Оглоеды. Рассказы

— Да так, ни к чему. Мысли вслух. Как думаешь, мясники опять нагрянут?

Шишканов нерешительно пожал плечами.

— Не най! Нашёл, бля, кого спросить! Всё возможно. Нет того, чего невозможно…

В дверь забарабанили. Мощно так, настойчиво, с паникой.

Истерично залаял пёс Байкал.

Первой проснулась Света. Зажгла светильник, ничего не могла понять.

Удары в дверь возобновились. А Байкал заливался лаем, не переставая.

Света легко дёрнула за плечо Максима, позвала его по имени. Он моментально приоткрыл глаза и спросонья произнёс заплетающим языком:

— Чё?..

— В дверь ломятся. Сходи посмотри.

— Кому там, блин, не спится? — недовольно пробурчал Максим, вылезая из тёплой постели.

Он мигом натянул трико, проморгался, накинул олимпийку и вышел в прихожую. Зажёг свет.

В дверь снова постучали, но уже слабо. Байкал лаял, ему вторили соседские собаки.

Максим обулся в истоптанные чёсанки.

— Кто там?! — выкрикнул он, выйдя в холодные сени.

— Палыч, ет я!! — ответил знакомый слезливый голос.

Он, потянув щеколду, отворил дверь и впустил Клаву Ганину, которая жила через семь домов от него.

Расхристанная, без головного убора, на одной ноге сапог кирзовый, на другой — валенок. На морщинистом лице испуг вперемешку со слезами. Она тяжело дышала, учащённо выдыхая изо рта пар.

— Что стряслось, тёть Клав? — нахмурившись, спросил Борисов.

— Мово долбанули, — плаксивым голосом произнесла Ганина.

— Чего?!

— По башке долбанули! Суки такие! Помрёт мужик-та! Помрёт вить щас!

Тут полились слёзы по её морщинам.

— Скорей, помрёт жи щас! До мозгов долбанули! Ой, осподи, ожишь ты мой! Помрёт, как я терь буду! Как я терь буду!

Вдруг открылась входная дверь, и высунулась любопытная голова Светланы:

— Чего у вас тут?..

— Зайди в дом. Холодно здесь! — скомандовал Борисов.

Светлана мгновенно юркнула за дверь.

— Тёть Клав, не реви давай! — обратился он к женщине. — Счас я! Обожди. Оденусь! Зайди погреться!..

— Давай, милок, а то помрёт щас!

Максим зашёл в дом.

Света с озадаченным лицом стояла в халате у трельяжа. У неё был вопросительный взгляд.

— Чего у неё?

Максим миновал её, пройдя в зал, где из сейфа вынул табельное оружие в кобуре.

— Ничего не понял, но говорит, что дядь Лёшу кто-то пизданул!..

— Да ты что?! Ой, мамочки!

— Счас разберёмся!

Он сунул ноги в валенки, на тело набросил свой серый милицейский бушлат, на голову шапку и, велев Свете закрыться, бросился бежать с Ганиной к её дому.

Пока бежали к месту происшествия, Ганина сбивчивым голосом рассказала:

— Он в туалет пошёл. А я сплю… Я сплю, главное, а его всё нет и нет… Вдруг тревога — как врежет в бочину!.. Вышла, значить, во двор! А сперва фонарь зажжла… Гляжу — лежит, в снегу… Готовый, наерно! Я к нему, шевелитца… Кое-как в чувство его привела, увела в ызбу, полотенце намочила ему и к тее…

Они вошли в избу.

Дядя Лёша Ганин лежал на диване с мокрым полотенцем на лбу и охал:

— Ой, бля!.. О-ой, бля!..

— А я думал, тебя убили! — произнёс Борисов.

— Ковво уббили?.. — Ганин страдальчески взирал на них и корчился от боли в голове.

— Тебя, дядь Лёш!

— Типун те на язык, Палыч!.. А ты кому, дурак, нужон-то стал?! — встревожено выкрикнула тётя Клава.

— Да никто меня не убивал… По бэ-ббашке ввальнули!..

— Эх, дядь Лёша, дядь Лёша, не бережёшь ты себя! Кто вальнул-то? — спросил Борисов.

— А я ззнаю?.. Сначал толкнул, потом ввальнул!.. Ггад какой-то!.. Бэ-ббашка терь гудит! А вдруг ммозгу пиздец!..

— Может! — согласился с ним Борисов и обратился к Ганиной: — Тёть Клав, запахнись и беги за Строковой, пускай придёт, посмотрит. А то и правда, что-нибудь серьёзное.

