Оглоеды. Рассказы

— Нет, сегодня я пас. Сегодня никуда.

Она заглядывала ему поверх плеча, а он пытался понять, что сейчас будет.

— Я у тя какой-то шум слышала. Вродя женский голос.

— А, нет-нет. Это я фильм смотрел, — лгал Женя.

— А, поняла. А у мене телевизер чёй-то не кажет, не фурычет. Включила последние известия, а тама ни звука, ничаво, всё в синеве какой-то. Я прям расстроилась вся. Мож, Жень, посмотришь, а?

Он выдохнул и тут же замялся, особо сильного желания идти в старушечье логово отсутствовало, да и подозрительно всё это было.

— Так я вообще не шарю в телевизорах, — сказал Женя.

— Да ты токо посмотри. Мож, я не туды чо нажала. Ежли не получится, то тады я мастера вызову. И есчо. Я тя щами угощу. Такие вкусные щи сготовила. Ты, поди, уж давно такие не ел.

Ладно, подумал он. Её взяла. Да, собственно, не хотелось отказывать хозяйке, а то вдруг обиду затаит, выгонит ещё, вон как дядю Серёжу. Женя босо обулся в сланцы, запер квартиру и двинул за старушкой.

Как только он оказался в прихожей, его ноздри отрезвил кислый мясной запах. Видимо, так пахли её щи. Сумрачно светилась лампочка, обвешанная покоричневевшими газетными листами, передавая прихожей мрачные тона. На стенах съёжились обои, где-то расползлись, почернели, расщеперивались, казалось, что сквозь них желало пролезть нечто живое, ужасное и невообразимое. По углам скопище тенёт и пыли. Это пыль и на комоде, хоть картошку сажай. Линолеум разодран, заласан, изгваздан чёрными следами, но, как заметил Женя, не собачьими, а человечьими, будто чья-то босая стопа недавно их здесь оставила. На протянутой, почерневшей верёвке развешаны сушиться пакеты из-под кефира и пожелтевшее от стирки тряпьё. У обшарпанной двери ванной комнаты стоял, чего-то дожидаясь, эмалированный жёлтый таз с застиранным бельём.

Нина Карповна провела Женю в зал, где кружился запах древней мебели. У серванта врезана ещё одна дверь, куда она вела, Женя не знал. На разложенном диване ворох вполне современных шобонов. Зелёные женские джоггеры очень напоминали Машины. На спинке большого кресла размещались рядками игрушки: чебурашки, неваляшки, плюшевые мишки и куклы без платьев, они все, как один, уставились на Женю неодушевлёнными глазами. От множества обездвиженных взглядов парню сделалось дурно, росло огромное желание уйти. Ещё и неприятные запахи вгоняли в депрессию, и помимо прочего два пропылённых ковра, высокий шкаф с распахнутыми настежь дверцами, иконостас в углу, догорающая свеча у потемневшей иконы. На иконе Иисус Христос, лицо свирепое, будто мог вспороть им душу. Под иконами у занавешенного окна плазменный 18-дюймовый телевизор.

— Вот он, охальник, — рассерженно сказала старуха. — Стоит, не фурычит. Женечка, глянь, мож, чаво и сделашь, а я пойду на стол пока приготовлю.

Постояв в нерешительности перед чёрным прямоугольником телевизора, Женя мгновение чесал затылок, задумчиво ковырял пальцем нижнюю губу, всполошился и вставил вилку в круглую разболтанную розетку. На панели вспышка красного индикатора. Женя надавил на кнопку пульта, и его приветствовал синий экран: ни картинки, ни звука. Он поискал в настройках — ни одного канала, повертел антенну, и так, и сяк, ничего, глухо. Вдруг краем глаза заметил, что штекер с антенным кабелем выдернут из разъёма. Не чувствуя никакого подвоха, вставил, и всё заиграло, заголосило.

Женя обрадованный повернулся, чтобы пойти и доложить старухе, что всё работает, да едва не заорал.

Нина Карповна так и стояла у кресла. Её туловище перекошено, будто в одной руке она держала увесистую гирю, бабка таращилась на него тёмными немигающими глазами, безумное болото вокруг сморщенных век, такой тернистый взгляд, словно она была в курсе всех его тайн и пороков. А под крючковатым носом разъедала губы зубастая клацающая улыбка.

Старушка внезапно отмерла, дёрнула головой, часто заморгала, спустила губы, скрывая оскаленные протезы, завертелась вокруг себя, разглядывая пол (она походила на вертолёт, который готовился к посадке), нагнулась, сухой доской заскрипели её суставы, что-то белое подняла с пола. Пёрышко. Она, и словом не обмолвившись, сунула перо в карман халата, стремительно вышла из зала и, судя по шарканью тапок, подалась на кухню.

