Уселись за стол. За столом было человек двенадцать. На главном месте сидела графиня, по правую руку ее - граф, по левую - две пожилые дамы, друзья дома, младший сын с четырьмя товарищами и младшая дочь графской семьи, красивая девушка лет четырнадцати со своею учительницею-швейцаркою. Марии Львовны, второй дочери Толстого, не было дома, но она вернулась во время моего пребывания в Ясной Поляне. Мария Львовна также обладает прекрасным талантом: она - писательница (*9*). Она пишет драму и дала нам ее прочесть. В этой драме она пытается сопоставить с одним молодым человеком, сторонником идей Толстого, одну молодую художницу, напичканную всякой житейской суетою. Конфликт возникает из любви молодого добродетельного героя к светской даме, утопающей во всевозможных удовольствиях. Драма еще не окончена, и поэтому окончательный отзыв был бы преждевременным. - О, писательский талант - величайший дар, - сказала графиня, присутствовавшая при чтении. - И я раньше пробовала. Я говорю не только о сотрудничестве в рассказах для детей, которые, собственно, мы все писали в качестве школы Льва Николаевича; я пробовала писать кое-что другое, и величайшим наслаждением для меня было высказать то, что я чувствовала. Это само по себе было нечто столь прекрасное, что ни с чем не могу его сравнить. Самолюбия - увидеть себя в печати - у меня никогда не было. Что могла бы значить графиня Толстая в качестве писательницы рядом с графом! - Я, - продолжает Левенфельд, - сидел около Льва Николаевича и должен был рассказывать ему о своей деятельности. Я рассказал ему об основании Шиллеровского театра (*10*), о моей четырехлетней деятельности, об устраиваемых нами вечерах поэтов, о развитии дела народных бесед в Германии, которым интересуется множество серьезных людей. В этих стремлениях есть нечто родственное Толстому, хотя они и отличаются от его учения в самом существенном пункте. Как велика эта разница - сделалось мне ясно на следующий день, когда он по прочтении отчета о нашей деятельности высказал мне свой взгляд. - Все, что вы там делаете, я нахожу превосходным, но вы, по-видимому, стремитесь скорее к удовлетворению эстетических потребностей. Мне кажется, что вы достигнете большого влияния, если будете иметь в виду более нравственные цели, если вы рядом с вашими вечерами, посвященными Шамиссо, Шиллеру, Ленау, будете посвящать также вечера какому-нибудь Эпиктету, какому-нибудь Сакьямуни, какому-нибудь Паскалю. Германия ведь так богата народными поэтами! Я просмотрел всю вашу книжку и не нашел Бертольда Ауэрбаха и Гебеля. Одно имя нашел я такое, которое мне чуждо, - Рейтер (*11*). Ауэрбах и Гебель - любимые поэты Толстого с ранней юности (*12*). Из мелких стихотворений Гебеля он и теперь еще знает некоторые наизусть. Сорок лет тому назад он привел в Киссингене в восхищение кружок немецких друзей своим знакомством с немецкими поэтами. - Вы явились сюда, - сказал, между прочим, граф Толстой Левенфельду, - для того, чтобы снова поработать вместе с моей женою. Она вам может все лучше сказать, чем я. Но если вы хотите знать что-нибудь определенное, то спрашивайте только меня, я охотно буду отвечать. Мы можем это делать сидя, а то и прогуливаясь. Понятно, что Левенфельд не заставил повторить себе еще раз это предложение, и вот что он сообщает в связи с данными, которые ему удалось узнать от самого Толстого. Об университетских годах Льва Николаевича было известно очень мало. - Одно только верно, - сказал Толстой, - я за всю свою жизнь только один раз держал экзамен, при переходе с первого курса на второй. Экзамен этот я хорошо выдержал. Второй мой вопрос касался поездки Толстого в Италию. - Невозможно, чтобы вы, побывав в Италии, не видели Рима, - сказал Левенфельд. - Но об этом нет нигде и следа. И в материалах, которые я получил от графини в 1890 году, ничего не было сказано о Риме. - Я несомненно был в Риме, - отвечал Толстой. - Я очень хорошо знаю этот город и с одним русским художником, имени которого теперь не припомню, предпринимал оттуда продолжительные экскурсии в Неаполь, Помпею и Геркуланум. Мы сходились в "Cafe Greco" и оттуда отправлялись в путь (*13*). Благодаря своему многолетнему пребыванию в Риме, он хорошо знал этот город. Само собою разумеется, что речь зашла о сокровищах искусства, находящихся в Риме. - Должен сознаться, - сказал Толстой, - что античное искусство не произвело на меня необычайного впечатления, которому, по-видимому, подчинялись все вокруг меня. Я тогда много говорил по этому поводу с Тургеневым, я был убежден в том, что классическое искусство слишком уже высоко ценят. Тургенева я пытался убедить в том, что у большинства людей вовсе нет собственного чувства к поэзии и искусству и что они большею частью говорят с чужого голоса, с голоса авторитета. В доказательство я посоветовал ему предложить большому количеству людей стихотворение Пушкина, которое само по себе очень красиво, но в котором есть довольно плохая строфа (*14*). Тот, кто не отличит тотчас же разницы между этой строфою и другими, тем самым засвидетельствует, что у него нет тонкого органа к восприятию искусства. Для меня, вообще, - продолжал Толстой, - человек представлял наибольший интерес. В том, что вы писали обо мне, я прочел вчера замечание, которое мне показалось удачным. Вы говорите, что меня повсюду интересует только человек; насколько это верно, свидетельствует мое пребывание в Риме. Когда я мысленно возвращаюсь к тому времени, в моей памяти пробуждается только одно маленькое событие. Я предпринял со своим товарищем небольшую прогулку в Монте-Пинчио. Внизу, у подошвы горы, стоял восхитительный ребенок с большими черными глазами. Это был настоящий тип итальянского ребенка из народа. Теперь еще слышу его крик: "Datemi un baiocco" (*). Все прочее почти исчезло из моей памяти. И происходит это потому, что я занимался народом больше, чем прекрасною природою, которая меня окружала, и произведениями искусства.

(* Поцелуй меня (ит.). *)

Толстой рассказал Левенфельду много случаев из своей жизни. В Брюсселе граф Толстой жил целый месяц. Семья Дондукова-Корсакова имела там открытый дом. В этот дом имел доступ и Толстой, встретивший в нем многих людей, которые его интересовали. Особенно сильное впечатление произвел на него Прудон и старый польский историк Лелевель (*15*). После своей высылки из Вильны, - рассказал Толстой, - Лелевель очутился в очень тяжелом материальном положении. Он занимал очень маленькую комнату, быть может, длиною в 3 метра и шириною в 2 метра, и жаловался на неблагодарность, обнаруженную по отношению к нему. - Я очень хорошо чувствовал себя в Брюсселе, - прибавил Толстой, - и испытывал большое влечение к работе. Там же я в один прием написал "Поликушку". Из Брюсселя Толстой поехал в Лондон (*16*). Рекомендательные письма графа Сюркура, занимавшего высокий пост в Париже (*17*), доставили ему и там доступ в большие клубы. Он посещал "Pall Mall Club", где часто бывал Теккерей. Но в Лондоне ему не так нравилось, как в Париже и Брюсселе. Он завязал там мало знакомств, не познакомился с Теккереем, несмотря на то что случай представлялся ежедневно, и сократил по возможности свое пребывание в Лондоне, тем более что в это время он страдал сильнейшей зубной болью. Толстой побывал проездом и во Франкфурте-на-Майне, но не видел там Шопенгауэра. В Швейцарии его постоянным местопребыванием был Монтрэ. Там вместе с великою княгинею Мариею Николаевною была его кузина, с которою он поддерживал дружественные сношения (*18*). Как превосходный ходок, он предпринимал пешком из Монтрэ экскурсии во всевозможные направления в сопровождении Плаксина, тогда еще очень молодого человека. - Теперь, - заметил Толстой, - Плаксин живет в Одессе. Это лирический поэт (*19*). С братом врача Боткина я сделал лучшую из своих пеших экскурсий в жизни (*20*). Мы перешли через Мон Сени в долину Аосты.

Новые данные, собранные Левенфельдом, свидетельствуют также, что молодые годы графа Толстого вовсе не были столь счастливыми, как это думают. Толстой, как известно, очень рано потерял своих родителей и был отдан на воспитание теткам, о которых нам известно только то, что он сам сообщил о них в своей исповеди. Одна тетка, Ергольская, далекая родственница, жила всегда в Ясной Поляне. Она, как с серьезной шутливостью выразился Толстой, представляла собою "дом". - Она всегда была здесь, - сказал Лев Николаевич. - В то время, как мы влетали и вылетали, как в голубятнике, она была неподвижным полюсом. Она поддерживала порядок, знала, где мы все находимся, и таким образом являлась центральным пунктом для семьи. Судьба тетки Юшковой нам известна. Она дожила до восьмидесяти двух лет и тут же в Ясной Поляне умерла. Она была чем-то вроде семейной хроники. Расскажу вам трагическую историю относительно графини Остен-Сакен, которая после смерти наших родителей взяла на себя сначала наше воспитание (*21*). Она была сестрою моего отца и вышла замуж за прибалтийского дворянина. Он был ужасно ревнив, до сумасшествия. Однажды мания преследования охватила его до того, что он покинул свой дом вместе с женою и уехал. В дороге он вынул два пистолета и потребовал от жены, чтобы она его убила, ее же убьет он сам. Графиня, конечно, не выстрелила, но он выстрелил (жена его была беременна) и попал ей в грудь. Можете себе представить, как это на нее повлияло. Ее отнесли в ближайшее место. От волнения она сделалась больна и выкинула мертвого ребенка. После этого муж хотел с нею примириться, но едва только оказался вблизи нее, как бросился на нее и стал душить и пробовал вырвать у нее язык. Только с трудом освободили от него жену. Мне было двенадцать лет, когда она умерла. Это была прекрасная женщина. Жизнь ее вместе с этим человеком была сплошной пыткою. Особенно большой интерес представляет то место впечатлений Левенфельда, в котором говорится о новых литературных работах Толстого. Между прочим, он узнал, что еще несколько лет тому назад Толстой начал рассказ "Хаджи-Мурат" из кавказской жизни, но рассказу этому суждено остаться неоконченным (*22*). У Толстого мало охоты продолжать его. Зато он очень симпатизирует другому рассказу, о котором уже говорилось в русских газетах, но с ошибочными подробностями. Рассказ этот начинается в суде (*23*). На скамье подсудимых сидит молодая женщина, обвинение поддерживает молодой прокурор. Безжизненными глазами смотрит он на обвиняемую. Он, по-видимому, ее знает. Но где он ее видел? Когда? Вдруг, как раз в ту минуту, когда он готов уже обвинить ее в тяжком преступлении, в голове его, как молния, пробегает воспоминание. Да, он именно был виновником ее падения. И тут-то прокурор превращается в ее защитника, требует справедливого приговора, и несчастная, опозоренная, измученная женщина делается его женою. Рассказ основан на истинном событии, о котором рассказал Толстому известный юрист А. Ф. Кони. На самом деле девушка под влиянием потрясающих событий умерла. В рассказе этом Толстой предполагает изобразить, как живут эти люди в браке. - Это-то именно изображение, - прибавил Толстой, - и есть настоящий предмет рассказа. Приступлю ли я снова к работе, не знаю... - В настоящее время, - продолжал он, - я пишу некоторые дополнительные главы к моей статье об искусстве (при этих словах он показал Левенфельду рукопись, в которой было сделано много заметок). Мне было бы очень приятно, если переведете эту книгу, чтобы вы перевели также и дополнение. - Тетрадь эта, - прибавляет Левенфельд, - иллюстрирует, как работает Толстой. Он, собственно, никогда не бывает готов со своею работою, он всегда исправляет, совершенствует, что бы он ни написал. Вся эта последовательная работа касается как хода мыслей, так и формы. В стилистическом отношении все, что пишет Толстой, почти совершенно с первого же раза, только ему этого мало. А что касается хода мыслей, то в этом отношении он необычайно щепетилен и доводит свою идею до конца, хотя бы приходилось к ней прибавлять уже после ее окончания.

Относительно семидесятилетней годовщины Толстого между ним и Левенфельдом разговора не было. Как свидетельствует Левенфельд, Толстой далеко не производит впечатления семидесятилетнего старика. Вид его очень бодрый, фигура - мощная, глаза - оживленные и блестят вечно-ровной добротою, беседа - живая, когда предмет разговора его воодушевляет. Он и теперь, как много лет назад, проходит пешком огромные расстояния, ездит верхом часок и затем возвращается к обеду. Работает Толстой не меньше прежнего, а читает даже больше, так как авторы посылают ему свои произведения со всех концов света.

Не мешает привести из рассказа Левенфельда курьезный случай, происшедший однажды с графом Толстым. В первый раз "Плоды просвещения" появились на сцене дворянского клуба в Туле (*24*). Толстой сам руководил приготовлениями к спектаклю, дочь его выступила в качестве исполнительницы одной роли, все вообще исполнители были не призванные артисты, а любители, а цель, само собою разумеется, благотворительная. Одному из членов клуба пришлось играть роль слуги, который выбрасывает в одной сцене мужиков из передней своего барина. Но он не мог действовать так грубо, как требовал Толстой. - Нет, - сказал Лев Николаевич, - так нейдет. Это не вышвыривание. Вы должны налечь покрепче, как это только что было проделано со мною. И затем Толстой рассказал следующее. У дверей клуба, внизу, был поставлен городовой с приказом не впускать никого, кроме графа Толстого. Вдруг он видит, к своему величайшему удивлению, что подходит какой-то мужик в полушубке и без всяких разговоров направляется мимо него в двери клуба. Возмущенный такою дерзостью, городовой приказывает ему остановиться, но мужик продолжает спокойно подниматься вверх по лестнице. Не долго думая озлобленный городовой кидается за ним, хватает его за шиворот и, стащив с лестницы, выбрасывает на улицу в снег. Только тогда, когда мужик разъяснил ему, что он - автор драмы и тот именно Толстой, которого ожидают, городовой пропустил его в двери. - Видите, - закончил Толстой, - он сумел. Это я понимаю - вышвырнуть!

Комментарии

М. Полтавский. у графа Толстого. - Биржевые ведомости, 1898, 8 (20) сентября, No 244. Газета присылалась Толстому редакцией. Рафаил Левенфельд (1854-1910), немецкий ученый-славист, переводчик Толстого, его биограф. В июле 1890 г. гостил в Ясной Поляне, собирая материал для биографии Толстого. В русском переводе появились его работы о Толстом: "Граф Л. Н. Толстой, его жизнь, произведения и миросозерцание" (М., 1897) и "Граф Л. Н. Толстой в суждениях о нем его близких и разговорах с ним самим" (Русское обозрение, 1897, No 10, с. 539-608). 1 и 2 июля 1898 г. Р. Левенфельд был вновь в Ясной Поляне (См.: Толстая С. А. Дневники, т. 1, с. 396) и его впечатления были опубликованы в газете "Francfurter Zeitung" (27 и 28 августа 1898). Журналист, писавший в "Биржевых ведомостях" под псевдонимом М. Полтавский, передал по-русски его статью почти полностью.

