Агата

— Спасибо, но я должна бежать. Мне ещё ехать в Непецино, а автобус минут через десять. Надеюсь, успею.

Однако в душе моей особой надежды не было. Разум подсказывал, что до вокзала минут будет как минимум пятнадцать. Да и то если очень постараться. Но я должна была сделать невозможное, потому что этот автобус был последним. Если опоздаю, придётся мне гулять по Коломне до самого утра.

Пётр виновато покачал головой:

— Нет, боюсь, это очень далеко. Вот что, может, переночуете у меня? Приставать не буду, обещаю!

— Ну, что Вы? Не волнуйтесь, дворами как-нибудь добегу. К тому же они всё время опаздывают.

— Однако мне бы не хотелось, чтобы моя спасительница шла пешком до самого Непецина. Прошу Вас, оставайтесь! Я постелю Вам в комнате сестры.

— А как же…

— Сестра? Она с мужем в Ногинске. Но к ней я поехать не могу — сразу вычислят.

— Хорошо. Тогда, пожалуй, останусь.

— Кстати, как Вас зовут? А то я даже не спросил.

— Елизавета. Можно просто Лиза.

— Красивое имя! Ну, а меня можете звать просто Петей, и давай уже на ты.

— Давай, — ответила я.

Всё-таки странно было бы обращаться на «вы» к человеку, у которого собираюсь остаться в квартире на всю ночь.

От предложенного Петей чая я также не отказалась, и вскоре мы сидели на кухне и пили из прозрачных кружек янтарную жидкость, закусывая печенюшками курабье.

— Спасибо тебе, Лиза, что не осуждаешь меня!

— За что?

— Ну, за то, что уклоняюсь от мобилизации. Если бы на нас напали, я бы сам побежал в военкомат. А так…

— Я тебе верю. Если бы речь шла о защите Родины, я бы тоже поступила по-другому.

— Честно говоря, даже кто не осуждают, не всякий почтальон пришёл бы после работы предупреждать. Обычно мысленно пожелал бы удачи и этим бы ограничился. А ты на редкость благородная девушка! Спасибо тебе!

— Если бы ты знал обо мне побольше, — усмехнулась я. — То, наверное, не захотел бы сидеть со мной за одним столом.

— Если у тебя статья за дискредитацию армии или за фейки, — ответил Петя. — То я наоборот сочту за честь.

— Нет, всё проще. Я недавно бросила пить.

Сама не знаю, зачем, я принялась рассказывать своему новому знакомому свою горькую историю.

— Вот теперь ты всё про меня знаешь, — закончила я свою исповедь. — Как тебе такая правда?

— Думаю, ты большая молодец, что взяла себя в руки и бросила. Это тебе не хухры-мухры! Вот мой дядя так и не сумел — умер от пьянки. Вернулся со Второй чеченской и запил по-чёрному. Пил, пока палёнкой не отравился.

— Вот моя соседка тоже умерла от пьянки…

Правда, палёнкой тётя Наташа не травилась — зимой не успела дойти до дома, упала в сугроб и вырубилась. Наутро её нашли уже окоченевшей.

Я почти никогда не видела её трезвой, однако бабушка, знавшая её с детства, рассказывала, что Наташка была красавицей и умницей. Закончила школу с золотой медалью, готовилась поступать в институт в Москве, но залетела. Жених её, как узнал, что она беременна, тут же и бросил. От своей матери она скрывала беременность до последнего. Баба Валя дама строгая, если что — затерроризирует так, что мало не покажется! Впрочем, она и гнобила дочь по-чёрному, когда узнала. Может, от нервов тётя Наташа и родила мёртвого ребёнка? Только после этого она совсем слетела с катушек — стала пить запоем. Баба Валя чего только ни делала? И скандалила, и запирала дочь, и деньги прятала — та всё равно умудрялась убегать и где-то доставала деньги на бутылку, чтобы среди ночи заявиться домой пьяной в дупель.

После смерти тёти Наташи баба Валя окончательно озлобилась на весь свет. И особенно почему-то на меня и на бабушку.

«Завидует, что мы есть друг у друга, — говорила бабуля. — Я, хоть и сына родного потеряла, но у меня есть внучка. А у неё никого, вот и злится».

Оттого, видимо, баба Валя открыто злорадствовала, когда я осталась одна и явно шла по пути её дочери. Когда же я бросила пить, её злоба по отношению ко мне удвоилась. Наверное, она надеялась, что я закончу так же плохо, как тётя Наташа, и бесилась, что я лишила её этой надежды.

— Ты уж точно в этом не виновата, — сказал Петя, когда я ему всё выложила, как на духу. — Ты же не можешь отвечать за выбор другого человека.

