По примеру Стевина (*1*) еще одна туристка, мисс Изабелла Гапгуд, нанесла визит Л. Н. Толстому в Ясной Поляне и описала его в последней книжке американского журнала "Atlantic". Но американская мисс сообщает такие подробности о времяпровождении в семье нашего писателя, что невольно заподозреваешь все ее известия. Так, она подробно рассказывает о купанье всех членов семьи вместе с их гостями в маленькой речке. "Все мы, - говорит мисс, - вошли в воду, большие и маленькие, но без всякого костюма. Подобный костюм был сочтен бы в этом случае доказательством желания скрыть какой-нибудь телесный недостаток". Оставив в стороне такие наивности, мы приведем только мнение писателя об англичанах и их литературе. Мисс Гапгуд нашла, что он очень хорошо знает ее. Он говорил с презрением о романах Ридер-Гаггарда (*2*) и строго отзывался обо всех английских и американских писателях. Один Диккенс очень нравится ему. "Нужны три условия, - говорил он, - чтоб быть хорошим писателем, надо, чтобы ему было о чем говорить, чтоб он рассказывал своеобразно и был правдив. Диккенс соединяет в высшей степени все три условия; они соединены также и у Достоевского. Теккерею, напротив, было почти не о чем говорить, он писал занимательно, но с аффектацией, и ему не доставало искренности". Об англичанах Толстой выразился так: "Англичане самая удивительная нация в мире, разве исключая зулусов. В них искренно только уважение к мускульной силе. Если бы у меня было время, я написал бы небольшую книгу об их манерах. И потом эта страсть их ко всякого рода боям, экзекуциям. Русская цивилизация, конечно, груба, но самый грубый русский человек всегда ужасается обдуманного убийства. А англичанин!.. если бы его не удерживало чувство приличия и страх перед самим собою, он с бесконечной радостью поел бы тело своего отца".

Комментарии

Мисс Гапгуд в гостях у Л. Н. Толстого. - Исторический вестник, 1892, No 1, с. 276-283. Изабелла Флоренс Хэпгуд, переводчица "Севастопольских рассказов", "Детства", "Отрочества", "Юности" и других книг Толстого на английский язык, посетила дом в Хамовниках в ноябре 1888 г. Летом 1889 г. она была у Толстого в Ясной Поляне. Письма Хэпгуд Толстому см. в публикации Э. Бабаева (Литературное наследство, т. 75, кн. 2, с. 407-413). Перевод статьи Хэпгуд "Толстой у себя дома" см.: Вопросы литературы, 1984, No 2.

1* В. Б. Стевен рассказал о своем посещении Толстого в статье "Визит к графу Толстому" (Cornhill Magazine, vol. 65, 1892, p. 597-610). 2* Имеется в виду Генри Райдер Хаггард (1856-1925), английский писатель и публицист, автор романов "Копи царя Соломона" (1885), "Дочь Монтесумы" (1893) и др.

1894

"Новости дня". Н. Р. Литературная конвенция. У графа Л. Н. Толстого

"Покупайте мудрость, но не продавайте ее".

