесть лет, с 1953 по 1959 год, оспой болело во всех странах мира больше восьмисот тысяч человек. Чаще всего она поражает людей в странах Азии, особенно в Индии — здесь прививки не обязательны. Многие уклоняются от прививок из-за всяческих суеверий и религиозных предрассудков.

Советский Союз посылает сотни миллионов доз вакцины в те страны, где оспа еще бесчинствует. Чтобы избавить человечество от оспы начисто, нужно всем жителям планеты сделать по три прививки. Надо надеяться, что науке удастся преодолеть предрассудки и оспа исчезнет.

Кто же все-таки вызывает оспу? Даже через сто лет после первых дженнеровских прививок наука не могла еще дать ответа на этот вопрос. Как ни изощрялись биологи и врачи, они не могли обнаружить в гное, взятом из оспенных язвочек (пустул), никаких микроорганизмов. На всех стадиях развития болезни содержимое пустул оказывалось стерильным, лишенным каких бы то ни было возбудителей, видимых в микроскоп.

Виновника удалось выследить лишь в двадцатом столетии. Он принадлежал к тому же племени, что и возбудитель табачной мозаики, доставившей столько хлопот Дмитрию Ивановскому. Оба — из мира сверхмалых созданий, мира, лежащего за пределами линнеевского «хаоса».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Глава третья

Ивановский

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В феврале 1892 года он появился на трибуне конференц-зала Российской Академии наук. Председательствующий на ученом заседании объявил:

— О мозаичной болезни табака. Сообщение кандидата наук господина Ивановского.

Текст сообщения был самый обыденный, выдержанный в бесстрастном академическом тоне:

— Два года назад я совместно с Половцевым описал одну весьма распространенную болезнь табака, которую мы назвали оспой и причины которой мы тогда обсудили. При этом мы высказали предположение, что описанная Адольфом Майером в Голландии мозаичная болезнь табака распадается собственно на две совершенно различные болезни, из которых одна (по Майеру — вторая фаза мозаичной болезни) является изучаемой нами оспой. Майер спутал оспу с мозаичной болезнью, вероятно, не предполагая, что на одном листе могут быть две болезни. Больное ослабленное растение, видимо, легче заболевает новой болезнью, и ничего удивительного нет в том, что на листья, пораженные мозаикой, могла напасть и оспа. Между тем, разграничить эти болезни необходимо, так как они имеют совершенно различную природу.

Дальше Ивановский подтвердил три вывода из четырех, сделанных Майером: сок растений, страдающих мозаичной болезнью, заразен; сок больного табака утрачивает свои заразные свойства при нагревании до температуры, близкой к точке кипения; болезнь следует приписать «заражению посредством бактерий». Четвертый вывод, к которому пришел Майер, — будто сок больных мозаикой листьев, профильтрованный через двойной слой фильтровальной бумаги, теряет свои заразные свойства, — этот четвертый вывод Ивановский решительно оспаривал:

— Я же, однако, нашел, что сок больных мозаикой листьев сохраняет свои заразные свойства даже после фильтрования через свечу Шамберлена.

Именно в этой фразе, которая цитируется ныне во всем мире в сотнях научных работ, заключена сущность открытия Дмитрия Ивановского… Это ново, это неожиданно для того времени.

Но ученое собрание, перед которым Ивановский лихорадочно собирает на трибуне свои листочки, кажется, не очень потрясено. Зал безмолвствует.

Сообщение «О мозаичной болезни табака» (доложено 12 февраля 1892 года) было опубликовано на немецком языке в «Известиях Академии наук» тогда же. На русском языке оно впервые увидело свет спустя 61 год, в сборнике избранных произведений Ивановского. Правда, в том же 1892 году статья Ивановского, более пространная, чем его сообщение в Академии наук, была напечатана в петербургском журнале «Сельское хозяйство и лесоводство», а вскоре вышла и отдельной брошюрой. Так что не только ученые, но и вообще русская интеллигенция, интересующаяся прогрессом науки, могла познакомиться с открытием сразу же, по свежим следам.