1* Толстой был в Германии в июле - августе 1860-го и в марте - апреле 1861 г. 2* Пьеса Г. Гауптмана в русском переводе имеет название "Одинокие". Позднее, в 1900 г., Толстой смотрел эту пьесу на сцене Московского Художественного театра. 3* Речь идет о сочинениях Жозефа Эрнеста Ренана (1823-1892) "История происхождения христианства" (т. 1-8, 1863-1883), Давида Фридриха Штрауса (1808-1874) "Жизнь Иисуса" (1864, 2-е изд.) и Эдуарда Рейсов (1844-1891), автора нового комментированного перевода Библии. 4* Речь идет о Владимире Григорьевиче Черткове. 5* Работа Ильи Яковлевича Гинцбурга (1859-1939) "Толстой, пишущий за столом" сделана с натуры в 1891 г. 6* Ваня Толстой умер в 1895 г. 7* Родители С. А. Толстой снимали дачу в Покровском-Стрешневе. Покровское-Глебово расположено рядом. 8* Байрейт - город в Баварии, связанный с именами композиторов Вагнера и Листа. В нем проходили знаменитые музыкальные фестивали. 9* Ошибка: драму "Сандра" писала Татьяна Львовна. 10* Шиллеровский театр в Берлине открыт в 1894 г. на средства акционерного общества. Директор театра Р. Левенфельд старался создать просветительный театр с дешевыми билетами и классическим репертуаром. 11* За Фрицем Рейтером (1810-1874) была слава рассказчика-юмориста. Возможно, Толстой был знаком лишь с его "Рассказами из 1813 года", печатавшимися в 1878 г. в "Русском вестнике" (No 5 и 7). 12* Христиан Фридрих Хеббель (Геббель) (1813-1863), драматург, поэт и прозаик. Книгу "Шварцвальдских деревенских рассказов" Бертольда Ауэрбаха (1812-1882) Толстой читал еще в 1856 г. 13* Толстой был в Риме в январе 1861 г. Сопровождавший его художник возможно, Сергей Иванов, брат Александра Иванова (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 2, с. 9). 14* Толстой считал неудачной строку: "И молния грозно тебя обвивала..." в стихотворении Пушкина "Туча" (1835). 15* Михаил Александрович Дондуков-Корсаков (1794-1869) был с 1835 г. вице-президентом Академии наук. Толстой действительно часто посещал его дом в Брюсселе, но с французским философом Пьером Жозефом Прудоном (1809-1865) и с польским историком и революционером Иоахимом Лелевелем (1786-1861) он познакомился не в доме Дондукова-Корсакова. Он навестил их, имея рекомендации от Герцена. 16* Ошибка: Толстой из Лондона переехал в Брюссель. 17* Жозеф-Альбер де Сиркур (1801-1879), известный французский дипломат, в 1840-е годы приезжал в Россию. 18* Встречи с Александрой Андреевной Толстой (1817-1904) в Швейцарии относятся к первой поездке Толстого за границу в 1857 г. 19* Плаксин Сергей Иванович, автор сборника стихов "Голгофа" (Одесса, 1903) был в те годы мальчиком. 20* Толстой перешел с Владимиром Петровичем Боткиным (1837-1869) через перевал Мон-Сени в Италию 3 (15) июня 1857 г. 21* Графиня Александра Ильинична фон дер Остен-Сакен, родная сестра отца (1795-1841), была назначена опекуншей малолетних Толстых. Но главную роль в их воспитании играла Татьяна Александровна Ергольская (1792-1874). 22* Повесть "Хаджи-Мурат" задумана в 1896 г. 23* Левенфельд неточно пересказывает сюжетную канву будущего романа "Воскресение". 24* Первое публичное представление комедии "Плоды просвещения" состоялось в Туле 15 апреля 1890 г.

1899

"Новое время". He-фельетонист . У графа Л. Н. Толстого

К графу Л. Н. Толстому я делал визит не в первый раз. В прошлом году, прочитав в двух московских газетах "беседы" сотрудников с Толстым по поводу дела Дрейфуса и видя, что в одной газете граф Толстой говорит одно, а в другой совершенно противоположное, я решился проверить обоих "интервьюеров", из которых один, а может быть и оба вместе, оказывались истинными "сочинителями конца века", т. е., попросту говоря, Хлестаковыми и баронами Мюнхгаузенами первой степени. Так оно, кажется, и было. Граф Толстой в действительности говорил всем и каждому, что дело Дрейфуса лично ему мало знакомо, что вообще это дело чуждо русских людей и русского интеллигентного общества, что у нас у самих очень много неотложных и насущных вопросов и лучше разрешать их, чем заниматься посторонними, а, главное, почти неизвестными для нас делами. - Я обоим сотрудникам отвечал одно и то же, что повторяю и теперь, говорил Л. Н. - Откуда я могу знать, виновен или невиновен Дрейфус? По совести говоря, я этого не знаю. Меня спрашивают, хорошо или не хорошо поступил Золя, вступившись за Дрейфуса? Опять-таки я скажу свое: не знаю. Очень может быть, что это хорошо, а может быть, и вовсе нехорошо. - Но один интервьюер говорил утвердительно, что вы поступок Золя одобрили, а другой - что вы его осудили! - сказал я. - Кто из них ближе к истине? - Ни тот, ни другой, - сказал, засмеявшись, Л. Н. - Впрочем, помнится, я слегка склонился в ту сторону, что не дело писателя поднимать шум, но сейчас же оговорился и опять подтвердил свою полную некомпетентность в этом весьма сложном вопросе (*1*). Я вам могу сказать, что слова мои вообще так искажаются в газетном пересказе, что я бываю изумлен иногда, прочитав будто бы "свою" речь. Приезжал ко мне недавно один господин и попросил позволения напечатать нашу беседу. Я разрешил. Но слава богу, что этот визитер прислал мне свое писание на предварительный просмотр: боже мой, чего только не сочинил автор статьи! Я просто диву дался. Я, впрочем, поставил себе за правило: не протестовать, не опровергать, что бы про меня ни сочинили, чего бы ни напутали. Как-то, еще в шестидесятых годах, я по поводу одной литературной истории послал письмо в редакцию "Русского Вестника", желая разъяснить дело (*2*). Мое письмо появилось измененным, и потом на меня же возвели разные разности. С тех пор я дал себе слово не возражать, какой бы вздор ни вложили в приписанные мне речи. Так для меня лучше. - Но как же публика-то? - заметил я. - Ей не будет лучше, если ее введут в заблуждение. Граф Толстой засмеялся и сказал: - Ну, публике, конечно, не будет лучше! Этот разговор мы вели на улице. Л. Н. шел на Пречистенку, к знакомым, я его провожал. - Вы внушаете мне доверие, - сказал Л. Н. - Поэтому обращаюсь к вам с просьбой, которую прошу исполнить. Обещаете? Я только поклонился и спросил, в чем состоит просьба Л. Н. - Будьте добры, не печатайте нашей беседы. По крайней мере, не делайте этого скоро. Можно так сделать? Я немедленно обещал исполнить это легкое поручение и слово сдержал: целый год не напечатал ни строчки о разговоре с Л. Н. Толстым по делу Дрейфуса, хотя в то время этот разговор особенно мог бы пригодиться. Я бы и теперь не сказал ничего, но случилось так, что на этот раз сам Л. Н. Толстой просил меня написать по поводу новой газетной статейки, где Толстому приписаны такие фразы, автором которых он быть решительно не желает. Дело в том, что в одной из мелких московских газет "малой печати" недавно появилось еще интервью с графом Л. Н. Толстым, имевшее темой близящиеся торжества Пушкинского праздника. По словам интервьюера, выходит так, что будто бы граф Л. Н. Толстой против всякого торжества в честь Пушкина и говорил, что всего бы лучше почтить память поэта панихидой 26 мая, и только. Грешный человек, я усумнился в верности этих слов и решил, что газетный интервьюер, статья которого вообще написана впопыхах и бестолково, не мог всего запомнить и что-нибудь напутал. И я решил снова пойти к графу Толстому, чтобы разрешить мои недоумения. Я застал графа дома и начал рекомендоваться вновь, но Л. Н. протянул руку, сказав: - Да я вас отлично помню. Я читал ваш фельетон о духоборах... Прошу вас ко мне, я совершенно свободен. Поговорив об интересующем обоих нас предмете, я наконец достал газету, где была помещена недавняя "беседа" с Толстым, и спросил, верно ли в ней все сказанное автором? Толстой долго припоминал автора, потом мы вместе прочитали статью. - Интересно, интересно узнать, что-то я сказал? - говорил Л. Н придавая своему голосу юмористический оттенок. В конце концов вот что оказывается: да, Л. Н. Толстой против шума, помпы и трескучих речей, он не любит ничего подобного (оттого Л. Н. и склонялся к тому, что "подымать шум" Эмилю Золя, как писателю, может быть, и не следовало), но предложение заменить торжество праздника только одной панихидой 26 мая - этого Л. Н. Толстой никогда никому не говорил. Вообще он такой "программы" не составлял (*3*). - Автор это вообразил... что-нибудь спутал, ослышался! Ничего я такого и в уме не держал... - удивленно говорил Толстой. Я напомнил Л. Н что просьба его была исполнена, я не напечатал ни строки о нашем прошлогоднем свидании. Как поступить теперь? - А вот уж теперь, наоборот, я прошу вас исправить газетную ошибку! - живо сказал Толстой. - Пожалуйста, сделайте это. Вообще напишите, что из каждого моего намека и полунамека создаются целые периоды, теперь же прямо указано то, чего я решительно не говорил... Удивительно! Это не мои слова. Итак, узнав, что граф Л. Н. Толстой против всякой помпезности праздника, запомнив, что граф склонялся к мнению, что никакой шум ничего не прибавит к великому имени Пушкина, - газетный интервьюер все остальное приписал по ошибке. Не худо, однако, всем интервьюерам памятовать одно: точность прежде всего! Пусть это вышло случайно, но ни публике, ни графу Толстому, ни самой редакции того издания, где напечатаны неверные сведения, от этого не легче.

Комментарии

He-фельетонист. У графа Л. Н. Толстого. - Новое время, 1899, 1 (18) марта, No 8269. Псевдоним принадлежит писателю и журналисту Николаю Михайловичу Ежову (1862-1941). Ежов был у Толстого, по-видимому, 1 или 2 марта 1899 г. После публикации интервью, по просьбе издателя Суворина, Ежов вторично посетил Толстого 8 марта 1899 г. и передавал следующие слова писателя: "Ваш фельетон относительно пушкинского праздника и меня написан верно, я не могу возразить ни против единого слова" (см. Литературное наследство, т. 69, кн. 2, с. 319).

1* 5 февраля 1898 г. Т. Л. Толстая записала в дневнике слова отца, что "нам, русским, странно заступаться за Дрейфуса, человека ничем не замечательного, когда у нас столько исключительно хороших людей было повешено, сослано, заключено на всю жизнь в одиночные тюрьмы" (Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М., 1979, с. 408). 2* Имеется в виду эпизод в декабре 1856 г., когда издатель "Русского вестника" М. Н. Катков, обиженный на И. С. Тургенева за его сотрудничество с "Современником", обвинил его в двуличии. Толстой написал опровержение в защиту Тургенева и просил его напечатать. "Катков, согласившийся выполнить мою просьбу, - рассказывал Толстой, - снабдил мой ответ такими комментариями, что я поспешил остановить публикацию своего письма, чтобы предотвратить их появление в печати" (Литературное наследство, т. 75, кн. 2, с. 66). 3* "Этого Толстой никогда не говорил и не мог сказать, потому что Толстой не поп и не ханжа", - комментировал Ежов приписанные Толстому слова о "панихиде" в письме от 3 марта 1899 г. А. С. Суворину (Литературное наследство, т. 69, кн. 2, с. 320).

"Россия". Сергей Печорин . Беседа с Л. Н. Толстым

Москва, 7 мая

Вот как я виделся с графом Л. Толстым и о чем с ним говорил по поводу голодного бедствия. Так как я не интервьюер и интервьюерских пасов и вольтов совершенно не знаю, то мне предстояло либо промямлить казенный разговор, из которого никакого толку не выйдет, раз нет "вопросов", либо... либо говорить по душе, без программы. К графу Толстому я поехал попросту, как к человеку огромного ума, опыта и авторитета, стоящего, кроме того, очень близко к делу продовольствования бедствующего населения, потому что к нему стекаются всякие пожертвования на голодающих. Граф Толстой, к которому у меня, кстати, было письмо от А. В. Амфитеатрова (*1*), мог помочь мне, во-первых, ответить на многие ужасные для моего сознания и моей совести "почему", а во-вторых, дать ценные указания для моих дальнейших странствований по голодающим местам. Живет граф Толстой очень далеко от центра города, в Хамовниках, и ехать туда на худшем во вселенной московском извозчике истинная каторга. Дорога идет с горы на гору, мостовая из огромных булыжников, колеса дребезжат, параличная лошадь, которую неустанно порет идиотический, ободранный извозчик, храпит и стонет, зловонная пыль доводит вас до удушья и судорог, словом, от Кремля до Хамовников путешествовать не весело. Зато в Хамовниках - тишина, больше юной зелени, меньше толчеи. Тут легче думать и работать. Был я у графа Толстого в первый раз и был изумлен простотой и, если хотите, запущенностью обстановки, в которой он живет. Правда, графа я застал "на отлете": комнаты потеряли жилой вид, мебель в чехлах сдвинута в кучу, везде разгром, так хорошо известный семейным людям, вынужденным кочевать. Мне пришлось подождать графа изрядно, потому что он работал у себя в кабинете. За это время я имел возможность разглядеть висящие на стене портреты графа в разных видах и стоящие бюсты. Я приготовился встретиться с мощным "великим стариком", к словам которого прислушивается весь мир. Я сидел в пустой, разрушенной гостиной. Вдруг в смежном зале послышались поспешные, быстрые шаги. Я не успел встать, обернуться, как передо мной был старик - нет, я скажу "старичок" - это теплее и ближе к правде. Была на нем блуза, потом остальное, как у всех "господ". С первого же взгляда я убедился, что и живописцы, и скульпторы, и даже фотографы безбожно лгут. Они представляют Толстого чересчур массивным, большим; рука об руку с ними работает воображение тех, кто видел не живого, а отраженного Толстого, с его гением и с его мировой славой. Толстой - вовсе не огромный Толстой, а сгорбленный летами и трудом старец, хороший старик, великий и хороший старик... Я уж не знаю, как это сказать. Но живописцы и скульпторы лгут. Подвижен он удивительно. Особого огня в его глазах я не усмотрел, но видел в них, увы, боязнь перед интервьюерами, которые с невероятной наглостью оболгали, облыгают и будут облыгать великого писателя до бесконечности. Я успокоил его, что не интервьюер, а хочу по душе поговорить с ним о насущно важном деле и просить его помощи, которая мне существенно необходима. Мы уселись у столика в гостиной в опустевшем доме. Я заикнулся о голоде. Лев Николаевич заволновался: - Голод, голод! Заладили все - голод! И как это нехорошо: одни сделали голод предметом аферы, другие - орудием агитации против земства, того, другого... Какой же может быть, скажите вы мне, неурожай, когда пуд хлеба стоит шестьдесят-семьдесят копеек?! При такой дешевизне говорить о недороде?! В нынешнем году неурожай ничуть не страшнее неурожая прошлых годов, а если теперь мужик бедствует ужасно, то надо искать здесь другую причину. Надо смотреть, что было в прошлых годах, каково было тогда благосостояние мужика. Ведь нынешние несчастия - прямое последствие и логический вывод из обстоятельств прошлых лет. Мужицкое хозяйство вконец разорено, мужик затаскан, затравлен, забит, запутан в долгах... У него руки опускаются. Возьмите вы организм, который тощал в продолжение целого ряда лет... Что же вы удивляетесь, если человек наконец свалился с ног? Вот газеты: вместо того чтобы играть на нервах публики, лучше бы они занялись исследованием настоящей причины бедствия. Она лежит в полном расстройстве крестьянского хозяйства, в подорванности его экономического благосостояния. Ни общество, ни государство вовсе не должны кормить мужика, который сам кормит и государство, и общество. Дайте мужику стать на ноги, передохнуть, оправиться, взяться за правильную работу. Мужик вовсе не ленив от природы. Он вам все тогда отдаст. Что касается до помощи теперь, в настоящие дни, то она, конечно, желательна и даже необходима, но, по существу, совсем не годится, чтобы генералы кормили мужика. Рациональнее всего помогать путем организации столовых. Денег давать в руки мужику не след: либо он их спрячет, либо начнутся нежелательные явления на почве корыстолюбия. Больше всего нуждается в помощи теперь Казанская губерния, где почти ничего дельного не организовано. Да там и людей нет, некому дело делать. На Казанскую губернию следует обратить особое внимание. В Самарской губернии и люди есть, и пожертвования туда стекаются. Там главные дыры заткнуты (*2*). - А цинга? - Что ж цинга? Вот я знаю, что, например, в Самарской губернии в Бузулукском уезде в деревне Мурачина, в Каралыхе мрет башкирское население. Но ведь башкирцы вот уже тридцать лет как буквально вымирают в силу многих условий. Они как бы обречены на гибель... Мрут от цинги сильно, конечно... Крестьяне значительно меньше. Вот, кстати, наши доктора уверяют, что цинга не заразительна. Они сами не знают, что говорят, но им придется с этим вопросом считаться. У меня есть знакомая барышня, вполне здоровая, обеспеченная, - чего кажется? Поехала в цинготную местность - и заразилась цингой... десны загнили, зубы выпали... Вот вы и говорите про эпидемию и не эпидемию... Граф настоятельно советовал мне обратить особое внимание на связь бедствий нынешнего года с условиями экономического быта крестьянства в годы прошлый и позапрошлый. Он дал также несколько адресов в Казань, к местным деятелям.