Женя не понимал, свидетелем чего он был, какого приступа. Волосы до сих пор торчали дыбом и мурашки скатывались с загривка по его позвоночнику. Валить, пропищал внутренний голос. К чёрту старуху, её телевизор и наваристые щи.

Он в тот же миг дёрнулся в прихожую и грудью напоролся на Нину Карповну. Из её рта таранило чесноком.

— Усё? Починил? — с притворной лаской спросила она.

— Там, эта, антенна была… — проронил Женя.

— Умничка! Дай те бог здоровья! А я уж думала, буду ночью тосковать.

Она сопроводила Женю на кухню, нагромождённую ненужным барахлом: коробками, банками, бутылками, пакетами, посудой. Кафельные стены украшены православными календарями. В мусорном ведре что-то давно гнило, оттого и смердело. Дымно парила на газу алюминиевая 10-литровая кастрюля, внутри что-то яростно булькало, расплёскиваясь по газовой плите.

Нина Карповна указала Жене на синий перекошенный табурет. Усаживая зад, он первым делом обратил внимание на залитую кровью разделочную доску и почувствовал, как внутри окаменели внутренности.

Старушка хлопотала: половником вывалила в глубокую тарелку густоту, до краёв разбавила бульоном.

— Сметанки? — резво спросила она и тут же сама ответила: — Положу!

Женя, морща нос от неприятно запашка, без всякой мысли смотрел в никуда.

Бабка из холодильника достала сметаны и шлёпнула в щи ложку белой консистенции.

— Мясца? — бодро поинтересовалась старуха и в тот же миг произнесла: — Положу!

Вдруг быстрая поступь босых ног раздалась в коридоре и стихла в зале. Скрипнула дверь. Та самая, у серванта.

Волнение придавило Женю, он резко вывернул голову в коридор. Никого. Только мрак. Но, значит, там кто-то был. Следил за Женей из темноты.

— Нин Карповна, чё-то я не хочу ничего. Спасибо, я дома поел… — возвращаясь взглядом к столу, сказал Женя и опешил.

Сминая щи, серая голова Маши выпученными варёными глазами бездушно таращилась на Женю, с её тёмных вымоченных волос на пол капал бульон. От её проваренной кожи вился пар.

Женя окоченел от страха и недоумения, его будто приколотили к табурету. Он ничего не чувствовал, кроме сырого Машиного взгляда.

Из ступора его вывел тихий ехидный голос старухи, он раздавался, словно отовсюду, и разносился гордым садизмом.

Старуха стояла за его спиной, как палач.

— Ох, и осерчала я, Женечка. От не думала, што и ты блядёшку в дом приведёшь.

Шаркнули позади тапочки, и Нина Карповна обхватила шею Жени левой тяжёлой рукой. На его удивление она крепко притянула его затылок к своей плюшевой груди и заткнула его рот и носовые пазухи своими трусами, дезориентировано пахнущие усыпляющим лекарством.

— А я-т думала, что ты хороший мальчик, послушный. А ты как Серёжа… Вам мандень покажь, так вы родину продадите! Эх, Женя-Женя!..

Парень задыхался, цеплялся пальцами за край липкой столешницы, за шершавое старухино запястье и чувствовал, как тяжелеет каждый член его тела, как свинцом наливаются веки, как он проваливается во тьму.

— Уж больно сердобольная твоя девица оказалась, наивная! Чо за молодёжь пошла?.. Ну зато щи вкусные получились, нежные, наваристые. Уж больно моим оглоедам полюбились.

Наконец-то его тело обмякло, старуха отпустила его, и Женя повалился с табурета на пол, как куль.

— Ииишь ты! — хмыкнула Нина Карповна, тряпку убрала в цветастый топорщащийся карман халата, стиснула тонкие жилистые запястья его рук и, кряхтя-попукивая, поволокла Женю по полу.

В ванной комнате она избавила Женю от одежды и любознательно изучала рукой его рельеф и молодую плоть, часто облизывая сморщенные губы. Из-под ржавой ванны она извлекла разделочную доску и топор, оба почерневшие от крови, большим пальцем проверила лезвие на остроту и чуть подточила на камне.

Заныли дверные петли, бабка резко оглянулась. На неё с жадным любопытством пялились две пары голодных диких глаз.

— Чо встали над душой?! — прикрикнула старуха на волосатых чумазых существ и ногой толкнула дверь. — А ну пшли отседа!

Нина Карповна не спешила, времени было предостаточно, сегодня она думала сходить на чаёк к соседке Вере Петровне, ну да ладно, завтра сходит к ней, нынче дел немерено.

Она отрубила Жене ступни, затем оттяпала кисти рук, отчленённые части бросала в эмалированный таз. Кафель заливало горячей молодой кровью. Здесь уже необходимо было поторопиться. Она заткнула дыру слива синей резиновой пробкой, приподняла Женю за подмышки и, совершая огромные усилия, перевалила тело в ванну. Женина голова тюкнулась об стену, и он застонал, не приходя в себя. Старуха вытерла пролитую кровь половой тряпкой, выжала в таз и с тазом подмышкой выбралась из ванной.

