Агата

Подняв с пола коробку, я понесла её к мусоропроводу. Нехорошо огорчать экологических активистов, превращая подъезд в ещё одну свалку. Однако я всё же не сдержала любопытства и, прежде чем выкинуть следом и записку, прочитала её. «Забирай свой ключ, мне от тебя ничего не надо. Нут у меня больше матери». Вот и вся дочерняя любовь! Неудивительно, что эта Семёнова так разозлилась!

Выполнив свой долг перед экологией, я стала спускаться вниз. Когда я уже достигла уровня второго этажа, то услышала звук раскрывающихся дверей лифта и голоса — достаточно знакомые, чтобы тут же остановиться, как вкопанная. Осторожно выглянув в лестничный пролёт, я поняла, что не ошиблась — внизу стояли те самые участковый и военком.

— Или этот Гришин нам фуфло толкает, или Семёновой что-то там показалось.

— Может, ещё раз обыскать квартиру?

— Да мы её и так уже всю перерыли. Ни Андреева, ни ещё каких призывных мужиков. И соседи толком сказать ничего не могут: кто у этого Гришина бывал, кто не бывал! Всем всё пофиг! Давай ещё этого спросим.

«Этот», о чьём появлении возвестил сигнал домофона, выглядел, мягко говоря, не брависсимо. Одежда его была грязной, очевидно, не стиранной со времён царя Гороха. Борода и волосы спутанные, засаленные. За километр от него несло дешёвым пойлом. При каждом шаге он то и дело норовил завалиться и с трудом балансировал, чтобы не потерять равновесие. По всему видно, с алкоголем этот человек был давно на «ты», притом настолько прочно, что неделями забывал помыться и побриться. Жесть! От мысли, что ещё не так давно я сама была ничуть не лучше, хотелось просто завыть волком.

Участковый тем временем потребовал у пьяного мужика документы. Тот, пошатываясь, вытащил из сумки паспорт, который, даже сверху мне было видно, был едва ли в лучшем состоянии, нежели его владелец.

— Старостин Михаил Владимирович, — прочитал участковый. — Квартира двадцать два.

Затем, вернув паспорт, продолжал:

— Скажите, гражданин Старостин, а Вы видели в квартире гражданина Гришина посторонних мужчин?

— Кого-кого?

— Соседа своего. Из квартиры номер тридцать.

— Ваньки, что ли? А хрен его знает? Я у него не бываю.

— Может, видели, как кто-то входил или выходил! — военкома, очевидно, такой ответ не удовлетворил. — Соседка Ваша, Семёнова Мария Васильевна, сообщила, что этот Гришин прячет у себя преступника, который уклоняется от своего патриотического долга. Укрывательство преступника — это соучастие в преступлении.

— Вы эту Васильевну побольше слушайте! — проговорил пьяный мужик заплетающимся языком. — Она давно с головой не дружит. А про Ваньку ещё и не такого наговорит.

— То есть, Вы утверждаете, что никого из гостей у своего соседа не видели и ничего подозрительного не замечали? — участковый снова взял инициативу в свои руки.

— Вообще не видел. Кто к нему когда заходит, без понятия.

Когда, наконец, за моими вчерашними знакомыми закрылась дверь подъезда, я тихонько спустилась вниз. Тот, кого назвали гражданином Старостиным, держась за перила, усиленно пытался подняться на площадку к лифту. Совсем как когда-то я сама.

— Давайте, помогу.

Я взяла его под одну руку. Другой он продолжал держаться за перила.

Так не спеша мы поднялись на площадку. Мой спутник с трудом держался на ногах и едва ли был в состоянии даже вызвать лифт, поэтому я нажала на кнопку. Когда двери раскрылись, я буквально втащила его вовнутрь, и мы поехали на его этаж.

Оказавшись у двери своей квартиры, Михаил принялся искать ключи. В замок он попадал с трудом, поэтому я помогла ему открыть дверь, после чего он буквально ввалился в коридор. Лицо его при этом было почти зелёным. Я без слов поняла, что если мы сейчас же не дойдём до туалета, вся прихожая будет в блевотине.

— Где у Вас сортир?

— Вот там, — он указал рукой на дверь справа.

Доставив Михаила до пункта назначения, я закрыла за ним дверь и невольно осмотрелась. Квартира выглядела не лучше, чем её хозяин. Толстый слой грязи, пыли, разбросанные хаотично вещи — всё это явно говорило о том, что уборки эта холостяцкая берлога не знала уже давным-давно. Невольно мне вспомнилось, как я сама потом приводила в порядок своё жилище. Умаялась тогда просто жуть! Но смотреть на всё это в трезвости я не могла.