— Мож позвонить?! — возразила она.

— Да не дозвонишься ты до неё.

— Ладн, поняла! Щас токмо гамаши надену!..

— Дядь Лёш, сможешь рассказать, что произошло? — спросил Максим, как только тётя Клава удалилась. — Кто вальнул-то?

— Сказать-то неча…

— Плохо, что нечего!

— О-ой, бля!.. Посцать я ппошёл…А там меня какая-то ссука да по загривку! Я в сугроб!.. Подымаю мморду, смарю, мужыки какие-то возле кэ-ккоровника мово трутца. Смарю, а оне, падлы такие, мово Альберта тащут. Ггады!

Дядя Лёша Альбертом назвал быка. Крепким вымахало животное, мускулистое, тупое и злое. Сельчане не раз были свидетелями, как сам дядя Лёша с отборными матами улепётывал от разъярённого Альберта.

— Так! Ты их лица-то разглядел?

— Какой там!.. Тот сука сверху ннавалился — и давай меня в сугроб!.. Опосля по ззатылку съездил чем-то! Ну и всё!.. А потом моя пэ-пприбежала…

Борисов судорожно кусал нижнюю губу.

— О-ой, бля, ммутит как, сука!.. Щас пподохну, наерно!.. — простонал Ганин и громко сглотнул.

— Тошнит, что ль?

— Угу…

— Дядь Лёш, где у тебя тут ведро?

— В чулане глянь… Там должон быть…

Борисов сходил в чулан, включил там свет, порыскал, нашёл под старинным шкафом пластмассовый зелёный таз и отнёс мужику.

Но того так и не стошнило.

В избу влетели галдящие о чём-то своём, бабьем, тётя Клава и Лена Строкова.

Пока фельдшерица возилась с дядей Лёшей, Борисов вышел во двор.

Фонарь всё ещё горел. Его тусклый свет позволял разглядеть следы от валенок.

Судя по ним, злоумышленников, наверняка, было человек три-четыре.

Покружив по периметру, он обнаружил и тонкий след крови, который тянулся, пересекая площадь двора, от коровника до ворот. По этим следам Борисов вышел со двора в проулок, а уж затем на задворки.

Судя по протекторам колёс, здесь их дожидался транспорт. В этом месте чуть больше образовалось крови. По всей видимости, с тушей маялись, взваливая в кузов.

Он закурил и долго вглядывался на восток. Краснел окоём. А ночное небо дышало морозной тишиной.

Борисов вытащил изо рта сигарету, сбил щелчком пальца пепел и посмотрел на мобильнике время — близился третий час ночи. Он потоптался немного во мраке, досмолил сигарету, бросил окурок в снег и, взирая себе под ноги, вернулся во двор. Зашёл в коровник, долго искал рубильник, отыскал его возле хлева.

В правом загоне стояла чёрно-белая корова, пыхтела, из её ноздрей вырывался пар. Корова чёрными глазами печально взирала на участкового и жевала сечку, обмахиваясь хвостом. Недовольно захрюкали проснувшиеся поросята, завозились в унавоженной лежанке. Калитка у загона напротив коровы, где, по всей видимости, обитал Альберт, была небрежно распахнута. Быка он там, конечно, не обнаружил, только большую лужу запекающейся бурой крови. Скорей всего, ему перерезали шею или всадили свинокол в сердце…

Так подумал Борисов, повиснув локтями на калитке.

Лена Строкова обработала и перевязала дяде Лёше голову.

Борисов разулся на пороге.

— Ну, как там наш подранок?

— Сотряс у него, по ходу. Мутит его, но не рвёт. — Лена закрывала свою рабочую сумку.

— Лен, может, «скорую» вызвать?

— Обязательно нада!

— Ну звони тогда! Чего стоишь?

Строкова насупилась и ретировалась в прихожую звонить.

— Палыч, не ннада «скорую»! Ну её на ххрен ету бэ-ббольницу! — испуганно заверещал Ганин. — Ушиб у меня! Я и не так бэ-ббашкой трескался!

— Лежи, а ты! — прикрикнула на него тётя Клава. — А то щас мозг отойдёт!

— Ссплюнь ты!..

Борисов сел в кресло, уставился взглядом в палас, долго не мог сообразить, с чего начать, возился-возился, а потом осведомил, ковыряясь под ногтём большого пальца:

— Точно всё, дядь Лёш!..

— Чёво?.. — Ганина перевела настороженный взор с Борисова на мужа.

— Быка вашего увели, тёть Клав!..

— Гговорил же, — взвыл Ганин. — Ат, суки!