Комментарии

Сергей Печорин . Беседа с Л. Н. Толстым. - Россия, 1899, 10 (23) мая, No 13. Сергей Александрович Сафонов (1879-1904), писавший под псевдонимом Сергей Печорин, поэт, журналист. "Беседа с Л. Н. Толстым" - вторая статья в печатавшемся им цикле "Письма о голодных". Голод, охвативший в 1898-1899 гг. ряд губерний России, в особенности Поволжье, вызвал заметные отклики в печати. По примеру прошлых голодных лет Толстой получал с разных сторон пожертвования в помощь голодающим и организовывал их распределение.

1* Александр Валентинович Амфитеатров (1862-1938) совместно с В. М. Дорошевичем издавал с 1899 г. газету "Россия", которую представлял автор интервью. 2* Внимание пожертвователей к Самарской губернии объяснялось, в частности, публикацией Толстым в "Русских ведомостях" (1899, 4 марта, No 62) письма к нему А. С. Пругавина о голоде в этом районе.

1900

"Русский листок". С. Орлицкий . У графа Л. Н. Толстого

Быть в Риме и не видеть Папы, жить в Москве и не побывать у графа Льва Николаевича Толстого в равной степени непозволительно для писателя. Так мне по крайней мере казалось. Равнодушие москвичей к тому, что среди них живет один из величайших русских людей, просто поражало меня, особенно на первых порах, когда я переехал в Москву на жительство. Но такова уж московская складка. Для незнакомых с Москвою я должен сказать, что великий писатель живет в Хамовниках в собственном доме. Хамовники - отдаленная часть города, по соседству с пустынным Девичьем полем. Воздух здесь чище, чем в центральных частях столицы; переулки малолюдны, и, если так можно выразиться, идиллическая тишина царит в похожих на уездный городок Хамовниках. Популярность графа Толстого в этой части города чрезвычайно велика: и дом, и самого графа все знают. - Это вы ищете дом нашего графа? - радостно улыбаясь, отвечали на мои расспросы, начиная с половины Остоженки. - Да граф прошел тут сейчас. Гулять, видно, отправился. Было четыре часа пополудни. Мороз окреп до 20°, и, признаться, я не поверил, чтобы в этакий холод семидесятилетний старик пошел гулять. Но дело именно было так. Когда я позвонил у подъезда двухэтажного дома графа Толстого, лакей объявил, что действительно граф сейчас только отправился погулять... Пришлось отдать визитную карточку и книгу мою ("Далекие годы"), с которою я хотел познакомить графа, и просить доложить графине: когда я могу видеть ее мужа? Мне был назначен прием в восемь часов вечера. По утрам Лев Николаевич никого не принимает, так как это время у него занято работой. Несмотря ни недавнюю тяжелую болезнь, он не перестает трудиться, только стал принимать желающих его видеть гораздо реже.

* * *

Надо ли говорить, что в назначенный час я был снова в пустынных Хамовниках, несмотря на усилившийся мороз и прямо как ножом резавший ветер. Наконец-то я очутился в жилище человека - последнего уже, отсталого из тех великанов, которые, после Пушкина, преемственно создавали русскую литературу. Мое волнение, несмотря на мои уже преклонные годы, понятно будет всякому, любящему родное искусство. Я думал: пройдет немного минут, и вот я увижу автора "Войны и мира" и десятка других хороших книг, увижу этого философа и беллетриста - волшебника, заставившего нас столько перечувствовать! Ничто не могло быть для меня маловажным из того, что я увидел в жилище Льва Николаевича Толстого. И я внимательно осмотрел тесную, простенькую переднюю и ступени деревянной лестницы, покрытые ковром, ведущие во второй этаж, куда меня пригласили и сказали подождать в маленьком кабинете выхода графа, отдыхавшего после обеда. Я до этого времени никогда не видел Л. Н. И когда он вошел, я был озадачен и удивлен: на свои последние портреты он походит очень мало. Его изображают почти крестьянином, а у него лицо интеллигентное; нет и бороды до пояса. Предо мною стоял высокий, худой старик, с лицом морщинистым и болезненным, с белою бородою. Но глаза - глаза на этом старом лице были совершенно молодые. Мне сейчас же припомнился из романа "Война и мир" старый князь Болконский с такими же молодыми, зоркими глазами на дряхлом лице. Но в противоположность Болконскому создатель этого типа, граф Толстой, был приветлив и любезен. Он пригласил меня сесть, и мы начали беседу. - Вы пишете в газетах, - заметил он, улыбаясь добродушно, - а я вас принял не за интервьюера, а за простого посетителя. Вот и нехорошо выйдет... - Да почему же, граф! Он усмехнулся еще добродушнее и прибавил: - Все у меня интервьюеры выпытывают, исповедуют меня. Не остережешься, что-нибудь скажешь - сейчас напечатают. Не то чтобы это мне вредило, но... знаете... интервьюеры частенько мне приписывают то, о чем и речи вовсе не было. Я поспешил заявить, что ничего лишнего, никакой "отсебятины" не позволю себе включить в нашу беседу, но прошу дозволения напечатать сущность наших разговоров.

* * *

- Здоровье мое, - сказал, все так же добродушно улыбаясь, Толстой, теперь нехорошо. Близко к развязке... Но меня это не тревожит: я сам охотно иду навстречу неизбежному... Как-то сделалось на сердце холодно от этих слов. Но, конечно, было бы и неловко, и банально говорить этому мужественному борцу какие-либо обычные в подобных случаях утешения. Я спросил только: какие новые работы задумал Лев Николаевич? - Пока ничего сказать не могу об этих новых работах. Ничего еще не определилось, хотя по привычке я работаю... Мы заговорили о последнем его романе "Воскресение" и об основных идеях этого творения. - В этом сочинении несколько руководящих идей, - заметил Толстой. - В нем я пытался выразить то, что давно уже занимало меня; хотел изобразить несколько родов любви: возвышенную, плотскую и любовь еще высшего сорта, облагораживающую человека; в ней-то - в этой последней любви - и есть воскресение. Я доволен этим романом, так как высказал в нем то, что занимало меня уже давно. - Но с помещением "Воскресения" в "Ниве", подцензурном издании, вам, вероятно, встретились большие затруднения? На этот вопрос Л. Н. ответил утвердительно: затруднения и хлопоты были велики (*1*), зато и круг читателей оказался огромным. О своих работах граф говорил вообще неохотно, но, едва речь зашла о Трансваале и англо-трансваальской войне (*2*), великий старик оживился: глаза его заблестели. - Знаете ли, до чего я доходил, - сказал он. - Теперь этого уже нет; я превозмог себя... Утром, взяв в руки газету, я страстно желал всякий раз прочесть, что буры побили англичан. Эта война - величайшее безрассудство наших дней. Как?! Две высокоцивилизованные нации - голландцы и англичане истребляют друг друга; Англия, страна, гордившаяся титулом свободной страны, пытается раздавить малочисленных буров, не сделавших англичанам ни малейшего вреда. Это что-то непонятное, невероятное!.. - Знаете, на что это безумное нападение похоже? - заметил после небольшой паузы Лев Николаевич. - Это то же самое, если бы мы с вами, люди уже старые, вдруг поехали к цыганам в "Стрельну", утратив всякий стыд. И эта бойня, заметьте, совершается после гаагской конференции, так нашумевшей (*3*). Трансваальская война - знаменье нашего времени, но печальное знамение, говорящее, что миром управляет бездушное торгашество... - Граф, помолчав, добавил: - Из Трансвааля мне пишет один мой знакомый, находящийся теперь там, а потому обстоятельства тамошние мне хороши известны (*4*). Из приведенных слов читатель поймет, не только на чьей стороне в споре Трансвааля с Англией находятся симпатии гениального мыслителя нашего, но и то, как до сих пор много сохранилось огня в этом замечательном человеке.

* * *

Я перевел разговор на предметы более близкие: на упадок театра, как по части репертуара, так и исполнителей. Речь графа Толстого сделалась спокойнее, но лилась с прежнею плавностью и обилием метких, блестящих выражений. - Техника в наше время, - говорил он, - во всех родах искусства доведена до замечательного совершенства. Но это еще не все, что нужно искусству. Я не был в Общедоступно-Художественном театре. Говорят, там постановка совершенна. Талантливых исполнителей, однако, не видно; пьес хороших тоже нет. И так везде! На внешности, на технике все и остановилось. Возьмите Достоевского. По своей технике он ниже всякой критики, но он не только нам, русским, но всей Европе открыл целый новый мир. Техника вовсе не главное дело, как теперь думают. Возьмите современные пьесы... Прокричали Ибсена. Я прочел его последнюю драму "Как мы, мертвые, пробуждаемся". - Ну и как вы нашли ее? - не утерпел я спросить. - Да это бог знает что! Какой-то бред! Вообразите себе: у него герой, художник-скульптор, ищет правды, жена его тоже ищет правды, сводит с ума нескольких, в том числе русского, и после этих подвигов возвращается к мужу, и художник с нею идет на какую-то гору, чтобы жить ближе к правде. Разве это жизнь?! Разве это характеры?! Где тут драма, в этом декадентском сумбуре?! Тридцать, сорок лет тому назад на драму, подобную ибсеновской фантасмагории, вероятно, какой-нибудь фельетонист написал бы ядовитую пародию, посмеялся бы - и все бы этим ограничилось. Теперь, напротив, ей придадут значение, переведут, поставят на нескольких сценах... Как же можно после этого говорить о серьезных задачах нашего театра. Их нет, но они были... Но тогда был и театр, и пьесы, и исполнители, а теперь налицо одна техника. - Литературу поглотили газеты, - продолжал Лев Николаевич. - Но и газеты и журналы ныне перестали уже быть литературным делом, а сделались азартною игрою. Вопрос уже не в том: как издавать? Чему служить? Что проповедовать? А в том, как выиграть приз, обогатиться... Между азартными игроками в карты или на скачках трудно и немыслимо даже искать серьезных стремлений и нравственных целей. Литература, превратившаяся в азартную игру, тоже не может быть богата идеалами и нравственными целями... По поводу близкого тридцатилетия со дня смерти Герцена Лев Николаевич сердечно и с задушевною теплотой заговорил об этом крупном писателе. Герцен, по мнению Л. Н., первый уразумел у нас и художественную, и общественную правду. Очень жаль, что его идеи изъяты, так сказать, из обращения, в некоторых из них много света и истины, и из них люди нашего времени многому бы могли научиться. Лев Николаевич Толстой лично знал Герцена, и до сего дня считает его крупным деятелем в сфере русской мысли. Софьи Ковалевской, о которой я его спросил, он не знал и совсем отказался говорить об ее деятельности. Последний вопрос, мною поставленный, касался замечательного открытия Мечникова (*5*). Я полагал, что граф, как человек старый и больной, очень заинтересован решением задачи продлить человеческую жизнь. Но этого не оказалось. Он только сказал, что об открытии Мечникова слишком много все говорят, тогда как это дело темное и определенного покуда ничего нет. - И нужна ли еще человечеству эта удвоенная и утроенная жизнь? - задумчиво сказал Толстой. При этом я вспомнил его слова при начале нашей беседы: что он спокойно и даже охотно идет навстречу неизбежному... Мечниковское открытие далеко не кажется Л. Н. таким значительным и важным. Как ни старайся продлить жизнь, но неизбежное придет... В десять часов я распростился с графом Толстым и был при этом представлен графине Софье Андреевне. В противоположность мужу, это еще почти молодая, величественная и очень приятная женщина. У Толстых, в день моего посещения, пребывал петербургский гость Владимир Васильевич Стасов (*6*), и поэтому Лев Николаевич извинился, что должен был сократить нашу беседу.

Комментарии

С. Орлицкий. У графа Л. Н. Толстого. - Русский листок, 1900, 8 января, No 8. С. Орлицкий - псевдоним Станислава Станиславовича Окрейца (1834-?), писателя и журналиста.

1* Цензурные изъятия коснулись при первой публикации десятков глав. Три главы, в том числе глава о богослужении в тюремной церкви, были выброшены совсем. 2* В англо-бурской войне 1899-1902 гг. против Англии, защищавшей свои империалистические интересы, воевали Трансвааль и Оранжевая республика буров. 3* Гаагская мирная конференция, проходившая с 18 мая до конца июля 1899 г. - многосторонняя международная встреча, пытавшаяся установить порядок мирного разрешения межгосударственных споров. "Гаагская мирная конференция, - писал Толстой в телеграмме газете "Нью-Йорк Уорлд", - есть только отвратительное проявление христианского лицемерия" (т. 72, с. 117). 4* Из Трансвааля писал Толстому журналист Уильям X. Причард (см.: Литературное наследство, т. 75, кн. 1, с. 481). О событиях в Южной Африке Толстой переписывался также с Григорием Михайловичем Волконским (1864-1912), внуком декабриста С. Г. Волконского. 5* Известный русский биолог И. И. Мечников (1845-1916) выдвинул свою теорию старения и смерти, согласно которой причиной старения являются яды, выделяемые микроорганизмами, в частности в кишечной флоре, и рекомендовал в целях борьбы со старостью определенные гигиенические меры и режим питания. 6* В. В. Стасов был у Толстого в Москве 5-8 января 1900 г. Таким образом, в один из этих дней взято и интервью С. Орлицкого.