Женя очнулся от резкого истошного крика Нины Карповны:

— Имка, падла, кудыть ты руку потащил! Вертай в зад! С Наськой поделись!.. А ну не жадничай!.. Ууу, весь в отца, негодный!

Он разлепил веки. Перед глазами всё кружилось, голова как камень, будто инородная, в ушах стучало сердце. Хотелось пить, во рту словно поелозили металлом. Он чувствовал слабость во всём теле. Ныли руки и ноги.

Сначала он заметил, что лежит в ванной, в чём-то тошнотворно буром и презренно липком. Не придавая этому сильного значения, он хотел выбраться отсюда, но увидел обрубки вместо рук, и Женя пытался заорать, да только прерывисто захрипел. Он заелозил по дну ванной, вспенивая кровь, вертел головой, нигде не находя спасения.

И вдруг заорал блажью. Отчего его даже бабка услышала.

Его напугала 7-литровая банка, что стояла на стиральной машинке. Вернее, не банка, а то, что в ней находилось — заспиртованная голова дяди Серёжи. Под усами отвисла нижняя челюсть, болтался бледный язык, сосед стеклянным взглядом тоскливо таращился на Женю, будто осознавая, на какие страдания обречён парень.

Женя устало откинул голову и, постепенно умирая, уставился глазами в жёлтый тенётный потолок. Какого хрена было рождаться, мучая мать, расти, проламываясь сквозь детство и отрочество к юности; какого чёрта жил дядя Серёжа, бесцельно пропитывая спиртом кровь, бессмысленно блядуя; какого лешего была лишена жизни Маша, будущая жена и мать, чтобы в итоге стать жертвой сумасшедшей старухи? А ведь они могли бы ещё пожить, радоваться прекрасным минутам, но какая-то старая безумная тварь вмешалась в их судьбу и лишила их светлого будущего. Эта сука и так брала с Жени завышенную квартплату, так ещё и на самое ценное покусилась, на его жизнь, потому что он, видишь ли, пренебрёг её правилам. Чёрт, везде одни правила и наказания, и нет никакой справедливости и свободы.

Церковным хором орал телевизор, но Женя всё равно уловил, как медленно заскрежетала дверь.

Преодолевая усталость, Женя повернул в её сторону голову. Веки слипались, но бессильными глазами он всё равно увидел в дверном проёме двух призраков.

Привидения сотканы из плоти и крови, заросшие, перепачканы то ли землёй, то ли мазутом, либо дерьмом, в пропылённых лохмотьях, от них воняло могилой и потом, а жёлтые глаза торчали исподлобья с нелюдимым прожорливым взором. Оба привидения скалились, обнажая кровоточащие дёсна, схваченные пародонтозом заострённые зубы, которыми они часто клацали.

И Женя узнал этот звук, тот самый, который доносился из-под пола его съёмной хаты.

Внезапно за ними показалась ещё одна фигура, большая, на четвереньках, словно собака, обнажённая, поросшая густым волосяным покровом, она по-волчьи зарычала.

— Лёнчик! Сыночка! — От бабкиного ржавого крика чуть не треснула голова. — Подь сюды, я те капотыты припасла! Иди-иди, мой хороший!

И званое существо исчезло в тот же миг, как будто его и не было вообще.

— Пошли вы на хер! — только и смог сказать Женя слабым сиплым голосом.

И «призрак», судя по наличию молочной железы, женщина, резко рванула к Жене. Он вжался в стенку ванны, обороняясь обрубком, но её длинные тугие пальцы сдавили ему шею, а отращенные жёлтые ногти впились в кожу. Её вонючий рот приближался к его лицу, будто она готова была его поцеловать. Она припала жёсткими шелушившимися губами к его левому глазу и высосала из глазницы глазное яблоко. Из-за неприятного ощущения Женя задёргался и завизжал. На фоне мрачного церковного пения, удовлетворённого урчания и зубовного клацанья. Женя видел изувеченное нёбо женщины, её осклизлый обрезанный язык, но когда она зубами перекусила глазную нить, зрелище погасло навсегда.

Женя вопил истошно, из глазницы по щеке вниз бежала тёмная жижа.

Наська уже собиралась поживиться его вторым глазом, как вдруг пришла старуха.

— Имка! Наська! Суки! А ну не трог его! Нарожали вас, дебилов тупых! — рявкнула Нина Карповна. — Всё вам невтерпёж! Обождите чутка! Щас кровь сойдёт, отдам вам мясо! Бестолочи канючие!

Имка и Наська, видимо, побаивались старуху, так как виновато потупились и стремглав ретировались.