Когда наше чаепитие закончилось, Петя постелил мне в комнате сестры. За день я так устала, что заснула сразу же, как моя голова коснулась подушки.

***

Когда утром я проснулась, Петя уже был на ногах. Из коридора слышались звуки шагов, открывались и закрывались двери в комнатах. Посмотрев на часы, я сначала с ужасом подумала, что не успела вечером завести будильник, но тут же одёрнула себя: я же не у себя дома, а в Коломне — на работу ещё десять раз успею. Но всё же долго разлёживаться в чужом доме мне помешали элементарные правила приличия. Потянувшись, я встала с постели и вышла в прихожую.

— Доброе утро!

— Доброе утро, Лиз! — поприветствовал меня хозяин. — Извини, я, наверное, веду себя шумно, не даю поспать.

— Да ничего страшного! Тем более, у меня сегодня вообще-то рабочий день.

— Будешь яичницу?

Я хотела было отказаться, но Петя меня опередил:

— Я как раз позавтракать собирался. Составишь мне компанию? А то одному скучно.

— Спасибо! Не откажусь.

Я заметила в прихожей две большие сумки.

— Валить собираешься?

— Ага. Думаю в Оренбург, а оттуда в Казахстан. Как раз погуглил, как туда на электричках и на маршрутках добраться.

— Чтобы паспорт лишний раз не светить?

— Ну, да. Я же в розыске. Даже не знаю, как сестре позвонить? Хотел попросить её забрать цветы к себе, а то завянут.

— А ты позвони с моего.

Всё равно ведь уже засветилась в его квартире. И если я типа гражданская жена, ничего удивительного в том, что с моего телефона поступит звонок его сестре. Тем более если «сожитель» не пришёл домой ночевать.

Петя, впрочем, не злоупотреблял моей щедростью — вкратце обрисовал ситуацию, сказав ей, что собирается уехать немедленно, попросил поливать цветы, добавив, что если бы не добрая почтальонша, спалился бы два счёта. А положив трубку, передал мне большое человеческое спасибо от сестрички.

Завтракали мы почти молча, думая каждый о своём. Петя, очевидно, прорабатывал детали своего плана, стараясь предусмотреть каждую мелочь. Я же пыталась представить свой второй рабочий день на почте. Ведь сегодня со мной рядом уже не будет Оксаны Борисовны — всё придётся делать самой. Впрочем, не так уж это, оказывается, и сложно. А вот оператором — куда как раз переводят мою вчерашнюю наставницу — наверняка работать сложнее.

Прощаясь, Петя ещё раз поблагодарил меня за спасение. Я от души пожелала ему удачи.

Я уже спустилась вниз, как вдруг Петя догнал меня на лестнице:

— Черепанова Елизавета Петровна.

Я остановилась, удивлённая. Откуда он знает, как меня зовут полностью?

— Ты паспорт на тумбочке забыла.

— Ой, спасибо! Сейчас бы так и ушла. Ладно, счастливо! Береги себя!

Как мне и говорили, письма я в тот день разносила уже сама. Адресатов было немного. Среди них была авторша писем для политзаключённых, которую, как я прочитала на конверте, звали Надеждой. Я как раз кидала ей в ящик письмо от Алексея Горинова, когда вдруг меня окликнула молодая девушка:

— Это мне? Давайте, я заберу. Я из пятнадцатой квартиры.

— Пожалуйста, — я протянула ей конверт, невольно отметив, что у этого Горинова красивый почерк.

— Спасибо! А Вы теперь наш новый почтальон?

— Он самый, — ответила я. — Второй день работаю.

— А где Оксана? Уволилась?

— Её в операторы перевели. Так что если придёте на почту, увидите её в окошке.

— Привет ей от меня!

— Спасибо! Непременно передам!

Под вечер, вернувшись на почту, чтобы отчитаться о проделанной работе, я убедилась, что Оксана Борисовна была права, когда фотографировала корреспонденцию, прежде чем бросить в ящик старой склеротички. Та как раз пришла и устроила скандал: почему нет журналов? Когда же ей показали фотоснимок, на котором были ясно видны оба журнала, свисающие с края, и я ещё подтвердила, что своими глазами видела, как Оксана Борисовна положила их в ящик, буйная дамочка передёрнула плечами и удалилась, процедив сквозь зубы: «Безобразие!». И никаких тебе: извините! Вторая баба Валя! Та тоже большая любительница спускать собаку на почтальонов!