"Новости дня". Н. Нильский . Прогулка с Л. Н. Толстым

На днях мне выпал на долю счастливый случае сопровождать Л. Н. Толстого во время его прогулки по Москве и выслушать от него несколько замечаний по различным вопросам, интересным уже потому, что они были высказаны одним из самых выдающихся людей нашего времени. Сознаюсь, может быть, и не следовало бы очень утруждать его разговором; но уж слишком было велико искушение для газетного хроникера, чтоб он мог отказаться от беседы с знаменитым русским мыслителем... Естественно, прежде всего разговор коснулся здоровья Л. Н. - Поправляюсь теперь, чувствую себя хорошо, - сказал он. - Только вот слабость беспокоит немного. Мне пришлось сказать Л. Н. о газетных сообщениях о его болезни и о том, что правильных бюллетеней, к огорчению публики, в газетах не появлялось. Только впоследствии сведениями о состоянии здоровья Л. Н. делился с газетами молодой врач, лечивший знаменитого писателя (*1*). Небезынтересно одно замечание Л. Н. по адресу медицины, характеризующее его отношение к этой науке, известное, впрочем, по его сочинениям и не изменившееся теперь после болезни. Хваля этого врача, он, между прочим, заметил: - Да, да, это прекрасный человек, очень дельный, хороший врач; он все знает, чему учит медицина... Только сама медицина-то ничего не знает, - с усмешкой добавил он. - Говорят, вам прежде всего была прописана мясная пища для усиления питания... - Я не изменил своего вегетарианского стола, да и странно было бы из эгоистических целей менять мои убеждения, крайние убеждения. Не имея какого-либо определенного плана, я позволил себе касаться в разговоре с писателем вопросов, мало связанных меж собой. Времени было немного, и я торопился; беседа поэтому вышла несколько мозаичной, если можно так выразиться. - Это неверно, что я работаю теперь над новой вещью из народной жизни, продолжал он. - Правда, в беседах своих со знакомыми и близкими я не раз высказывал желание написать что-нибудь в этом роде, но еще ничего не начал. Чувствую склонность писать для народа, тем более что это мне всегда труднее дается, а следовательно, работа эта лучше, так как на нее тратится более сил. Роман пишешь легко, с удовольствием. Но сочинение для народа требует упорного труда, долгого размышления, а потому и кажется мне более ценным. "Воскресение" Л. Н. относит к разряду "дурного" искусства, не "всеобщего". - Да, да, - еще раз повторил Л. Н - "Воскресение" относится к этому роду искусства и написано подобно прежним моим романам; написано по старой привычке, так сказать - по инерции. В это время дорогу нам пересекла партия молодых деревенских парней, в полушубках, с узелками, бодро шагавших рядами по направлению от Охотного ряда, вверх по Тверской. - Какой губернии? - крикнул им Л. Н. - Вологодской! - Бедняги! - тихо заметил он. Через минуту, сперва всячески извинившись за смелость, я рискнул предложить великому писателю несколько щекотливый вопрос о чувстве того удовлетворения, которое он должен испытывать теперь благодаря своей всемирной славе. - Приятное здесь, пожалуй, есть - в том, что сознаешь тщету всего этого... А правда, в газетах иногда попадаются похвалы мне крайне несправедливые, преувеличенные даже до неприличия... Это неприятно действует на самолюбие, равно как несправедливые нападки. Я газет ранее не читал: воздерживался, как воздерживаюсь от курения и прочего. Только вот во время болезни опять начал. - Кроме того, - продолжал он, - при отсутствии удовлетворения, ощущаешь еще какую-то тяжесть, чувствуешь некоторую ответственность за себя... Как бы это сказать? - уподобляешься человеку на корабле, в руках которого находится рупор. Нельзя же в этот рупор говорить глупости... Известность не может принести удовлетворения, когда есть иные, высшие стремления, чем слава. В этом направлении существует три ступени. Первая ступень - удовлетворение похоти. Но ведь похоть такова, что чем больше удовлетворяешь, тем больше она развивается, и тем меньше представляется возможности удовлетворить ее. Вторая ступень - слава: в стремлении к ней похоть отступает на задний план, удовлетворяется попутно. Наконец, третья ступень - это сознание исполненного долга, то есть то, что я называю служением богу и исполнением его воли. Третья ступень - высшая ступень; тогда уже стремление к удовлетворению жажды славы отступает на задний план перед исполнением своего долга. В самом деле, не для того же я родился на свет, чтоб меня хвалили. Возвышение до сознания исполнения воли бога - вот истинное удовлетворение. - Кстати, - заметил через минуту он, - говорят, составляются целые колонии и общества "толстовцев". Однако они имеют мало общего с моими воззрениями, и, таким образом, их ошибочно называют толстовцами. На примере это будет так: представим себе кольцо для ключей (он соединил концы пальцев указательного и большого, изобразив таким образом кольцо); положим, один ключ через отверстие идет на кольцо и затем обогнул весь круг и снова очутился около отверстия, через которое вдевают ключи. Всякий новый ключ, который захотят вдеть, но лишь введут в отверстие, будет, видимо, близок к первому, находясь рядом с ним, между тем расстояние, отделяющее их, будет громадно: первый ключ обошел весь круг, тогда как второй - едва только надет. Я хочу этим только сказать, что близость толстовцев ко мне в этом случае только кажущаяся. Интересны в последующем разговоре были замечания относительно искусства, музыки особенно, о которой он так много писал. - Удивительно! - говорил Л. Н. - Приведи мужика в Третьяковскую галерею он много поймет из того, что там увидит; даже прочитав роман, он более или менее поймет, разберется в нем; так было с одним из деревенских простых людей, прочитавшим мое "Воскресение". Но музыка, как это ни странно, совершенно непонятна народу. Даже Шопен, который проще других, чужд ему. "Шум, - говорит, - какой-то, и больше ничего". Я уже не беру Вагнера или новейших композиторов. О романсах, в которых восхваляется любовь и страдания от неудовлетворенных желаний, он сказал: - Как только такие романсы могут допускаться к исполнению в семейных домах, да еще молодыми девушками? Ведь если бы кто сказал словами в разговоре то, о чем поется в романсах, ведь такого человека вывели бы вон... В ответ на мои слова о том, что сочинение "Что такое искусство?" находит много почитателей даже среди жрецов искусства, Л. Н. сказал: - Очень приятно, очень приятно. Вот мы только что говорили со Стороженко (*2*) о том удивительном развитии техники в искусстве, которое замечается теперь. За последнее время она сделала такие невероятные, изумительные успехи, что дошла действительно до совершенства. Зато, наоборот, содержание в теперешних произведениях искусства, во всех его родах, упало до минимума, часто - положительно доходит до бессмыслицы. Все эти декадентские сочинения, картины и прочее, наилучшим образом свидетельствуют об упадке... Возьмите этот "Потонувший колокол" (*3*), наконец - новое произведение Ибсена "Когда мы, мертвые, воскресаем!" (*4*). Я недавно прочел его; это нечто удивительное. Бог знает до чего дошел здесь Ибсен! Мне хотелось бы, - вдруг добавил он, - все это видеть на сцене - и "Потонувший колокол", и пьесу Ибсена... Позднее я узнал, что Л. Н. уже выразил желание администрации Художественно-общедоступного театра посмотреть на его сцене "Чайку", "Дядю Ваню" и "Одиноких" (*5*). - Хвалят "Ганнеле", - сказал я. - Я не видел этой пьесы, я только читал ее; дочь же моя была на "Ганнеле" и рассказывала... Мне не понравилось. У Гауптмана есть одно замечательное произведение, - с одушевлением заговорил Л. Н. - это "Ткачи". Достоинств у этой пьесы много; во-первых, полное отсутствие любовных сцен, во-вторых, героем является не отдельное какое-либо лицо, а целый народ. Пьеса эта замечательная, одно из самых выдающихся драматических произведений. - Да, символизм, - вернулся Л. Н. снова к прежнему разговору, - охватывает литературу все более и более; захватил он и Ибсена. Трудно противостоять этому течению... Даже я иногда чувствую какое-то невольное желание написать что-нибудь символическое... Я, конечно, устою, я окреп в своих убеждениях, сложившихся под влиянием долгих размышлений... Молодое же писательское поколение легко поддается соблазну. Удивительно, что сталось с Ибсеном. Затем Л. Н. поинтересовался моим занятием, т. е. занятием газетного хроникера. Подумав, он сказал: - А ведь это дело хорошее и интересное. Благодаря ему, что случилось в одной части города, становится известным в других частях; что случилось в городе - становится известным в России, в Европе... Дело полезное сообщать; оно способствует общению людей между собою... Мы находились на Пречистенке. Скоро подошла конка, на которую намеревался сесть Л. Н. - Вот поднимусь в горку - там и сяду! Казалось, он жалел лошадей, не желая садиться ранее, чем они поднимутся в гору. Когда конка была близка, мы расстались. Я смотрел с удивлением и радостью, как Л. Н. проворно, "по-молодому", на полном ходу вскочил на подножку вагона, несмотря на то что в руках его была корзиночка с только что купленными куриными яйцами, а в кармане находилась бутылка с виноградным соком. На площадке вагона была масса народу, так что Л. Н. долго пришлось стоять на подножке, пока пассажиры не потеснились и не дали ему места. Узнали ли они нового пассажира, одетого в пальто с меховым воротником, в валеные калоши, в серую войлочную шапку, с лицом, украшающим теперь многочисленные витрины? Во время прогулки Л. Н. я все время старался наблюдать, какое впечатление он производит на встречных. За редким исключением, публика не узнавала писателя, или по рассеянности, или по незнанию. Только около университета какой-то господин забежал вперед и особенно значительно всматривался в лицо писателя, очевидно, обрадовавшись такой встрече. Напротив, когда мы проходили по тротуару вдоль стены манежа, шедшая нам навстречу публика с окончившегося дневного гулянья положительно не узнавала Толстого. Что касается самого Л. Н то он, проходя по улицам, насколько это я мог заметить, зорким взглядом следил за всем, что делалось вокруг, и, кажется, он не пропустил ни одного лица, не оглядев его. Между разговором он вдруг, как бы про себя, делал замечания по адресу прохожих, извозчика и пр. Видно, что уличная жизнь не ускользает во всех мелочах от взгляда писателя. Во время прогулки Л. Н. не пропустил ни одного нищего без того, чтобы не подать ему. Когда мы проходили мимо Охотного ряда, Л. Н. зашел в лавку купить яиц. - Единственно, что разрешаю себе теперь после болезни. В заключение добавлю, что ходит Лев Николаевич бодрой, легкой походкой, как молодой, ходит быстро и, очевидно, почти не устает.

Комментарии

Н. Нильский. Прогулка с Л. Н. Толстым. - Новости дня, 1900, 9 января, No 5972. Автор статьи - московский журналист Николай Миронович Никольский, писавший под псевдонимами Н. Нильский, Снегов, Антип.

1* Во время тяжелой болезни Толстого в ноябре - декабре 1899 г. его лечил врач Павел Сергеевич Усов (1867-1917) (см.: Толстая С. А. Дневники, т. 1, с. 455). 2* Николай Ильич Стороженко (1836-1906) - историк литературы, исследователь творчества Шекспира, профессор Московского университета. 3* Пьесы Г. Гауптмана "Ганнеле" и "Потонувший колокол" Толстой критиковал в трактате "Что такое искусство?" (т. 30, с. 105 и 117). 4* Пьеса Г. Ибсена "Когда мы, мертвые, пробуждаемся" (в старом переводе "Когда мы, мертвые, воскресаем") неоднократно критиковалась Толстым. 5* Толстой был 24 января 1900 г. в Московском Художественном театре на пьесе "Дядя Ваня" Чехова, а 16 февраля 1900 г. смотрел спектакль "Одинокие" Гауптмана.

"Новое время". Николай Энгельгардт. У гр. Льва Ник. Толстого

Желая видеть великого писателя земли русской, я обратился к Н. И. Стороженку, который принял меня в Румянцевском музее (*1*), за столиком, в светлом пространстве между тремя стенами полок, образующими как бы небольшой кабинет чтимого ученого в длинной библиотечной комнате. Книжные сокровища кругом, дальше зал с офортами и портретами и полный приветливости и благодушия Николай Ильич - все слилось в теплое и гармоничное впечатление. Тишина, труд, мысль, созерцание... после петербургского мелькания и неврастенического маразма. Я просил Ник. И. дать мне записку или карточку с несколькими строками. - Этого не нужно. Граф совершенно доступен. По крайней мере я уже так многих направлял к нему. Ступайте просто. Но чтобы дать Льву Николаевичу отдохнуть после обеда, приезжайте в половине восьмого. Я так и сделал. Узкий переулок с постройками провинциального типа, несколькими заводскими зданиями, где днем жужжание и гул, также и старый барский дом в глубине двора - все это мне было хорошо известно. Признаюсь в смешном поступке. Года три назад, будучи в Москве, я тоже думал посетить графа, долго ходил по Хамовническому переулку, да так и не решился его тревожить. Представлялось, сколько "интервьюеров" всех стран и всевозможных праздношатающихся одолевают визитами великого человека. А потом мне лично всегда страшно увидеть во всех условиях материальной обыденности того, кто до сих пор являлся только, как дух, в своих свободных творениях, с кем в общении был только "в духе и истине". Но вот я и в зале заветного домика, который очевидно черезвычайно поместителен. Это большая комната - типичного старо-барского, московского колорита. По лестнице раздались шаги, и вот он сам, Лев Николаевич, в халате, невысокий ростом, седой и... волшебный. Я иным словом не могу выразить первого впечатления. Ни один из портретов графа Льва Николаевича не похож на него. Портреты - я говорю, конечно, о старческих изображениях Льва Николаевича не передают главного - светлой и мощной жизни, которая льется от всей личности его. Не передают портреты и взгляда, как бы проницающего вас до сокровеннейших глубин, - главного дара из многих, которыми наделен этот удивительный человек. Если же и передают, то все же взгляд на портретах только скорбно суров и теряет прямо волшебное очарование, которое манит исповедаться пред ним, раскрыть пред ним сердце и застарелые боли его. Свет в лице, приветливость в манерах и речи, чуждая тени учительства, заставили меня, едва я увидал графа, про себя воскликнуть: "Боже, да какой же он славный, какой милый, какой светлый!" Здоровье графа восстановилось. Утром того дня, когда я был у него, ему, правда, нездоровилось. Он чувствует себя бодрее к вечеру. - Вы который? - спросил Лев Николаевич, - тот Энгельгардт, что ко мне писал? - Нет, брат его (*2*). Этим вопросом Лев Николаевич сразу воскресил прошлое. Вспомнилось Батищево, имение моего покойного отца (*3*), куда в свое время приливала, как кровь к сердцу, идейная молодежь. И одно время между Батищевым и Ясною Поляною создалось общение, состоявшее, впрочем, в полемике. В самом деле, при внешнем сходстве батищевские идеалы не совпадали с яснополянскими. В Батищево являлись последователи Льва Николаевича, шли бесконечные диспуты. Два течения перемешались... Да, все это было, и так недавно. Было и уже быльем поросло. Старого Батищева нет. Я должен признаться, что совершенно поглощенный впечатлением, которое произвел на меня Лев Николаевич, и роем воспоминаний, пробужденных его первыми словами, плохо исполнил собственно интервьюерскую часть, хотя, впрочем, и не намеревался ее хорошо исполнить. Я не задавал вопросов по книжке. Я только его слушал. Но и передача услышанного для меня отчасти стеснительна и во всей полноте невозможна. Мне вспоминается предостерегающий рассказ графа о заезжем английском корреспонденте: - Я сказал ему, между прочим, что однажды утром, читая газеты, поймал себя на таком сильном сочувствии к победам буров, что оно уже прямо переходило в желание, чтобы англичан еще и еще хорошенько поколотили. А корреспондент передал буквально: "Лев Толстой сочувствует победам буров и радуется поражениям англичан" (*4*). И в таком виде сообщение обошло все английские газеты. Прямо каждое слово надо взвешивать, словно на каком-нибудь выходе. Лев Николаевич говорил о народной жизни, о трудности уразумения ее смысла, о направлении, в котором она течет... Все это было очень просто, ясно и глубоко. За последние дни Лев Николаевич был на представлении "Дяди Вани" Ант. П. Чехова (*5*). Он чрезвычайно высоко ставит технику этой пьесы, но находит, что и на этом произведении, как на большинстве современных, сказалось преобладание техники над внутренним смыслом. Иногда техника совершенно убивает внутреннее содержание, плоть подавляет дух, форма - идею. В "Дяде Ване" Лев Николаевич находит некоторый существенный недочет в нравственном смысле пьесы. Затем Лев Николаевич посетил чтения для народа. На одном интеллигентная лекторша опоздала, и граф, прождав напрасно и довольно долго, ушел... Пока мы говорили, в комнату вошел сын Льва Николаевича и несколько молодых людей. Все обступили его и слушали. И эта сцена, и потом, когда за длинным столом сидел Лев Николаевич, окруженный молодежью, опять живо напомнили мне Батищево... Пили чай. Лев Николаевич с медом. Он говорил о книге, вышедшей в Англии и изображающей весь ужас фабричного быта этой страны (*6*). Работа не только не облегчается с успехами техники, а, наоборот, становится еще интенсивнее, быстрее, требует колоссального напряжения нервной силы. В фабричных центрах вы не найдете клочка травы, ни одного деревца - все съедено дымом и копотью. Напряженная работа, чисто механическая, истощает и извращает вместе с тем нервную систему рабочего. Чтобы поддерживать себя, он и в сфере физической и в сфере духовной должен прибегать к чему-либо острому, едкому, пикантному. Нигде столько не поглощается пикулей, как в фабричных городах. И развлечения рабочих кафешантанного характера... Лев Николаевич скорбел о таком извращении жизни, которая дана человеку на благо, должна его возвышать, а не унижать. Удалившись ненадолго, Лев Николаевич явился в своей классической блузе. Легкой, быстрой походкой, немного сгорбившись, прохаживался он по комнате, и столько юности чуялось во всех его движениях, что о недавней тяжкой болезни, о преклонных годах графа и не вспоминалось... В личности Льва Николаевича, на мой взгляд, так много непередаваемого, что даже его искусство не в силах это, и главное быть может, выразить. Личность Толстого - комментарий к его творениям. И во мне явилось сознание после вечера, проведенного в его доме, что не заменимо ничем личное общение с великим мыслителем и слово, не умерщвленное, не превратившееся в сухие книжные знаки, а переданное непосредственно, из души в душу, из ума в ум...