Великий писатель земли русской любезно согласился побеседовать со мною по вопросу о литературной конвенции, и я в условленный час был у подъезда его квартиры в Хамовническом переулке. Лакей во фраке отпирает мне дверь и, доложив обо мне, провожает меня наверх. Ожидать Льва Николаевича мне приходится недолго: через минуту он удивительно легко для своего возраста поднимается по деревянной лестнице, и я вижу его характерное лицо, хорошо знакомое всему миру по массе портретов. - Здравствуйте! Обменявшись рукопожатиями, мы входим в просторную залу и усаживаемся около столика в углу ее. Густые сумерки. Лицо Л. Н. совершенно в тени, и я слышу лишь его голос. Кто-то входит и зажигает лампы. Свет той из них, которая стоит на столике около нас, мягко освещает фигуру писателя, очень плохо, нужно сознаться, передаваемую всеми существующими портретами. Последние особенно слабо воспроизводят выражение глаз. Нужно видеть эти глаза, чтобы понять их силу и проникновенность, если можно так выразиться. - Вы хотите со мной поговорить о конвенции? Что ж? Вопрос хотя мне и чуждый, но интересный. Вы знаете, ведь Гальперин-Каминский в Москве теперь? Видали вы его? (*1*) - Я был у него и читал составленный им доклад. - И что же, согласились с его доводами? Я ответил, что доводы г. Гальперина очень мало меня убедили. - А ведь доклад хорош, - оживленно заговорил Лев Николаевич. - Все дело в точке зрения. С моей точки зрения, я не могу одобрить заключения конвенции. Ведь конвенция, если посмотреть на дело серьезно, не более как форма протекционизма по отношению к нашим писателям. Глаза графа смотрели прямо на меня. Лицо его казалось очень оживленным. Нога была заложена за ногу, руки скрещены на колене. - Конвенции нельзя сочувствовать. При выборе книги нужна свобода, и добиваться протекционизма в этом отношении нехорошо. - А что вы думаете о выгоде или невыгоде для России такого протекционизма? - Мне кажется все это очень гадательным. Как бы мы теоретически ни рассчитывали выгоды или невыгоды, практика может разрушить все наши расчеты. Говорят, что наши журналы помещают сорок процентов переводных вещей... А разве было бы лучше, если б они заполнили это место плохим отечественным производством? Во всяком случае, ради этих гадательных вычислений не следует идти на меру несимпатичную по самому своему началу. После небольшой паузы Лев Николаевич заговорил с не меньшим оживлением: - Если же стать на другую точку зрения, то, пожалуй, придется задуматься. Подумайте, дело стоит таким образом: иностранцы не хотят, чтобы мы пользовались даром их достоянием, а мы, в силу того что у нас нет конвенций, будем насильно брать у них то, чего они сами нам давать не хотят. Ведь тут есть какая-то неловкость... В этом заключается нечто неблаговидное, некрасивое... Не правда ли?.. Как вам кажется?.. Я поспешил согласиться, что в этом отношении положение наше действительно является несколько рискованным. - Именно, именно! - подхватил Лев Николаевич. - Есть тут какая-то неловкость. Я говорю ведь не за себя собственно... Лично для меня тут вопрос решенный. Я стою выше всего этого и убежден, что, несмотря на всякие неловкости, нельзя стеснять читателя в выборе такой вещи, как книга. Но, становясь на иную точку зрения, я не могу отрицать наличности известной неловкости, которую мы допускаем в этом отношении. Разговор перешел на вопрос о художественной собственности вообще. - Нет ничего отвратительнее этой продажи. Еще Соломон говорил: "Покупайте мудрость, но не продавайте ее". Лев Николаевич произнес это очень быстро, с видимым возбуждением. Глаза его теперь казались особенно выразительными. - В этом вопросе не может быть двух мнений, - начал Лев Николаевич после небольшого молчания. - Но и тут неизбежны известные компромиссы и отклонения. Вопрос о литературном гонораре - это ведь то же, что вопрос о гонораре врачей. Отвратительно, разумеется, что врач, имеющий возможность помочь больному, говорит ему: "Я тебе помогу, но при условии, что ты мне заплатишь три рубля". Не менее отвратительно, когда писатель, имеющий что сказать массе, говорит ей то же самое: "Я открою тебе истину, но только в том случае, если ты заплатишь мне три рубля". Трудно ведь представить себе что-нибудь более ненормальное. Но, с другой стороны, если подумать, что у этого врача или писателя может быть престарелая мать, больная жена или ребенок, которых нужно кормить, одевать и поить... Если вспомнить, какую массу труда затратил врач, приобретая свое знание, и как долго, с какими усилиями, с какими лишениями добивался писатель права кормить своим заработком семью, то невольно начнешь более или менее снисходительно смотреть на врачебный или литературный гонорар. Л. Н. Толстой замолчал на секунду и внимательно посмотрел на меня. - Вам, может быть, покажется, что в этом заключается известное противоречие, но, с моей точки зрения, тут его нет. Компромиссы, отклонения от идеала неизбежны в жизни. Важно, чтоб идеал был ясен человеку и чтоб он твердо и искренно к нему стремился. Жизнь сама сделает неизбежные отклонения от этого прямого пути к идеалу. Условия ее сильнее самого сильного стремления личности к совершенству. Ясно ли вам это? Выслушав мой утвердительный ответ, он продолжал: - Компромиссы ведь могут быть двоякого рода. Нехорошо, если человек добровольно и без особо побудительных причин идет на компромисс с требованиями идеала. Но если человек бессознательно отклоняется от прямого направления, вины тут его нет. Лев Николаевич склоняется к столу, и замечательное лицо его приближается ко мне. - Поясню вам мою мысль примером. Представьте себе, что путник идет по дороге к явно сознаваемой цели. Идет - и вдруг видит на пути своем препятствие. Нехорошо, разумеется, сделает он, если, завидев это препятствие и убедившись, что на боковой дороге его нет, просто-напросто свернет с прямого пути и, забыв о цели своего путешествия, пойдет в сторону. Но можно ли его винить, если, не имея силы преодолеть препятствие, он обойдет его и затем вновь пойдет по прежнему направлению, стремясь все к той же благой цели?.. Ведь нельзя?.. Не правда ли? То же самое и в жизни, в стремлении человека к идеалу. Важно, чтоб оно было сильное и искреннее... А если жизнь его и сломит подчас - не беда. Важно сознавать и проникнуться мыслью, что мудрость нельзя продавать, но с получением гонорара нуждающимся литератором примириться приходится. Беседа приняла другой оборот и коснулась отношения русских писателей к вопросу о литературной конвенции (*2*). Я указал Льву Николаевичу на то, что наши писатели всегда протестовали против заключения литературной конвенции, хотя им лично от нее была бы лишь одна выгода. - Да, - задумчиво ответил Л. Н. Толстой, - это действительно любопытный факт. Признаюсь, мне не приходилось обращать на него внимание. - Думаете ли вы, Лев Николаевич, что за произведения русских авторов за границей станут платить при заключении конвенции? - Вероятно, потому что и теперь заграничные издатели часто предлагают гонорар за исключительное право перевода. Лев Николаевич, разумеется, имел в виду свои сочинения, о полнейшей свободе перевода которых он напечатал недавно в иностранных газетах специальное письмо. По вопросу о том, сколько могут платить русским авторам иностранные издатели, я привел в пример цифры, сообщенные мною вчера в отчете о беседе с И. Н. Потапенком. - Не следует забывать, - прибавил я, - что перевод так оценивается в Англии, где трудно предположить большое число литераторов, знающих русский язык. - Ошибаетесь, - возразил мне Лев Николаевич, - теперь там их немало. Коммерческие отношения создали давно уже потребность в знании русского языка для англичан. Многие лондонские коммерсанты присылали к нам своих сыновей для изучения языка, и теперь, при международном характере, который принимает литература, эти молодые люди стали пользоваться своими познаниями, применяя их к литературным занятиям. Во время неурожая я встречал английских корреспондентов из этого сорта молодых людей. - Но, во всяком случае, перевод с русского там оценивается очень дешево. - Не полагаете ли вы, что это обстоятельство обескураживает русских литераторов, и они, не ожидая особых доходов, ввиду этого и отказываются от конвенции? Лев Николаевич улыбнулся. Улыбнулся и я, заметив, что немногие из русских литераторов знают о положении русских произведений на иностранных книжных рынках. Разговор был кончен. Мне оставалось лишь поблагодарить Льва Николаевича за любезное согласие побеседовать со мной - и удалиться. Крепко пожимая руку, написавшую "Войну и мир", я бормочу слова благодарности, а через минуту спускаюсь уже с лестницы, провожаемый любезным хозяином.