В этот раз я поехала после работы сразу домой. Уже в автобусе я решила погуглить: кто же такой этот Егоров, о котором вся Коломна знает? Прохаживаясь по ссылкам, которые мне услужливо предоставлял Интернет, я всё больше убеждалась, что чувак реально достойный. Даже на суде в своём «последнем слове» он говорил, что если бы была возможность вернуться назад, он делал бы ровно то, что делал — боролся бы за экологию родного города. «Потому что меня так воспитывали: нельзя проходить мимо чужой беды. А если уж своя, то тем более».

«Эх, Лизка, Лизка! — думала я. — А ты вот за всё время, что этот замечательный человек сидел в тюрьме, не написала ему ни одного письма, ни слова доброго ему не сказала! Упивалась своим собственным горем, и ни до чего тебе больше дела не было!».

А вот бабушка, будь она жива, непременно бы ему писала.

Где искать освободившегося Егорова, я не знала, да и теперь он наверняка так не нуждался в моих добрых словах. Но ведь есть ещё в России политзаключённые, которых несправедливо посадили за решётку. Что если взять и кому-то из них письмо написать?

Я снова включила Гугл и набрала в поисковике «Алексей Горинов». Глядя на седовласого человека в клетчатой рубашке, стоящего в клетке-аквариуме с антивоенным плакатом, я уже знала, что ему и напишу.

***

Лишь только автобус довёз меня до Непецина, я первым делом заглянула в магазин, чтобы купить цветную бумагу. Вдобавок взяла и наклейки в виде черепашек, которые случайно увидела на полке. А ещё — чёрную ручку и клей-карандаш.

Дома я сложила зелёный лист пополам, заклеила с боков, чтобы получился конверт, написала адрес, который Горинов указал на письме к Надежде в качестве обратного, затем свой домашний. После чего принялась обклеивать самодельный конверт черепашками. Учитывая мою фамилию, я сочла, что наклейки именно с этими земноводными будут как нельзя более кстати.

Весь вечер я писала письмо. В итоге после нескольких попыток найти нужные слова у меня получилось: «Здравствуйте, Алексей Александрович! Пишет Вам обычная почтальонша. Читала про Вас. Вы реально классный! Очень хочу, чтобы вся эта гадость поскорее закончилась, и Вы вышли на свободу. Душой с Вами и за Вас! Лиза Черепанова».

Затем сложила лист вчетверо, засунула в конверт и заклеила последний сверху. Завтра на почте куплю марок и отправлю.

***

— Лизка, ну, что за детский сад, ей Богу? Можно ж было купить нормальный конверт! — Оксана Борисовна была ошеломлена, если не сказать больше.

— Ну, не умею я писать письма так, чтобы завораживало, — ответила я, бросая проштампованное письмо в ящик. — Так хоть конвертом удивлю.

— А кому письмо?

— Горинову.

— Эх, Лизка, ерундой маешься! — отозвался Серёга, администратор. — Лучше бы бухала!

Я хотела было просто на автомате ответить ему той фразой, которую немцы дружно сказали после поражения в войне: «Никогда больше!». Но тут меня позвала к себе Галина Викторовна. Пришлось подчиниться начальству.

— Лиза, твоя задача на сегодня, кроме писем, доставить вот эту коробку. Вручишь под роспись.

Коробка была по размеру чуть больше ладони и предназначалась некой Семёновой М.В. Дом — тот самый, с которого начался мой первый рабочий день. Квартира пятьдесят семь. Так это ж, получается, та самая склеротичка, которая вчера устроила скандал. Да, попала ты, Лизка! Ну, что делать — такова наша работа!

Отправлена была коробка с балашихинского почтамта, и отправителем значилась тоже Семёнова с именем на А.

— Хорошо. Всё сделаю.

Попрощавшись с коллегами до вечера, я пошла по адресам. Первым делом я решила навестить эту самую Семёнову. Чем раньше от этой стервозной бабы отбоярюсь, тем будет лучше.

Поднявшись на лифте, я позвонила в дверь. Хозяйка, открывшая мне дверь, очевидно, уже была не в настроении, ибо вид у неё был весьма далёк от дружелюбного.

— Здравствуйте! Я с Почты России. Пожалуйста, получите, распишитесь, — с этими словами я протянула ей коробку вместе с извещением.

— Давайте сюда.

Схватив с тумбочки ножницы, она быстро перерезала упаковочный скотч и вскрыла коробку, буквально разорвав на части весь верх. Затем вытащила оттуда завёрнутый в бумагу скотч и записку. Быстро пробежавшись по последней глазами, она принялась ругать отборной матерщиной «неблагодарную стерву Альку».

— Распишитесь, пожалуйста, — напомнила я ей.

Размашисто поставив закорючку, Семёнова швырнула в меня бумажкой, а затем — пустой коробкой вместе с запиской и со злостью захлопнула передо мной доверь со словами:

— На, забирай и проваливай к чёрту!