Тем не менее, открытие Ивановского не вызывало довольно долго почти никакого отклика. И происходило это не потому, что его замалчивали, не по чьему-либо равнодушию к новшествам. Дело все в том, что новшество явилось на свет раньше времени, если вообще дозволено так говорить о научных открытиях. Тогдашний уровень науки не позволял осмыслить в полной мере происшедшее. Никому, в том числе на первых порах и Ивановскому, и в голову не приходило, что опыты по фильтрации табачного сока влекут за собой познание человеком целого мира неведомых дотоле созданий. Сам первооткрыватель был, видимо, в некоторой растерянности. Он предполагал вначале, что табачную мозаику вызывает малая бактерия, настолько малая, что она проходит через фарфоровый фильтр. Как позднее стало известно, такие сверхмалые фильтрующиеся бактерии действительно существуют. Но не они вызывают мозаичную болезнь табака.

Умаляет ли заслуги Ивановского перед мировой наукой тот факт, что он сам не нашел правильного истолкования своего открытия? Нет. Для науки сами факты важнее их истолкования. Не такая уж это редкость, что научное открытие находит верное объяснение спустя много лет после того, как оно совершено. Ивановский твердо установил то, чего никто не подозревал в ту эпоху: самый совершенный фильтр пропускает через поры какое-то болезнетворное заразное начало.

Что же дальше? Жизнь идет своим чередом, Ивановскому уже скоро тридцать, а он по-прежнему исполняет обязанности лаборанта. Все кругом говорят, что надо поскорее защитить магистерскую диссертацию и тогда он получит право читать лекции в университете.

И вот через три года после своего выступления перед собранием Академии наук он успешно защитил магистерскую. Тема? Нет, не болезни табака, не мозаика, а «Исследования над спиртовым брожением». Что же, он решил забросить дело, начатое им в Никитском саду? Нет, все сложнее. Ивановский считал, хотя это было не так, что опыты с табаком дали слишком неопределенные результаты. Еще на собрании в Академии наук он говорил, что «встретил большие трудности». Он понимал, что здесь потребуется многолетняя работа, И он обратился к конкретной теме, которая относилась к его специальности (физиология растений). Тут он мог добиться, и действительно добился, конкретных результатов.

Став магистром, Ивановский был допущен к чтению лекций в университете. В это время Андрей Сергеевич Фаминцын ушел из университета и передал Ивановскому свой курс анатомии и физиологии растений.

К тому времени Ивановский успел жениться. Жена, Е. И. Родионова, была дочерью политического ссыльного. Вскоре появился на свет и сын. Служебное положение Ивановского между тем по-прежнему оставалось шатким, неопределенным. Фактически он читал профессорский курс. Формально же числился приват-доцентом с очень небольшим окладом. Чтобы стать профессором и получить заведование кафедрой в столичном университете, надо было непременно защитить докторскую диссертацию. В виде исключения можно было доверить кафедру и магистру, приват-доценту, но с условием, что он защитит в течение пяти лет докторскую. А нет — он должен уступить место другому, имеющему ученое звание доктора.

Ивановский выбрал тему для докторской диссертации: мозаичная болезнь табака.

А тут начались у него нелады с профессором Гоби, заведовавшим кафедрой университета. Христофор Яковлевич Гоби, один из учителей Ивановского, был весьма и весьма знающим ботаником. Но читал он свой курс до того нудно, что студенты ходили на его лекции «по наряду», по очереди, только бы аудитория не пустовала совсем. Какой-то острослов сложил даже поговорку: «От Невы до Оби нет скучнее Гоби»,

Гоби не жаловал Ивановского, видимо, еще тогда, когда тот был студентом. Возможно, что сухого желчного профессора раздражали независимость и молчаливое упорство этого молодого человека. А когда Ивановский заявился на факультет в качестве приват-доцента и когда на его лекции, которые он готовил весьма тщательно, стали ходить не «по наряду», а по доброй воле, — тут уже профессорское неодобрение перешло в неприязнь. Мелкие придирки кого хочешь выведут из себя. Но Ивановский терпел.

В такой сложной обстановке он начал работу над докторской диссертацией. Почему он вновь вернулся к теме, которую оставил, казалось, навсегда?

Ведь всесильный чиновник, признающий не талант, а звание, вновь подхлестывал его: «Хочешь нормально жить и работать, хочешь избавиться от унизительных придирок Гоби — защити поскорее докторскую».