Старуха подошла, нагнулась, с больным прищуром рассматривая зияющую глазницу.

— Ат наглецы! Тц-тц-тц! — укоризненно качая головой, цокала бабка. — Не терпеться им отведать тея, Женечка. Ладно, надыть заканчивать всё это, а то оне тея живьём слопают! Эт ж оглоеды!

Нина Карповна ушла и вскоре вернулась с кухонным ножом.

— Я счас, милок, те кровь пущу. Шейку вскрою и усё, как говорится, и в твоей крови помоюсь. А то я уж неделю чешусь вся, тц. Кран-то не фурычит, тц. Сантехника Пашку звала, а он чатвёртый день в запое, гад, тц! Ещо неделю назад звонила ему, мол, приди, сделай. Приду-приду! Ага, пришёл! Никому веры нет. Чо за мужики нонче завелись?

Она не спеша натачивала точильным камнем затупленную кромку ножа.

— Твою голову вон этим отдам, сучатам. А тело на котлеты пущу, чой-то на гуляш, мослы на щи, хребет на холодец. Ты молодой, мясо по зубам. Это вон Серёжка зрелый жилистый был, часами выпаривала мясо, еле прожувала.

Скукоживаясь от её планов и вздрагивая от лязганья металла о камень, Жене вдруг захотелось обидеть старуху, бросить в её скалящуюся морду жёсткую издёвку, чтобы у неё давлением ушатало.

— Ты старая… гнилая… сука!.. — но получилось как-то безобидно тупо.

Нина Карповна злорадно хмыкнула, приставила остриё ножа к шее парня и сказала:

— Надыть жить по правилам! Ежли я сказала, значит, так быть и должно! — и, глубоко всадив наточенное лезвие, распорола кожу и рассекла сонную артерию и яремные вены.

Она вцепилась в чёлку Жени и запрокинула его голову. Горячая багровая струя фонтаном брызнула в стену, плеснула в ванну. Нина Карповна испытывала экстаз от трепыхающегося в предсмертной агонии тела и ощущала, как в её голове зарождается философский глубинный подтекст ко всему насущному, отчего правый глаз задёргался в восторженном тике.

Женя хрипел, испуская дух, молодость и мысли.

И когда смерть заглушила конвульсии, старуха ещё 15 минут возилась с его шеей, после чего небрежно отделённую голову она швырнула в коридор как ненужную деталь и надрывно закричала:

— Имка! Наська! Оглоеды! Жрааать!

В коридоре послышалась череда быстрых шагов, а после возня, скулёж и клацанье зубов.

Нина Карповна, поминая имя Господа всуе, вытащила липкое обескровленное тело Жени. За пару часов она успела расчленить его и рассовать мясо по мешкам, свёртками утрамбовать морозильную камеру, померить давление, похлебать щей, попить чая с пряниками, вернуться, раздеться и залезть в остывающую кровавую ванну, и, отдаваясь блаженной неге, она неожиданно вспомнила, что завтра пенсию должны принести, и от радости такой плотоядно оскалилась.

2023

Овраг

— Хуёво помирать зимой! — посетовал мой крёстный, дядя Пеня, выдроносый кислощёкий старец; вечно с пьяна зеленеет, пропах махоркой с ног до кончиков трёх волос, а мозолистые ладони отдают душком навоза.

— Руки мёрзнут! — подтвердил мой двоюродный брат Каштанов, редкостный идиот. — Вот вздумал зимой кончаться!

— Ага. Ни себе, ни людям! — сунул свой язык лысый тошнотный ухажёр моей бжихи, бывшей жены.

Каштанов утвердительно харкнул на половицы. Слюна расплющилась, расползлась, пузырясь.

— Во-во! Собака на сене! Он подох, а мы расхлёбывай!

— Что-то он — не он! Ни капельки не он! — с наигранной скорбью протянула моя бжиха.

Она промокнула скомканным платочком сухие глаза. В своём чёрном вульгарном наряде она напоминала паучиху. Собравшиеся в избе мужики крутили, выворачивая от искушения, глазные яблоки, охотясь за её тощими оголяющими ляжками, провисшей грудью, отляченными ягодицами. Аж дядю Пеню проняло, а ведь в портках давно завяло: ни желания, ни шевеления.

Престарелая плесень баба Клуня растеклась на табурете.

— Упокойники усе на одно лицо! — от её чесночного вздоха огонёк свечи потух. Загрубелыми руками обняла склизкое пузо, маленькую голову медленно набок завалила, нахохлившись, сидела и ждала, когда нальют.

— А завтрева заморозки обещали! — прогундосил мой отчим, он бесконечен как небытие и смутно походил на человека, будто бог сидел.

— Да-да, и ветрище, аж с утра! — поддержал его дядя Пеня. — Шквалистый!