Вскоре дверь туалета открылась, и оттуда вышел Михаил.

— Как Вам? Уже лучше? — осведомилась я.

— Наверное.

— Может, чаю поставить? Чёрного, крепкого.

— Давай.

Взяв в руки замызганный чайник, я налила в него воды, отодвинув кран от раковины с кучей грязной посуды. Затем зажгла конфорку и стала искать заварку. В принципе, я могла тут же уйти, однако оставлять зажжённый газ в квартире с пьяным я побоялась. Мало ли что может случиться?

По радио, затерявшемуся среди кучи пустых бутылок, тем временем зазвучала песня, которая привлекла моё внимание тем, что слишком уж плохо подходила к такому натюрморту:

«Я ходил по белу свету,

Я искал твою планету

Среди звёзд разбитых и рассыпанных сердец.

Я искал тебя повсюду,

Я хотел поверить чуду,

Что однажды ты мне дверь откроешь, наконец».

— Спасибо! Ты добрая! — Михаил, шатаясь, вошёл и опустился на стул.

— Да не за что, — ответила я.

— А ты это… Новая квартирантка Юльки с пятого этажа?

— Нет, я почтальон.

— Хорошая ты! Чем-то на Аньку мою похожа. Хреново без неё, хоть вешайся! Надо было к другому врачу пойти. Может, спасли бы. Говорят, рак на ранней стадии лечится.

— Понимаю. Мне тоже без бабушки хреново! Единственный был родной человек!

— Может, это… Выпьем, помянем.

— Нет, я завязала.

— Завязала?

— Ну, да, после её смерти я тоже пила…

Уже второй раз я рассказывала свою историю человеку, которого видела впервые в жизни. Подумала: вряд ли меня осудит тот, кто сам пережил горькую потерю и запил.

— Бросила, получается? — Михаил был удивлён. — Разве бросить можно?

— Как видите, можно. Правда, не скажу, что это было легко… А вот и чай закипел. Заварка есть?

— Вот там, в тумбочке.

Я с трудом нашла более-менее чистую кружку и заварила туда чай, затем поставила её перед Михаилом.

— Сейчас чай заварится, Вы тогда попейте. А я побежала.

— Слушай, там, может, тоже попьёшь?

— Спасибо, но мне некогда. Работы ещё непочатый край. Счастливо!

Схватив в охапку свою почтальонскую сумку, я вышла из квартиры. Радио с кухни проводило меня очередной песней:

«Гляжусь в тебя, как в зеркало,

До головокружения,

И вижу в нём любовь мою и думаю о ней».

***

— Лиз, тут тебе посылка. Из Оренбурга.

— Да ладно!

Ну, не было у меня ни родственников, ни друзей, которые стали бы слать мне посылки. Тем более в Оренбурге, где я не была никогда в жизни.

— Так я сама её утром принимала, — с этими словами Татьяна сняла с полки небольшую коробку. — Вот — получатель Черепанова Елизавета Петровна. До востребования. Отправитель — Андреев П.В., город Оренбург. Тоже до востребования. Ты не знаешь такого?

Андреев… Петя… За месяц работы на почте я уже почти не помнила парня, которого случайно спасла от мобилизации. Но как он не побоялся слать мне посылки, зная, что он в розыске у военкомата? И как он узнал…

— Кажется, знаю. Это мой знакомый. Давай оформляй.

— Вот заполняй извещение. Надеюсь, паспорт с собой?

Паспорт… Я вдруг вспомнила, как он сам догонял меня, возвращая мне документ.

Заполнив нужную бумагу, я взяла посылку из рук своей коллеги и, поскольку мой рабочий день уже заканчивался, оделась и побежала на автовокзал.

В автобусе я, наконец, распаковала посылку маникюрными ножницами. Внутри я увидела завёрнутое в пакет ожерелье. Крупные чёрные камни в виде капель чередовались с маленькими серыми круглой формы. На дне коробки лежала записка: «Здравствуй, Лиза! Когда до тебя дойдёт эта посылка, я надеюсь, что буду уже в Казахстане, но прежде чем я пересеку границу, хочу подарить тебе эти бусы из уральских агатов. Говорят, агат хорошо защищает от злого рока. Спасибо тебе большое за всё, что ты для меня сделала! Желаю тебе в жизни всего самого лучшего! Счастливо! Петя».