Комментарии

Николай Энгельгардт. У гр. Льва Ник. Толстого. - Новое время, 1900, 31 января, No 8595. Николай Александрович Энгельгардт (1861-1942), критик, журналист. По упоминанию, что Толстой "за последние дни" был на представлении "Дяди Вани", можно определить, что интервью Энгельгардта взято между 25 и 30 января 1900 г.

1* Через посредство Н. И. Стороженко, работавшего в Румянцевском музее (ныне Гос. библиотека им. В. И. Ленина), Толстой получал некоторые нужные ему для литературных занятий книги. 2* Брату Н. А. Энгельгардта, Михаилу Александровичу Энгельгардту (1861-1915), Толстой написал знаменитое письмо 20 декабря 1882 г. - подобие исповеди, в которой говорил, что он "страшно одинок" (т. 63, с. 112-124). 3* Отец Н. А. Энгельгардта, Александр Николаевич Энгельгардт (1832-1893), химик, агроном, автор книги "Письма из деревни". В имении Батищево была сделана попытка создать трудовую колонию-коммуну из молодых людей образованного круга, переселившихся в деревню из Москвы и Петербурга. Попытка, отчасти близкая "толстовству", но до конца не принятая Толстым, окончилась неудачей. 4* См. интервью с С. Орлицким в наст. изд. 5* О впечатлениях Толстого от спектакля "Дядя Ваня" см.: Лакшин В. Толстой и Чехов. 2-е изд. М., 1975, с. 386-389. 6* Речь идет о книге П. А. Кропоткина, имя которого не упоминалось в печати, "Fields, Factories and Works hops" ("Поля, фабрики и мастерские"). Толстой читал эту книгу в январе 1900 г.

"Неделя". Разные разности

"Смоленский вестник" передает впечатления различных лиц, которым приходилось встречаться с Л. Н. Толстым. Пришли к нему однажды два молодых человека, которым хотелось поучиться у великого учителя жизни. У одного из посетителей Л. Н. спросил: не пьет ли он вина? На откровенное признание Л. Н. сказал: "Мне всегда кажется, когда я вижу пьющего человека, что он играет острым оружием, которым может всякую минуту обрезаться... Пьяный человек делает много того, чего бы он никогда не сделал трезвый". Л. Н. много говорил с молодыми людьми о том, что легче начать хорошую жизнь в юности. "Вот вы, сказал он посетителям, только что вступаете в жизнь, а я уже ухожу из нее, и верьте мне, что начать хорошую жизнь легче человеку молодому. Позднее мы уже связаны такими крепкими узами с близкими нам людьми, что порвать их нельзя, не сделав этим людям больно". При прощании Л. Н. сказал, что у него бывают радостные минуты: "Я за последнее время все чаще и чаще встречаю людей молодых, простых, неученых, собственными размышлениями дошедших до познания истины и понявших, как надо жить. Это все равно как островки оттаявшей земли, покрытые зеленой травой, после зимы среди все еще не стаявшего снега". На простых людей Толстой производит огромное впечатление. Один крестьянин, побывавший несколько раз у Л. Н., с восторгом говорил: "Такие люди, как наш Лев Николаевич, рождаются по одному в тысячу лет!" Приходилось встречать крестьян-чернорабочих, знавших Л. Н. Толстого понаслышке. Чернорабочие, желая похвалиться своей работой, говорили: "Вот на что граф Толстой, да и тот сам воду носит, дрова рубит... А нам и бог велел..." Рассказывали об одном молодом крестьянском парне из Тульской губернии, случайно попавшем в Ясную Поляну. Парень-фабричный вел разгульную жизнь и отбился от дома. Толстой разговорился с ним, и слова Л. Н. показались настолько противоречащими всему, что он знал до сих пор, что он даже обиделся на Толстого, ушел не простившись и не взял книгу, которую предлагал ему Лев Николаевич. Но дома он долго думал над тем, что говорил ему Л. Н., и замечательно: сразу переменил жизнь, сделался хорошим, честным работником. Перемена с ним поразила всех его знакомых. Теперь этот человек как святыню хранит открытое письмо к нему Л. Н в котором Толстой пишет ему несколько ободряющих слов... Часто посещают Л. Н. Толстого раскаявшиеся. Они любят побеседовать с Толстым, хотя иногда не сходятся с его убеждениями. Терпеливо и кротко выслушивает Л. Н. этих людей. Автор приводит со слов очевидца одну беседу Л. Н. с бывшими раскольниками, приехавшими издалека. Крестьяне много говорили и иногда задавали Л. Н. довольно странные вопросы. Между прочим, один из них спросил: "Можно ли сравнить ревность и зло?" - "Как сравнить ревность и зло? - переспросил Л. Н. - Ревность есть тоже зло... Про какую ревность вы говорите - про ревность к женщине?" - "Да". И крестьяне рассказали Толстому, что когда они, познакомившись с мировоззрением Л. Н., оставили раскол, их стали бросать жены и даже, как выразился один из собеседников, жены их "стали обращать любовь свою к посторонним...". Один из посетителей простодушно признался, что когда жена его не нашла у него креста на груди, то сказала, что перестанет с ним жить... "Как же нам теперь быть?" спрашивали крестьяне... "Я часто думал, - сказал им Л. Н., - как должен поступить человек в том случае, если его оставляет его жена. Мне кажется, что самое лучшее - сказать ей: "Меня огорчают твои поступки, но свой долг относительно тебя я исполню..." И нужно относиться к ней по-прежнему хорошо. Это самое лучшее средство. Жена может не вернуться к мужу, но может и вернуться... Да, это лучшее средство", - несколько раз повторил Л. Н. На крестьян слова Толстого произвели сильное впечатление.

Комментарии

Разные разности. . - Неделя, 1900, 22 октября, No 43.

"Неделя". Разные разности

Вл. И. Немирович-Данченко передал одному московскому журналисту следующие подробности о своем свидании с гр. Л. Н. Толстым в Ясной Поляне. "Я нашел Л. Н. чрезвычайно бодрым, полным сил и удивительной для его возраста свежести. Сама графиня мне сказала, что Лев Николаевич давно не чувствовал себя за последние годы так хорошо, как нынешнее лето. Все слухи о каких-то изменениях в образе жизни графа, под влиянием болезни, совершенно неосновательны. Он так же много работает и много гуляет, катается верхом... Между прочим, мы сыграли с Л. Н. две партии в шахматы, и он дважды дал мне "мат". Пьесу граф действительно пишет, но еще не окончил (*1*). Пишет он ее в часы досуга, в виде отдыха, для развлечения. Он вообще смотрит на свои произведения, в которых не проводит коренных философских взглядов, как на развлечение. "Плоды просвещения" называет шуткой. Я сказал Л. Н., что если бы часы его досуга и отдыха давали русскому обществу, хотя бы раз в несколько лет, такие гениальные "шутки", как "Плоды просвещения", то русская драматургия была бы достаточно прославлена. Л. Н. поспешил замять мое замечание. Пьесу Л. Н. обещал кончить в нынешнем сезоне и дать Художественному театру. Образ жизни Л. Н. такой же, как был и раньше: до двух часов он пишет, в два - обедает, затем несколько отдыхает, гуляет, беседует с гостями, в девять ужинает и ложится довольно поздно. В Ясной Поляне почти каждый день бывают гости. За несколько дней до меня гостил М. Горький (*2*), и я даже привез сделанный графиней фотографический снимок, на котором Горький снят с графом. Я вынес такое впечатление, что Лев Николаевич никогда (в последние, конечно, годы) не был так полон сил и энергии, каким я видел его в этот день в Ясной Поляне".

Комментарии

Разные разности . - Там же. Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858-1943), драматург и режиссер, один из основателей Художественного театра. Оставил о встречах с Толстым воспоминания в книге "Из прошлого" (М., 1936). Был в Ясной Поляне 11 октября 1900 г.

1* Пьеса "Живой труп" (1900) не была окончательно отделана Толстым, осталась в его бумагах, впервые опубликована после его смерти и поставлена Художественным театром в 1911 г. 2* Горький навестил Толстого с В. А. Поссе за три дня до Немировича-Данченко - 8 октября 1900 г.

* 1901 *

"Одесский листок". Г. М.ль Граф Л. Н. Толстой в Ясной Поляне

Во вчерашнем вечернем издании "Одесского листка" у нас сообщалось уже о приезде в Одессу известного скульптора Н. Л. Аронсона, проведшего у знаменитого писателя в Ясной Поляне две недели. - Меня давно занимала мысль, - говорил нам вчера г. Аронсон, - вылепить бюст знаменитого русского писателя Л. Н. Толстого, и я решил отправиться в Ясную Поляну, несмотря на то что у меня не было к Льву Николаевичу никакой рекомендации. В Ясную Поляну я прибыл в первых числах июня. Л. Н. Толстой, графиня Софья Андреевна и все члены семьи оказали мне самый радушный прием. Мысль об изготовлении бюста Л. Н-ча в натуральную величину была встречена членами семьи очень сочувственно. Но трудно было сказать, как отнесется к этой мысли сам Л. Н-ч. Когда ему было об этом передано, он заметил, что ничего против лепки бюста не имеет, но позировать для этой цели не соглашается. Будучи представлен знаменитому писателю, я выразил мнение, что позирование необходимо. Без этого трудно достигнуть цельности впечатления, и работа вообще представляется чрезвычайно трудной. - Все, что я могу сделать для вас, - сказал мне по этому поводу Л. Н - это предоставить вам возможность работать в моем кабинете в часы моих занятий. Когда я буду работать, тогда работайте и вы. Он попросил меня показать ему фотографические снимки произведений моей скульптуры. Многие из них он видел раньше: мои работы ему понравились. Я заранее знал, что из нынешней моей работы ничего не выйдет, так как при таких условиях могло бы получиться только одно общее впечатление. Я не имел возможности видеть всей фигуры "кругом". Это служило большим препятствием. Заметив мое смущение, Л. Н-ч сказал: - Работайте себе таким образом. Я не буду вам мешать и не буду обращать на вас внимание. Прежде всего я принялся лепить бюст супруги Л. Н-ча. Он был готов в три сеанса. Бюст всем очень понравился. Его признали весьма удачным. Л. Н. часто приходил в мою временную мастерскую и наблюдал за работой. Иногда по два раза в день. Я часто слышал возгласы знаменитого писателя: "Очень хорошо. Великолепно!" Как-то раз я заметил, что тень мешает мне в мастерской. Оборачиваюсь, вижу у окна фигуру Л. Н-ча, наблюдающего за работой. Когда бюст графини оказался столь удачным, семья Л. Н-ча стала советоваться, как бы воздействовать на него, чтобы он дал согласие на позирование. Несмотря на все упрашивания графини, он все-таки отказывался. - Я позировать не буду, - повторял Л. Н-ч, - а согласен только, как сказал. Приходите ко мне в кабинет во время моих занятий и работайте. Я волей-неволей согласился. Так я и начал свою работу. Л. Н-ч сидел за письменным столом и писал. Он оканчивал рассказ из кавказской жизни (*1*). Я сделал набросок. Л. Н-ч посмотрел и говорит: "Да, хорошо. Меня еще так никто не делал. Вы действительно дали мне движение. Шопенгауэр говорит: "Когда человек мыслит, тогда у него бывает такое движение". Бюсты Л. Н-ча лепили князь Трубецкой (*2*), Гинцбург (*3*), а портреты писали Репин и Ге. У них он выходил иначе - с другим "движением". На следующий день предстоял еще один сеанс. В тот день ничего не вышло. Я не мог видеть всей фигуры сразу. Чтобы набраться впечатлений, я много гулял с Л. Н-чем в саду и других местах. Я собирал в памяти мельчайшие подробности всей фигуры и движений Л. Н-ча. Видя, что без позирования дело подвигается очень медленно, я решил взять бюст в мастерскую, чтобы там закончить его на память. С этой целью прогулки наши участились. Гуляли мы по 2 - 2 1/2 часа. Я часто уставал. В этих случаях Л. Н-ч, обнаруживая необыкновенную для его лет бодрость, улыбался, глядя на меня, и говорил: "Эх вы, молодежь. Я готов еще столько же с вами гулять". Благодаря этим прогулкам у меня накопилось много ценных впечатлений. Я сделал бюст на память таким, каким задумал. Я собирался уже отлить фигуру, но графиня предложила еще подождать. "Может быть, он еще согласится позировать", - заметила она. Старшая дочь, Татьяна Львовна, говорила мне: "Vous avez gagne les coeurs des mes parants" (*). Я действительно чувствовал себя в семье Л. Н-ча, как у себя дома. Раз, вечером, Л. Н. приходит в мою мастерскую с зятем Сухотиным (мужем Татьяны Львовны) и принимается рассматривать свой бюст и бюст супруги. Работа понравилась. Легко себе представить мою радость, когда Л. Н-ч вдруг говорит:

(* Вы покорили сердца родителей (фр.). *)

- Ну, буду перед вами позировать минут пятнадцать. Я быстро принялся за работу. Это был первый сеанс, в течение которого я успел много поправить и переделать. Когда Л. Н. вышел из мастерской, я был весь мокрый от усталости. Я работал с необычайным напряжением. Когда он затем увидел "переделку", то сам сказал: "Однако какая перемена в работе". Мне не хотелось делать бюст Л. Н. по обыкновенным его портретам, как мы его привыкли видеть, например, в образе крестьянина. Я хотел представить его, как он мыслит. Толстого - автора "Воскресения", а не автора романа "Анна Каренина", хотя это произведение является также шедевром. В этом произведении Толстой представляется мне более светским художником-психологом; в "Воскресении" же - проповедником. Выразить его мыслящим - и было моей главной задачей. По бюсту его лицо представляется уже необыкновенным. Во время моей работы я искал его лоб, глаза и рот. Я старался изобразить голову в состоянии умственной работы, а выражение глаз имеющим непосредственную связь с умом. Мне приходилось думать над каждой мелочью. Я искал колорита в нем. Л. Н., по-видимому, сам заинтересовался работой и пришел на следующий день после первого сеанса для второго сеанса. На этот раз он позировал десять минут. День спустя он, по собственному желанию, пришел в третий раз. Я не смел просить его являться на сеансы, не желая злоупотребить его добрым отношением ко мне. Во время моей работы я изучил фигуру Л. Н. Она замечательно оригинальна. У меня явилось желание сделать "фигурку" Л. Н., и я передал об этом супруге его. Графиня советовала мне приняться за работу, но я спешил в Петербург. Из Одессы я отправлюсь по делам в Петербург, а оттуда опять в Ясную Поляну и примусь за "фигурку" Л. Н-ча. О Л. Н. Толстом, как человеке, и о том удивительном образе жизни, который ведет краса и гордость русской литературы, г. Аронсон отзывается с чувством благоговения. Несмотря на свой преклонный возраст, Л. Н-ч интересуется положительно всем, что происходит на всем земном шаре. Ничто ему не чуждо, ничто более или менее важное не оставляется им без внимания. Л. Н. Толстой встает в 9 час. утра и идет в свой кабинет, где принимается за работу. Работает он без устали до 3 часов. В этот час завтракает. Завтрак самый легкий, состоящий исключительно из зелени, кофе и т. п. После завтрака он прочитывает письма и газеты. Л. Н. получает массу писем со всех концов мира. Он лично отвечает на многие письма. - При мне, - говорил г. Аронсон, - получены были письма от группы студентов, просивших у Л. Н-ча его автограф. Он удовлетворил их просьбу. Говорят, что будто бы Л. Н-ч позволяет себе дома некоторую роскошь. Так, например, письма ему будто бы подаются на серебряном подносе. Это безусловная ложь: образ жизни Л. Н-ча и всей семьи удивительно простой. Во всем доме вы не найдете даже мягкого стула. Вся мебель деревянная. Сам Л. Н-ч относится ко всему окружающему с необыкновенной предупредительностью и незлобивостью. Несколько тверже характер у графини. И это является необходимостью. В противном случае, смею вас уверить, весь дом Л. Н. Толстого разобрали бы, кажется, в несколько дней. Вот вам пример. При Ясной Поляне есть большой лес, принадлежащий Л. Н. Толстому. Крестьяне свободно рубят лес, отлично зная, что Л. Н-ч никогда с них взыскивать не будет. Но зато крестьяне, надо отдать им справедливость, благоговеют перед Л. Н-чем и называют его "дедом". Каждое спорное дело разрешается только Л. Н. Чуть что: "Пойдем ко Льву Николаевичу, он рассудит". Недавно некоторые из окрестных крестьян получили наследство. "Делить наследство будет Лев Николаевич", решили крестьяне. Он и разделил. Остались довольны. Недавно пожар истребил многочисленное имущество деревенских жителей. Погорельцы отправились к графу Толстому. Л. Н. принял самое близкое участие в бедственном положении пострадавших и оказал всем посильную помощь. Крестьяне не знали, как и благодарить. Вся семья Л. Н. пользуется большой любовью крестьян. - Я сам, - рассказывает Аронсон, - был свидетелем такой сцены. К веранде, на которой вся семья и я пили чай, подошел нищий, больной, с ужасными ранами на ногах. На Л. Н-ча вид больного произвел удручающее впечатление. Супруга младшего сына Л. Н-ча (*4*) лично промыла раны больному и сделала ему перевязку. Нищего снабдили всем необходимым и отправили в больницу. В доме графа Толстого всегда большое общество. Наезжают друзья, знакомые. В 6 ч. обед - вегетарианский. За столом никогда нет вина, водки и вообще крепких напитков. Пьют, в том числе и гости, исключительно квас, изготовляемый дома и особенно вкусный. После прогулки Л. Н в 9 час. вечера, принимает ванну, пьет чай и играет в шахматы. Во время пребывания г. Аронсона в Ясной Поляне Л. Н. не занимался физическим трудом. У него в то время немного болела нога. Тем не менее он поражает своей бодростью и ловкостью. Как-то он вошел в мастерскую скульптора и хотел снять с высокой полки книгу. Неподалеку находились козлы (параллели). Л. Н. быстро взобрался к полке. Когда он хотел соскочить, г. Аронсон подал ему руку, чтобы поддержать его. Л. Н. отказался и заметил: - Если бы нога теперь не болела, то я перескочил бы через эти козлы. - Вы, конечно, помните, - сказал снова г. Аронсон, - содержание рассказа Л. Н. Толстого "Охота на медведя"? (*5*) Я встретил крестьянина, которому теперь за семьдесят лет и который мне рассказывал, что этот случай произошел с ним и с Л. Н-чем. Этот крестьянин и другие передавали мне, что Л. Н. был всегда крепкого здоровья. Он пользовался известностью силача. Еще два года тому назад Л. Н. отправлялся пешком из Ясной Поляны в Тулу и обратно (тридцать верст). Теперь Л. Н. такие расстояния делает верхом, провожая своих детей к поезду и т. п. На лошади он держится превосходно. В последнее время только Л. Н. держит голову несколько наклоненной вниз. Об его силе и в то же время о добре, которое он творит, крестьяне рассказывают много фактов. Г. Аронсону передавали, между прочим, такой факт. Проезжая по степи с ямщиком, Л. Н. встретил мужика с телегой, наполненной дровами. Телега свалилась на сторону, и бедный мужик не в состоянии был ее поднять. "Надо подсобить мужику", - сказал Л. Н. и один поставил телегу на колеса. Мужик подивился на барина и его силу. Крестьяне приходили в дом Л. Н. смотреть сделанный г. Аронсоном бюст. Он находился в кабинете, где на полках были размещены всевозможные книги. - То все голова Льва Николаевича написала, - говорили крестьяне, указывая, между прочим, и на французские книги. Л. Н между прочим, интересовался жизнью знакомых ему русских журналистов, живущих в Париже. Л. Н. расспрашивал о парижском сотруднике "России" г. Яковлеве (*6*), о котором прекрасно отозвался и которому просил передать поклон. Н. Л. Аронсон вынес из своего пребывания в Ясной Поляне самое отрадное впечатление и никогда неизгладимые воспоминания о Л. Н. Толстом и его семье.

Комментарии

Г. Мль. Граф Л. Н. Толстой в Ясной Поляне. - Одесский листок, 1901, 3 (16) июля, No 169. Автор статьи - Григорий Исидорович Модель (1871-?), публицист, хроникер одесских газет. Наум Львович Аронсон (1872-1943), известный скульптор, уроженец Витебской губернии, живший постоянно в Париже. Участник многих европейских художественных выставок. Был у Толстого в середине июня 1901 г. Его пребывание в Ясной Поляне в дневнике С. А. Толстой отмечено дважды: 14 и 20 июня 1901 г. "Живет сейчас скульптор Aronson, бедняк-еврей, выбившийся в Париже в восемь лет в хорошего, талантливого скульптора. Лепит бюст Льва Николаевича и мой; bas-relief - Тани, и все недурно" (Дневники, т. 2, с. 20). Кроме бюста Толстого в бронзе Аронсоном было сделано два портрета Толстого карандашом и около восьмидесяти набросков.

1* Толстой продолжал в это время работу над повестью "Хаджи-Мурат". 2* Князь Павел (Паоло) Петрович Трубецкой (1866-1938), скульптор. 3* Илья Яковлевич Гинцбург (1853-1939), скульптор. 4* Ольга Константиновна Толстая, урожд. Дитерихс (1872-1951), первая жена Андрея Львовича Толстого. 5* Имеется в виду рассказ "Охота пуще неволи" из "Четвертой русской книги для чтения" (т. 21). 6* Исаак Яковлевич Павловский (1862-1924), пользовавшийся псевдонимом И. Яковлев, был корреспондентом "Нового времени" и других русских изданий в Париже.

"Русские ведомости". Из Ясной Поляны

Все последние, получаемые из Ясной Поляны известия говорят о том, что выздоровление Л. Н. Толстого идет самым нормальным образом (*1*). Он не только встает и занимается в креслах, не выходя еще, впрочем, на воздух. За последние дни Л. Н. мог даже почти закончить свою новую статью по рабочему вопросу (*2*). Кроме того, им написаны за это время среди целого ряда других писем два больших письма: одно - к писателю-индусу (*3*) (о недавнем письме которого к Л. Н. мы уже сообщали) и другое - к персу, участвовавшему в гаагской конференции и проводившему на ней мысль о том, что для полного, совершенного уничтожения войн необходимо обращение всех лучших сил человечества на подъем нравственного уровня народов. Эту же мысль он одушевленно развивает в поэме, присланной им теперь Л. Н. Толстому (*4*). Лица, видевшие Льва Николаевича на этих днях, передавали нам, что вынесли после свидания с ним самое отрадное чувство при виде его удивительной бодрости и энергии после недавнего упадка физических сил. Л. Н. с особенным оживлением рассказывал о только что полученной им книге одного французского аббата (*5*), а также об одном новом вегетарианском журнале, который ставит вопросы вегетарианства во всесторонне гуманном освещении (сам Л. Н. по-прежнему, и здоровый, и в болезни, строго держится вегетарианского режима).

Комментарии

Из Ясной Поляны. Русские ведомости, 1901, 18 июля, No 191.

1* В июле 1901 г. Толстой болел малярией в тяжелой форме. 2* "Единственное средство" (т. 34). 3* А. Рамазесхану (т. 73, с. 101-104). 4* Князь Мирза Риза Хан, иранский поэт и дипломат, при письме от 29 июня 1901 г. прислал Толстому перевод своей оды "Мир". Толстой ответил ему благодарственным письмом 10 (23) июля 1901 г. (т. 73, с. 94-95). 5* По-видимому, книга Н. J. Brunhes "Ruskin et la Bible" ("Рескин и Библия").

1902

"Петербургские ведомости". Внутренние известия. Ялта

(От нашего корреспондента)

До сих пор в некоторых газетах, помещавших более или менее регулярно бюллетени о состоянии здоровья гр. Л. Н. Толстого, эти известия помещались под рубрикой: "Болезнь гр. Л. Н. Толстого" (*1*). В настоящее время эту рубрику можно заменить другой, более отрадной, которую с таким напряженным нетерпением ожидала вся мыслящая Россия, а именно: здоровье гр. Л. Н. Толстого. Великий писатель земли русской еще большую часть дня принужден лежать в постели или на диване, но это только вследствие слабости - последствия тяжкой болезни, которую он перенес. Он еще очень слаб, ему еще нужно беречься, и его нужно очень беречь, но он уже здоров. Я видел его 18 и 22 апреля и считаю своей обязанностью поделиться своими впечатлениями с читающей публикой. На южном берегу Крыма, между Ореандой и Алупкой, находится имение графини Паниной "Гаспра", в которой живет в настоящее время Лев Николаевич. Наняв в Ялте коляску и проехав часа два по прекрасному шоссе, проходящему мимо Ливадии, Ореанды и целого ряда других перлов южного берега, я очутился в "Гаспре" - небольшом, но уютном и хорошо обставленном доме, на котором очень часто в течение последних месяцев сосредоточивалось внимание не только России, но и всего мира. Я застал нескольких членов семьи графа в большой столовой, украшенной несколькими интересными историческими портретами и гравюрами, изображавшими сцены из эпохи кавказских войн. После первых, обычных расспросов о дороге, минут через 10-15 меня позвали к Льву Николаевичу. Не без волнения вошел я в несколько темную гостиную и тотчас же посредине комнаты увидал кресло на колесах, а в кресле знакомую фигуру Льва Николаевича. У стены, несколько поодаль, сидела его жена и заботливая хранительница, графиня Софья Андреевна. Я с трудом удержался от слез при взгляде на Льва Николаевича: такой он казался слабый, исхудавший, осунувшийся. Но удержаться было необходимо; волнение заразительно, а ему волноваться вредно. Но когда раздался голос Л. Н когда я взял его руку, я почувствовал, что первое впечатление несколько ошибочно. Правда, он действительно исхудал и осунулся; правда, он еще слаб, но в голосе его чувствуется бодрость, во взгляде - энергия, и он по-прежнему продолжает интересоваться всеми жизненными явлениями, в которых отражаются идеальные стремления людей или противодействия этим стремлениям. Он расспрашивал меня о том, что делается в Петербурге, о тех вопросах, которые так волновали в последнее время все русское общество. Я же со своей стороны, несмотря на все свое желание слушать, старался говорить сам, чтобы не утомлять больного, а через несколько минут вышел в столовую. Я думал, что в этот день я больше уже не увижу Л. Н., но в самом конце обеда дверь неожиданно раскрылась, и показался Л. Н. в кресле, которое подкатили к столу. - Пересядьте сюда, поближе ко мне, - сказал Лев Николаевич. Я сел рядом с его креслом. - Вы в Петербурге, вероятно, увидите Острогорского? (*2*) - Да, увижу. - Так передайте ему, пожалуйста, что мне очень жаль, что было помещено то мое письмо в газетах, которое наделало ему столько неприятностей. Передайте ему это, как только увидите. Я знаю, что никаких корыстных целей он не преследовал, и мне очень жаль, что все это так случилось. Затем разговор перешел на события из современной внешний политики. Л. Н. выказывал живейший интерес к группировке французских политических партий, причем очень благосклонно отозвался о Гедде и его борьбе с Мильераном (*3*). Лев Николаевич очень оживился, и вся семья его начала беспокоиться, как бы это оживление не отозвалось потом особенным упадком сил. К счастью, опасения не оправдались. Двадцать второго апреля я приехал в Гаспру снова - проститься с Львом Николаевичем. Я застал его лежавшим в кровати в его спальне, откуда открывался чудный вид на вершину Ай-Петри. - Вот видите эти вершинки, - сказал Л. Н., - вот ту, которая пониже? Когда дочери ездили на Ай-Петри, я отсюда смотрел на них в телескоп, и можно было различать, которая где. На этот раз Л. Н. показался мне и свежее и бодрее, чем в прошлый. Он много говорил о вопросах, касающихся земельных отношений, о своем любимом экономисте Генри Джордже (*4*) и о том, как мало и у нас, и за границей интересуются идеями этого писателя. Приближалось обычное время завтрака Л. Н., и я оставил его, чтобы присоединиться к тем из его домашних, которые отправлялись на прогулку в горы к развалинам старинной генуэзской крепости, разрушенной турками. После обеда я снова виделся с Л. Н., чтобы окончательно проститься с ним, так как на другой день я должен был уезжать из Ялты. Он говорил о тех работах, которые он считает необходимым написать как можно скорее. Что касается художественных произведений, то их у него несколько начатых, но приняться за их окончание он считает возможным лишь при полном выздоровлении. - Это уж мой отдых, - добавил он, - очень хочется ими заняться; надо там многое переделать, перетасовать, но для этого надо сперва окончательно поправиться. Прежде чем окончить эту заметку, мне хочется сказать несколько слов о семье великого писателя, т. е. о тех членах ее, которые его окружают и берегут; их роль в жизни Л. Н. мало видна, о них почти не говорят, но мы должны быть бесконечно благодарны им за тот удивительный, неутомимый, заботливый уход, которым его окружают. Как знать, быть может, если бы не этот уход, не эта нежная заботливость, мы не сохранили бы Льва Николаевича... Возвращался в Ялту я вместе с доктором Никитиным (*5*), постоянным врачом Л. Н., живущим там же, в Гаспре. Он сказал мне следующее: - Процесс в легких совершенно закончился, остались лишь чуть слышные хрипы. Сердце работает превосходно. Желудок и кишечный канал вполне исправны. На другой день я возвращался морем в Севастополь. Поравнявшись с Гаспрой, я увидел ее серые башенки и белый купол. Там, за этими стенами, восстановлялись силы великого писателя, на которого по-прежнему с надеждой устремлено внимание всего мыслящего человечества.

Комментарии

Внутренние известия. Ялта (От нашего корреспондента). - Петербургские ведомости, 1902, 29 апреля, No 114. Автор статьи не известен.

1* Зиму 1901/02 г. Толстой провел в Крыму, где тяжело болел, в особенности в январе - феврале 1902 г. 2* Александр Яковлевич Острогорский (1868-1908), педагог, один из издателей журнала "Образование". Толстой протестовал против того, что в объявлении об издании журнала ему было приписано сочинение украинской легенды "Сорок лет", ранее обработанной Н. И. Костомаровым. См. письмо Толстого П. А. Буланже от 28 февраля 1902 (т. 73, с. 210). Толстым было написано лишь "Окончание..." легенды, а вся она отредактирована. 3* Этьен-Александр Мильеран (1859-1943), французский публицист и политик, был первым социалистом, согласившимся принять участие в буржуазном правительстве (1899). Глава французских социалистов Жюль Гед (1845-1922) не признавал компромиссов и обличал Мильерана как предателя. 4* Генри Джордж (1839-1897), американский публицист и экономист. Толстой высоко ценил и пропагандировал его теорию единого налога на землю. 5* Дмитрий Васильевич Никитин (1874-1960), домашний врач Толстого в 1902-1904 гг.