Слава Богу! Значит, он благополучно добрался до Оренбурга, избежав облавы. Или, по крайней мере, в последний момент успел скрыться от жаждущих забрить лбы молодчиков. Дай-то Бог, чтобы слова о пересечении границы в письме оказались пророческими, и он в это время и вправду был уже в Казахстане. А когда война и репрессии закончатся, пусть возвращается домой. Только бы Гришину этому ничего не сделали за то, что по дружбе Петю у себя прятал! А то эта баба Валя номер два, по-видимому, сильна не только в скандалах, но ещё и в доносах.

Ожерелье я тут же надела на шею. Симпатичное! Пожалуй, буду его носить. Тем более что защита от злого рока была бы мне очень даже не лишней.

Водитель в автобусе часто включал радио, но если бы меня спросили, что именно играли, когда я ехала на работу или с работы, я бы, наверное, даже под пыткой не смогла вспомнить. Но сейчас почему-то впервые за всё время я обратила внимание на слова песни, которая, впрочем, и звучала не так уж громко:

«Я знаю, ты сейчас одна

Стоишь печально у окна.

Во сне я видел образ твой.

Ты грела руки у огня,

Мы где-то рядом. Жди меня,

И я приеду за тобой. За тобой».

Мне казалось, что где-то я её уже слышала. Однако в следующую минуту мои мысли переместились на нечто более приземлённое. Я думала о том, как хорошо, что завтра у меня дополнительный выходной! Галина Викторовна дала в награду за то, что помогла разобраться с товаром вместо заболевшего Серёги. Хотя о том, как наш администратор «заболел», говорили всякое.

***

— Бабушка, а куда мы едем?

Она сидела рядом со мной, в этот раз у окна, хотя обычно, когда нам случалось куда-то ехать, садилась у прохода. Что-то мне отвечала, но я не могла расслышать ни слова — Цекало и Лолита орали по радио на весь автобус:

«Ту-ту-ту, на-на-на,

Снова вместе, снова рядом».

Неужели нельзя было сделать чуть-чуть потише?

Но тут подошла кондукторша и начала ко мне тупо цепляться. Водитель как раз прикрутил радио, и теперь было слышно только её. Я так и не поняла, чем я ей не понравилась? Вполне трезвая, веду себя тихо, и билеты бабушка показывает — на себя и на меня. Но злая тётка всё равно не унимается — грозится вызвать полицию, если я немедленно не уберусь из автобуса…

Я открыла глаза. Приснится же такое!

На часах было уже полдесятого. То самое время, когда я, просыпаясь, слышала с кухни звук жарящихся на сковородке сырников. Если же я не просыпалась, бабушка заходила в комнату и будила меня, говорила: если долго спать — голова потом весь день будет болеть. Сейчас будить меня было некому, но я всё равно ощущала бабушкино присутствие. После того, как я бросила пить, мне стало казаться, что бабушка, хоть и умерла, однако незримо присутствует здесь, рядом, смотрит на меня, слышит всё, что я говорю и даже каким-то образом может мне ответить, только я эти ответы не всегда понимаю.

Правда, сырники она мне уже не пожарит. А сама я сколько раз пробовала их слепить, но такими, как у бабушки, они не получались. То они оказывались такими жидкими, что липли к рукам и растекались на сковородке, а то напротив, я добавляла столько муки, что выходили чересчур плотными. Кончилось тем, что я купила книгу рецептов и принялась тупо готовить по порядку. С изюмом, с ванилью, с курагой, с орехами. Жареные, запечённые. Сладкие, сытные. Пробуя самые разные сырники, я каждый раз замечала, что всё равно получается по-другому — не как у бабушки. Что поделаешь? Оставалось только смириться и готовить как получается.

В этот раз я запекла в формочках сырники с грецким орехом. Позавтракав, решила сходить в магазин. Надо было ещё что-нибудь приготовить, чтобы брать с собой в течение рабочей недели.

Лишь только я спустилась на первый этаж, увидела, как мужчина-почтальон собирается бросить конверт в мой почтовый ящик.

— Здравствуйте! Это мне письмо?

Он обернулся. Что-то знакомое было в облике почтальона. Мне показалось: где-то я его уже видела. И он меня, по-видимому, тоже, потому что его лицо вдруг сделалось безмерно удивлённым.

— Это ты? Какими судьбами?

— Ну, вообще-то я здесь живу. А Вы…

Мне было неловко признаться человеку, что я его не узнала.