"Русские ведомости". Беседа с Л. Н. Толстым

Интерес иностранцев не только к тому, что пишет и готовит к печатанию Толстой, но и к его личности, времяпрепровождению, состоянию здоровья увеличивается с каждым днем. Редкий день проходит без того, чтобы газеты не принесли вестей о нашем великом писателе или не поместили отчета о свидании с ним какого-нибудь корреспондента, специально посланного для того, чтобы спросить мнение Л. Н. Толстого о тех или других вопросах. За последний месяц особенно большие отчеты о свидании с Толстым появились в "Revue des deux Mondes" и в "Neue Freie Presse". С первым из них мы уже познакомили читателей (*1*); второй описывает поездку учителя гимназии и поэта Адольфа Тейхерта в Москву в апреле прошлого года. Автор медлил печатанием своего фельетона, потому что не хотел помещать его без согласия со стороны Л. Н. На свой вопрос о том, будет ли Л. Н. иметь что-нибудь против опубликования разговора с ним, корреспондент венской газеты получил ответ, в котором гр. Толстой, заявляя о своей привычке свободно говорить свое мнение всем желающим его слушать, выражал принципиальный протест против опубликования частных разговоров с ним, но, зная добросовестность данного лица, позволил ему воспользоваться беседой как угодно. Адольф Тейхерт после обычных рекомендаций справился о том, какое впечатление произвела последняя его книга на гр. Толстого. Книга носила название "Auf den Spuren des Genius" (*2*), она заключала в себе поэтические произведения автора, навеянные путешествиями в Италию и на Восток, и была переслана Тейхертом по адресу Л. Н. незадолго до визита. Хотя гр. Толстой еще не успел тогда ознакомиться с книгой, но ввиду той формы, в которой она была написана, разговор сам собой перешел на оценку пригодности стихотворной формы для нашего времени. - Я не люблю стихов, - сказал Л. Н., - их время прошло. Поэтому становится все труднее выразить свои мысли в стихах. Известные формы искусства умирают с течением времени; теперь настало время смерти для стихотворной формы искусства, для скульптуры и архитектуры. Я видел недавно скульптуру, изображающую работника, уснувшего от усталости на своей тачке; кажется, что это художественное произведение, но в конце концов оно почти ничего не говорит. Л. Н. думает, что слова Гюго, сказанные еще в "Notre dame de Paris", вполне справедливы: "Книгопечатание убило архитектуру; живопись же скажет нам еще многое" . На замечание собеседника, что стихи нельзя считать чем-то неестественным, так как, по мнению Руссо, песня существовала в самом начале речи и так как первые греческие авторы (напр., Гомер) были стихотворцы, а не прозаики, гр. Толстой сказал: "Гомер - дитя того времени, когда стихи имели право на существование; поэтому я всегда читаю с удовольствием его стихи на том языке, на котором они созданы". Когда разговор перешел к искусству вообще, гр. Толстой выразил те мысли, которые уже были высказаны им в статьях об искусстве. Для него произведение достойно занять место в ряду произведений искусства только в том случае, если оно возвышает душу к богу или если оно вообще пробуждает благородные чувства, связывающие людей ближе во взаимной любви. Как в стихотворениях, так и в скульптуре и в архитектуре теперь очень трудно найти подобного рода произведения. Живопись в этом отношении дает гораздо больше. Так как Шекспир, Гете, Байрон, Шелли писали стихами, то разговор перешел к ним. "Я не могу выносить Шекспира", - сказал Толстой, но потом, стремясь точнее выразить свою мысль, прибавил: "Нет, это неверное выражение; мы в наше время не можем более читать его. В свое же время он играл роль. Что касается до Гете, то его произведениями наполнено 34 тома; но сколько из них не имеет никакой ценности! Из всего едва ли набралось бы более двух томов действительно прекрасного". Шиллера Л. Н. ставит выше Гете; "Фауст" последнего ему не нравится. В Байроне он находит много слабого. "Надо, прибавил он, - обращать теперь внимание на произведения тех поэтов, о которых не часто упоминают другие, - например, на Кольриджа" (*4*). Шелли Л. Н. очень высоко ставит; лучшее в его творениях написано, по мнению Толстого, прозой. По поводу роли критиков Л. Н. привел то выражение Арнольда, о котором он говорит в предисловии к "Крестьянину" фон-Поленца (*5*) и о котором упоминал в при веденном нами несколько времени назад разговоре с г-жой Бентзон. Тейхерт захотел разъяснить далее кое-какие недоразумения относительно "Крейцеровой сонаты". Он обратил внимание собеседника на невозможность абсолютного целомудрия и как доказательство привел анатомическое строение человека и вытекающие отсюда потребности. Толстой признал справедливость этого, но вместе с тем указал на существование духовных стремлений к целомудрию; направление нашей жизни определяется совместным действием этих стремлении с физиологическими потребностями. Он привел для сравнения параллелограмм сил, согласившись, однако, что человек, свободный от тех физиологических потребностей, о которых в данном случае идет дело, не стоит по одному этому на высшей ступени моральной лестницы, чем другие. "Из этого, - прибавляет корреспондент "Neue Freie Presse" - не следует, однако, что гр. Толстой отказался от идеи "Крейцеровой сонаты". Он просто не признает ступеней в нравственном развитии; так как идеал, которого надо достигнуть, находится в бесконечности, то мы всегда отдалены от него одинаково далеко. По его философии, все сводится к постоянному движению дальше, к стремлению к цели; самодовольное стояние на месте - фарисейство. Он думает по-прежнему, что мы должны смотреть на совершенное целомудрие как на нашу цель и к этой цели должны стремиться". Беседа касалась, кроме того, вегетарианства и кое-каких других вопросов, которые представляют уже меньший интерес.

Комментарии

Беседа с Л. Н. Толстым. - Русские ведомости, 1902, 31 августа, No 240. Адольф Тейхерт (1854-1907), австрийский поэт, переводчик и журналист. Посетил Толстого в Москве в апреле 1901 г.

1* Во французском журнале "Ревю да де монд" (1902, август) появились записки писательницы Т. Бентзон (Мария-Тереза Блан, 1840-1907) о ее визите к Толстому. Их текст см.: Литературное наследство, т. 75, кн. 2, с. 35-39. 2* Книга стихов "По следам гения" (1900). 3* Мысль, развитая Гюго во II главе 5-й книги романа - "Вот это убьет то". 4* Колридж Самюэль Тейлор (1772-1834) - английский поэт так называемой "озерной школы". В 1794 г. написал антиякобинскую драму "Падение Робеспьера" (совместно с Р. Саути), мистические поэмы "Старый моряк" (1817), "Кристабель" (1816). Колридж - автор курса лекций о Шекспире. 5* В "Предисловии к роману Поленца "Крестьянин" Толстой сочувственно процитировал определение Мэтью Арнольдом роли критики: "...выдвигать и указывать людям все, что есть самого лучшего как в прежних, так и в современных писателях" (т. 34, с. 276).

"Одесские новости". Musca . В Ясной Поляне

(Беседа с Л. Н. Толстым)

Текущим летом мне пришлось побывать в Ясной Поляне. Деревушка разбита на холме. Она не велика - всего около 60 дворов, но производит весьма приятное впечатление: домики за редким исключением из красного кирпича, чистые, опрятные. Прекрасное здание школы. Во всем чувствуется сравнительный достаток. Я остановился у входа в аллею, начинающуюся двумя каменными, начисто выбеленными башнями. Это знаменитая яснополянская аллея. В стороне от нее, словно стекло в зеленой плюшевой оправе, блещет пруд, над которым нависли липы и березы. - У себя Л. Н.? - спрашиваю я у засевшего в камышах юного рыболова. - Да, дома. - А что, здоров он сейчас, принимает? - Должно, здоров. Потому графиня намедни в Москву выехала. Остались только хозяин с дочкой... дохтор из клиников... Я попросил доложить обо мне. Через несколько минут вышел слуга, попросивший меня подождать. Л. Н. был занят. Отведя уставшего коня под липы, я стал осматривать усадьбу. Она производит впечатление чего-то необычайно солидного, спокойного и в то же время самоуверенного... Двухэтажный барский дом - весь белый с зеленой крышей - и примыкающие к нему домики-службы расположены у самого парка. Перед входом на веранду разбиты цветники, окружающие усыпанную песком площадку. Повсюду тень. Невдалеке, в чаще дерев - гимнастика. Скамьи со столом. Мертвая тишина. Не прошло и получаса, как перед дверью, невдалеке от меня, показался врач Л. Н. - М. Д. Никитин (об этом я узнал позже) и остановился, указывая кому-то, как мне показалось, в мою сторону. Меня охватило сильное волнение... Я едва мог совладать с собой... Все доводы урезонивавшего мое чувство рассудка были совершенно бессильны при мысли о том, что через момент я окажусь лицом к лицу с одной из величайших фигур XIX века... Из-за кустов медленным шагом, слегка сгорбившись и опираясь на палку, вышел глубокий старик... Глубоко ушедшие с нависшими над ними густыми, седыми бровями, еще не потерявшие своего блеска глаза, впадины у висков и заострившийся нос - все это говорило о перенесенном Л. Н. тяжелом недуге... Одетый в шерстяное пальто сверх опоясанной кушаком серой блузы, он был в сапогах и - несмотря на сильную жару - в полуглубоких калошах... Наиболее схожий с оригиналом портрет - по моему мнению, на котором Л. Н. снят с Горьким. Увидя меня, Л. Н. остановился. Я подошел к нему... - Что могу я для вас сделать? - тяжело дыша, спросил он, снимая шляпу и пожимая мне руку. - Не за услугой - поклониться пришел, - отвечал я, - узнать, как здоровье... - Здоровье?.. Что ж, здоровье ничего... Скажу, как всегда говорю: слава богу, - ближе к смерти... Я рад... Для меня, знаете, одно важно: чтоб мыслительный аппарат работал, а что там разные желудки да легкие и все это до этого мне дела нет... Действует мозг - больше мне ничего не нужно, - это для меня все... - Да, Л. Н., но без желудка, и печени, и многого другого и умственный-то аппарат долго не проработает... - А вот до них мне и никакого дела нет, - возразил улыбаясь Л. Н., - пусть себе врачи да там семейство возится с ними... Я вот в Ялте сильно болел... воспаление легких, брюшной тиф... все-таки дорогу из Севастополя к себе хорошо вынес... но зато уж и удобства езды были громадные... громадные... прямо скажу - возмутительные удобства... Слыша несколько ранее, что Л. Н. работает - со слов одного из домашних и теперь от него лично, - я вспомнил газетные сообщения о том, что Л. Н. занят своей автобиографией, и осведомился, верно ли это? - Ничего подобного, - возразил Л. Н., - это ложь... ничего я такого не писал, не пишу и не буду писать! А прошел этот слух, вероятно, вот из-за того, что за границей издается теперь полное собрание моих сочинений на французском языке. Один мой добрый приятель Б-в составляет для этого издания мою биографию и просил меня сообщить ему кое-какие данные из моей жизни... (*1*) Одно с другим - и пошел слух о какой-то автобиографии. Я автобиографии не признаю и никогда этого не сделаю. Автобиография!.. Ведь это что такое? Пишет человек о самом себе... хорошее скажет, - все дурное замолчит... ведь это так естественно! Кому, скажите, охота прорехи свои на вид ставить - нате, мол, любуйтесь!.. Или наоборот: намеренно одно дурное выставить, еще подбавить, чего и не было: вот какой я грешник!.. Выйдет тоже плохо... уничижение паче гордости, говорят... Мы уж вышли из парка на пересекающую деревушку дорогу и, перейдя через нее, подошли к покосившейся крестьянской избе. Пойти в нее оказалось возможным, лишь порядком согнувшись. Здесь Л. Н. пил кумыс. Крестьянка, привыкшая к своему посетителю, подала ему стул "времен очаковских и покоренья Крыма", одна из ножек которого безнадежно волочилась по полу. Я указал Л. Н. на некоторый риск, сопряженный с сидением на подобном инвалиде... - Ничего, - ответил Л. Н., - я уж с ним знаком, да и она знает его слабость, видите: ставит его к стенке, так что и ножек-то ему не надобно... Кумыс, по словам Л. Н., оказывает на него благотворное влияние. Готовят его ему специально выписанные с этой целью татары. Посидев минут десять, мы вышли, продолжая прогулку и прерванный разговор. Речь шла главным образом о русской жизни, литературе и журналистике. Я коснулся Успенского. Меня интересовали главным образом те подробности и черты из жизни и творчества покойного, которые могли быть известны Л. Н. как одному из ветеранов русской литературы. В оценке им дарования Успенского я нисколько не сомневался, не сомневался до того, что, когда Л. Н., говоря - от слабости - с большими паузами, сказал между прочим: "Глеба Успенского я читал всегда с напряжением" - у меня сорвалось невольное: "Еще бы"... - Но не думайте, - продолжал, передохнув, Л. Н., - чтобы это было, так сказать, из-за положительности его... нет!.. Это деланная репутация... Я никогда не понимал, чего это он, собственно, хочет?.. Почитаешь одно народник... И это очень хорошо, а потом окажется - и вовсе нет... Какая-то расплывчатость, туманность, мечтанья... Ни-че-го не понимаю!.. Ну, а вы знаете, чего он хочет? - спросил Л. Н., испытующе глядя на меня в упор и тоном скептика, предрешившего отрицательный ответ. Я заметил в общих чертах те точки, в которые всю жизнь свою бил Успенский, указал на условия его работы и характер самого дарования как на причины некоторой калейдоскопичности его произведений... - Пускай, - сказал Л. Н., - но ведь все, что он говорил, все это не его, не ново... А это, по-моему, все! Писатель должен обнаружить определенное и главное свое, - особенно подчеркнул Л. Н., - миросозерцание... чтобы нигде и ни у кого другого ничего такого не было... в себе выношенное... У меня, знаете, есть чисто механическое правило - прием для определения, крупный ли это писатель, известный или нет: это перевод. Я несколько удивился. - Да... перевод... то есть если этого писателя можно перевести на другие языки без ущерба, значит, писатель действительно крупный... да... Я хотел было указать на несомненную наследственность миросозерцании - если не ближайшую, то более или менее отдаленную - на преемственность их, затем на Щедрина, Гоголя и еще кое-кого для иллюстрации непереводимости творений и тем не менее несомненной талантливости их авторов, но вспомнил строго отрицательное отношение Л. Н. ко многим корифеям литературы, живописи и т. п. в его трактате об искусстве - и обошел эту несколько щекотливую тему, тем более что в этом мне несколько помог сам Л. Н. - Вот, например, Чехов или Горький, - продолжал он, указывая в подтверждение правильности своего критерия оценки на громадный успех их за границей, - что за сила изобразительности и главное - самобытность! Я заметил, что успех этот обусловлен игрой этих беллетристов на струнке всемирного, если можно так выразиться, сердца... - А вот в том-то и дело... - с живостью возразил Л. Н., - В том-то и дело... общечеловечность!.. Признавая в Чехове крупнейший талант беллетриста, Л. Н. совершенно отрицает в нем драматурга и полагает, что в этом писательском "грехе" Чехова повинен несколько Художественный театр, играющий в данном случае роль "подстрекателя"... - Читал и его "Трех сестер" и - каюсь - не дочитал... Набор каких-то фраз, каких-то слов ни к селу ни к городу... Перепало несколько и новейшим "настройщикам" публики - сверчкам, пчелам и т. п. сценическим фокусам (*2*). Наличность действия Л. Н. считает существеннейшим и выгодным для драматурга условием пьесы. Оно-то и дает возможность путем каких-нибудь двух-трех сценических положений выполнить задачу автора, которая сводится, по мнению Л. Н., к наиболее рельефной обрисовке характеров действующих лиц... Не нравится Л. Н. и Андреев. Особенно возмущает его "Бездна". - Ведь это ужас!.. Какая грязь... какая грязь... Чтобы юноша, любивший девушку, заставший ее в таком положении и сам полуизбитый, - чтобы он пошел на такую гнусность!.. Пфуй!.. И к чему это все пишется?.. Зачем?.. Мало-помалу весь огромный парк яснополянской усадьбы был обойден нами кругом. За все время ходьбы - около часу, если не более, - Л. Н. ни разу не присел. Наоборот - он как бы умышленно выбирал при переходе с одной лужайки на другую такие места, которые требовали значительного для него напряжения сил: подъемы, насыпи - так что мне неоднократно приходилось поддерживать его... При случае мне пришлось убедиться в том, что Л. Н., несмотря на свое кратковременное пребывание (теперь) у себя в именье, успел уже стать au courant (*) деревенских происшествий.

(* в курсе дела (фр.). *)

Попалась нам по дороге крестьянка. Л. Н. остановил ее: - Здравствуй, Марья, как живешь?.. - Ничего, барин... - А что, телят-то своих нашла?.. - Нет еще... - Ну ищи, ищи... Крестьянка пошла, самодовольно улыбаясь, польщенная, по-видимому, "известностью" своей скотины... Последние минуты моего пребывания у Л. Н. были, к сожалению, несколько омрачены: Александра Львовна (одна из дочерей Л. Н.) подала Л. Н. телеграмму, извещавшую о серьезной болезни его зятя - г. Сухотина. Известие это очень огорчило Л. Н., который вызвал на веранду своего врача Мих. Дм. Никитина, чтобы осведомиться о сущности и характере заболевания... Несмотря, однако, на это, Л. Н. был настолько любезен, что пригласил меня к завтраку, от которого я за поздним временем отказался, осведомился, поен ли у меня конь, есть ли для него сено и т. п. Около получасу провел я в доме Л. Н. Комнаты, в которых я побывал, предназначенные: одна для врача, другая, по-видимому, рабочий кабинет Л. Н., обставлены необычайно просто. По стенам портреты литературных деятелей, группы - между прочим, такая: Гончаров, Островский, Тургенев и Л. Н. (в молодости)... Поодаль - гипсовая статуэтка - Стасов... Главное украшение помещения - книжные шкафы, в общем не менее 20. В одном из них собрана критическая литература о Л. Н. В другом книги разнообразнейшего содержания на разных языках, рукописи (письма Л. Н.), "толстые" журналы... Кстати, о "толстых" журналах. Л. Н. жаловался на их пустоту. - Ничего нет... открываю я их и - закрываю... пустота... Я уходил от Л. Н., весь исполненный обаяния великого старца, думая о том, какое он, в сущности, живое опровержение тезиса: "Mens sana in corpore sano" (*). He наоборот ли - начинало казаться мне: чем бреннее corpus, тем мощнее в нем дух, который всеми силами рвется из слабой оболочки туда, откуда нет возврата...

(* Здоровый дух в здоровом теле (лат.). *)

- Слава богу, - вспоминаю я слова по этому поводу Л. Н., - мне лучше: ближе к смерти...

Комментарии

Musca. В Ясной Поляне . - Одесские новости, 1902, 3 сентября, No 5736. Автор статьи - Федор Генрихович Мускатблит (1878-?), журналист, критик, один из первых биографов А. П. Чехова. Имея в виду указание в тексте, что в Ясной Поляне в этот день был доктор Никитин (ошибочно названный Михаилом Дмитриевичем), а накануне уехала в Москву С. А. Толстая, можно заключить, что Ф. Мускатблит посетил Ясную Поляну 3 августа 1902 г.

1* Толстой делал вставки и замечания к своей "Биографии", написанной, П. И. Бирюковым (см. т. 34). 2* Намек на режиссуру Художественного театра, охотно прибегавшую к эффектам звукового фона на сцене. "Я им живых мух для большей правды наловлю и пошлю", - говорил, по свидетельству Ю. Д. Беляева, Толстой (Толстой и о Толстом. М., 1928, вып. 4 с. 18).

"Русское слово".

Гр. Л. Н. Толстого стали посещать почти ежедневно. Посетил его на днях режиссер Петербургского Нового театра Ратов. Разговор касался "Власти тьмы", о которой Л. Н. сказал: - Фабула пьесы взята из действительного случая, имевшего место именно здесь; мне рассказал его здешний судебный следователь. Я познакомился с самим следственным производством, говорил со свидетелями, допрошенными при следствии и на суде, и таким образом, постепенно у меня шла работа над этой драмой и над созданием типов действующих лиц, пока оно вылилось в окончательную форму. Типы действующих лиц этой драмы до сих пор есть. Вы увидите их в селе. - Граф назвал несколько имен крестьян и крестьянок (*1*). Разговор перешел вообще на искусство и на литературу. - В науке еще возможна посредственность, но в искусстве и литературе, кто не достигает вершины, тот падает в пропасть, - сказал граф. Относительно живописи граф заметил: - Живопись самое нужное и самое живое искусство, она может существовать как чистое искусство, тогда как скульптура - искусство только прикладное. Приходится только поражаться той неутомимости, которую великий писатель обнаруживает во время приема такой массы посетителей, желающих непременно узнать, как он смотрит на тот или другой вопрос.

Комментарии

. - Русское слово, 1902, 4 (17) сентября, No 197. Газета присылалась Толстому редакцией. Сергей Михайлович Ратов - режиссер Нового Народного театра в Петербурге (на Мойке). Выл у Толстого 16 августа 1902 г. вместе с художником К. В. Изенбергом по просьбе руководительницы театра Л. В. Яворской. Целью посещения было поговорить с Толстым о пьесе "Власть тьмы", готовившейся к постановке, а также ближе познакомиться с бытом яснополянских крестьян, чтобы придать спектаклю большую достоверность. Постановка была осуществлена Новым театром, но большого успеха не имела.

1* В опубликованных позднее воспоминаниях "День с Толстым" (Солнце России, 1912, 7 ноября, No 145) С. Ратов приводил также такие слова Толстого: "Играйте, как написано, - вот и все. Только не сгущайте красок; действующие лица все ясны. Никита должен быть красивым, ловким парнем, щеголем, деревенским Дон-Жуаном, но в глубине души парень он недурной... Матрену, говорят, играют злодейкой... Не знаю, нужно ли это. Стрепетова хорошо играла, судя по отзывам, только лучше играть ее непонимающей, что она делает. Вот Анютку сыграть трудно... Есть ли у вас такая Анютка? Надо, чтобы она ребенком казалась; побольше непосредственности надо; вообще, все бы проще, лучше будет".

"Биржевые ведомости". У Л. Н. Толстого

Из Ясной Поляны г. Поль Бойэ пишет в парижской "Temps" (Нумер от 4 ноября (22 октября): "Я провел неделю у одного из моих лучших друзей, Александра Е. (*1*), выдающегося писателя, который предпочитает здоровую жизнь фермера прозябанию в писательских кругах Петербурга и Москвы. Теперь я вернулся в Ясную Поляну. Лев Николаевич встретил меня, по обыкновению, с распростертыми объятиями; был как раз обеденный час, и все направились в столовую. - Ну, что наш друг, - спросил он, - пишет он теперь? Постарел, должно быть? Этот вопрос "постарел он?" вы зачастую услышите из уст Толстого, но как-то вы всегда при этом сознаете, что говорит не эгоист, сам стареющий, а художник, для которого внешний вид людей и вещей всегда представляет значительный интерес. Беседа оживляется, в ней участвуют все, настроение у всех отличное. Третьего дня состоялась консультация врачей, и решено, что в нынешнем году Толстой в Крым не поедет, а зиму проведет в своем родовом доме. Лев Николаевич, которого болезни, чередовавшиеся одна за другой, не излечили от скептического отношения к медицине, предоставляет всем судить и действовать, как заблагорассудится; он, мне кажется, счастлив тем, что ему позволили остаться дома. Одна только Москва остается для него запретной областью: там слишком много посетителей, там он часто устает. - Как я жалею, - сказал он мне, - что в нынешнем году вы не застали мою сестру-монашенку (*2*). Она покинула нас несколько дней тому назад, незадолго, значит, до вашего приезда, и отправилась в свой монастырь; срок ее отпуска истек. Она все та же, нисколько не изменилась. Раз только она вечером села за рояль и с моей Ниной (*3*) играла в четыре руки. Кто-то заговорил о курских маневрах, о необычайном движении по железным дорогам, ведущим в Курск, о переполненных вокзалах, и тут Лев Николаевич рассказал, как однажды в Москве, торопясь занять место в вагоне 3-го класса, он воспользовался помощью кондуктора. Помощь несколько жестокая; он работал руками и коленками, приговаривая: "Живо, старик, усаживайся, нечего зевать!" - Уверяю вас, он был бы гораздо вежливее, будь я в мундире, - и Толстой засмеялся. После обеда речь зашла о книге Альберта Метэнк (*4*), которую я прошлой зимою послал Толстому. - На днях, - начал Лев Николаевич, - я читал статьи и речи Жореса (*5*), вышедшие отдельным сборником. Чего только нет в них! Тут и рабочий вопрос, и сахарная концепция, и гаагская конференция. Тут решительно все, и ровно ничего. Должно быть, талантливый оратор, этот Жорес. Мне кажутся забавными претензии социалистов провидеть будущее. Как будто теория, какая бы то ни было теория, хотя бы новейшая, дает возможность что-нибудь предвидеть. Я слышу, говорят о трестах, которым суждено облегчить специализацию производства; это возможно, но далеко не доказано. Лично я в трестах не вижу ничего, кроме опасности страшного кризиса, который завершится возвратом к положению, мало чем отличающемуся от нынешнего. Мне известно только одно средство к улучшению общественной жизни. Надо устранять зло во всех тех случаях, где оно дает себя чувствовать, устранять в момент, когда оно причиняет страдания, а не сочинять теории. Да в них ли, в теориях, дело? Мне кажется, что они отжили свое время и могут еще волновать собою людей узких, малокультурных. Социалистские теории разделяют судьбу женских мод, быстро переходящих из гостиной в переднюю. О, эти теории! Вчера еще в "Русских ведомостях" я читал фельетон об автоматизме, о человеке-машине. Чистейший набор слов все это! Наши действия вовсе не произвольны, и мне не известно ни одно, которое не обусловливалось бы одним из трех следующих мотивов: разум, чувство, внушение; разумом - в случаях очень редких и притом лишь для лучших среди нас; чувством - почти всегда; внушением - гораздо чаще, чем полагают. Особенно над детьми страшно велика власть внушения. Потому-то так трудна задача воспитания. Здесь был затронут вопрос о воспитании, наиболее близкий сердцу основателя яснополянской школы. - Как-то на днях, - продолжал он, - одна из моих маленьких племянниц говорит мне: "Дядя Лева, я хочу остаться старой девой, и дочери мои тоже останутся старыми девами". Уважать ли это незнание, столь очаровательное в своей наивности? Мне кажется, самое лучшее - решить вопрос так, как его решал Жан-Жак Руссо. Вы помните грубый ответ, который он влагает в уста матери, "столь скромной в своих речах и манерах, но часто во имя добродетели и ради блага своих детей откидывавшей ложный стыд"? (*6*) На неловкие вопросы детей я отвечал бы охотно, как она, вполне уверенный, что прирожденное чувство стыдливости сделает свое дело. Я часто ставлю себе вопрос: что надо читать детям? Все зависит, прежде всего, от возраста, а затем от условий среды и характера также. У англичан имеется на это готовый ответ: "Дайте детям одну из двадцати или ста известных вам лучших книг". Но это совершенно коммерческий, "чисто английский" способ решения, которого никто вне Англии всерьез не примет. Англичане ведь и распространителями христианского учения считают себя, потому что они печатают Библию в десятках миллионов экземпляров. И, переходя к французским делам, к известиям о клерикальной борьбе в Бретани, Толстой спросил: - Каким образом вы до сих пор не добились отделения церкви от государства? Это для вас единственный разумный исход, но его-то и боятся многие французы. А между тем вас страшат опасности лишь воображаемые. Как часто жертвуют, вообще, несомненным благом во имя опасностей совершенно мнимых, которые никогда не могли бы настать".

Комментарии

У Л. Н. Толстого. - Биржевые ведомости, 1902, 25 октября (7 ноября), No 291. Поль Буайе (1864-1949), французский славист, редактор "Revue des etudes Slaves" ("Журнала славистики"). Неоднократно бывал у Толстого (5 сентября 1895 г., 16-18 июля 1902 г., 21 октября 1902 г., 28 августа 1906 г. и 29 августа 1910 г.). Оставил книгу воспоминаний о встречах с Толстым (Boyer R. Chez Tolstoi. Entretiens a Jasnaia Poliana. Paris, 1900). В качестве корреспондента газеты "Le Temps" Буайе поместил ряд репортажей о беседах с Толстым (27-28 августа 1901, 2 и 4 ноября 1902, 29 августа 1910 г.). Отрывок из воспоминаний Поля Буайе "Три дня в Ясной Поляне" напечатан в русском переводе в книге "Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников" (т. 2, с. 266-270).

1* Александр Иванович Эртель (1855-1908), писатель, автор романа "Гарденины", высоко ценимого Толстым. 2* Мария Николаевна Толстая (1830-1912) была монахиней в Шамординском монастыре. 3* Описка: имеется в виду Татьяна Львовна. 4* Книга Альберта Метэнка "Социализм без доктрин". Толстой, согласно воспоминаниям Буайе, говорил ему, что прочел ее с большим интересом. 5* Жан Жорес (1859-1914), французский социалист, историк, талантливый оратор. 6* Толстой цитирует роман Руссо "Юлия, или Новая Элоиза".

"Русское слово". Здоровье Л. Н. Толстого

В течение 13-го декабря Лев Николаевич не принимал никаких лекарств. До тех пор в течение 7-ми дней он почти ничего не ел. 13-го декабря у Льва Николаевича появился аппетит. Он ел овсянку, яйца и пил молоко. Днем он несколько раз засыпал. Часов в 6 вечера Лев Николаевич пожелал, чтоб ему почитали. Он слушал чтение книги более часа. Живо интересовался читаемым, переспрашивал, восхищался (*1*). Затем до полночи Лев Николаевич то дремал, то беседовал с домашними. Видно было, что сил у него все прибавляется. Голос звучал крепче. Лев Николаевич мог уже сидеть в постели. Ночь на 14-е декабря Лев Николаевич спал плохо. Долго не мог заснуть. Тем не менее ни к каким лекарствам не прибегали. Он заснул только часов в 7 утра спокойным и хорошим сном и 14-го декабря проснулся около 11-ти часов утра бодрым и ясным. Теперь в Ясной Поляне вздохнули облегченно, - вместе с Ясной Поляной также вздохнет весь цивилизованный мир. Болезнь Льва Николаевича - инфлюэнца, которая теперь проходит. Температура и пульс нормальны. Аппетит и сон - хорошие признаки. В то самое время, как все так тревожились за него, Лев Николаевич один хранил великое душевное спокойствие. В немощном теле так же, как всегда, работал бодрый дух. Великий писатель занимался своими работами. Ночью на 13-е декабря Лев Николаевич обратился к дежурному около него близкому человеку (*2*): - Если вам не скучно, достаньте, пожалуйста, вон там на полке книгу. Посмотрите, в котором году Воронцов был сделан князем? Надо будет переделать: везде в "Хаджи-Мурате" я называю Воронцова князем. Пока наводилась справка. Лев Николаевич заснул. Через час он проснулся, и вопросом его было: - Ну, что? В котором году Воронцова сделали князем? - В августе сорок пятого. - В таком случае - верно. Переделывать не надо. Главной заботой Льва Николаевича было каждому из окружающих сказать приветливое слово. Он все время думал и заботился о других. Перед самым кризисом слуга, лет десять служащий в доме, Илья Васильевич, принес в комнату Льва Николаевича кофе (*3*). Больной открыл глаза. - Вы вернулись, Илья Васильевич? Тот ездил проводить сына и только что возвратился. - Виделись с сыном? Не простудились ли дорогой? Вы, говорят, поехали в такой мороз без тулупа? Я все время боялся, что вы простудитесь. Ну, а на обратный-то путь вам прислали на станцию тулуп? - Прислали, Лев Николаевич. - А! Прислали? Вот это хорошо, что прислали. Однажды зашла речь о здоровье. - А вы знаете, - сказал Лев Николаевич, - ведь это ошибка: мы всегда, прощаясь, желаем человеку: "Будьте здоровы!" Право, иногда было бы лучше пожелать: "Будьте больны". Полежать больным недель шесть - как в это время можно поправиться! Сколько можно в это время передумать. И в то самое время, как все кругом были полны тревоги, Лев Николаевич улыбался своей доброй ласковой улыбкой. Так здоров все время был дух великого мыслителя. И мы счастливы, что можем поделиться с читателями радостными известиями и о здоровье его тела.

Комментарии