Комментарии

Н. Р. Литературная конвенция. V. У гр. Л. Н. Толстого. - Новости дня, 1894, 3 марта, No 3848. Газета присылалась Толстому редакцией. Автор статьи - Николай Осипович Ракшанин (1858-1903), беллетрист, драматург, театральный критик. С февраля по июнь 1894 г. "Новости дня" печатали цикл статей-интервью Ракшанина под общим названием "Литературная конвенция" - по вопросу о присоединении России к числу государств, обеспечивающих авторское право на перевод и распространение произведений писателя. Еще до беседы с Ракшаниным Толстой высказался против конвенции в письме, опубликованном иностранной печатью (Journal des Debats, 25 февраля (8 марта) 1894 г.). Он заявил, что никому не даст "исключительного или даже предпочтительного права издания своих сочинений или переводов с них" (т. 67, с. 42).

1* Илья Данилович Гальперин-Каминский (1858-1936), переводчик на французский язык русской художественной литературы, в том числе сочинений Толстого. В 1894 г. Гальперин-Каминский приехал из Франции в Петербург, убеждая русских литераторов присоединиться к конвенции. 2* Кроме Толстого Н. Ракшанин интервьюировал по вопросу о конвенции И. Н. Потапенко и А. П. Чехова.

"Новое время". Блументаль у графа Л. Н. Толстого

(Корреспонденция из Берлина)

Известный немецкий драматург, фельетонист и театральный директор доктор Оскар Блументаль воспользовался своим пребыванием в Москве (где во время поста гастролировала часть его берлинской труппы - Лессинг-Театра), чтобы повидать графа Л. Н. Толстого. "Пройдя целый ряд длинных коридоров, я очутился наконец лицом к лицу с этим замечательным человеком. Толстой совершенно таков, как его показал читающей европейской публике знаменитый портрет: в широкой мужицкой рубахе, подвязанной одноцветным поясом, с длинной белой бородою, с меланхолическими голубыми глазами и седыми космами волос, с изрытым глубокими морщинами лбом - работника мысли и грубыми, привыкшими к тяжелому труду руками, которые он в разговоре охотно засовывает за пояс. Глубокая, захватывающая душу серьезность, как бы истекающая от его лица, производит впечатление встречи с библейской фигурой. Граф Толстой кажется внезапно ожившим апостолом Леонардо да-Винчи, но к этому впечатлению присоединяется еще удовольствие цивилизованного вкуса, не встречающего в фигуре великого поэта ни малейшего следа намеренного оригинальничанья. Отчужденность от общества и его предрассудков так прекрасно гармонирует с отшельнической фигурой Толстого, что даже его странности кажутся вполне естественными. Монастырская простота комнаты соответствует тихому величию ее обитателя. Белые стены безо всякого украшения, черные кожаные стулья, полка с небольшим количеством книг и березовый стол, заваленный свежеисписанными четвертушками белой бумаги, такова светская келья этого монаха по убеждению. Первая неловкость гостя скоро исчезла, благодаря живости, с которой граф Толстой вступил в разговор о специально-литературных вопросах. С очевидным удовольствием слушал он мои ответы, в которых, по его выражению, "чувствуется веяние журнального воздуха". Я воспользовался первой возможностью и перевел разговор на драматические произведения самого Толстого. - Вы так живо интересуетесь литературными явлениями Берлина, граф, отчего бы вам когда-нибудь не взглянуть на столицу Германии и не познакомиться лично с ее живой и разнообразной умственной жизнью? Толстой отрицательно покачал головой. - О, нет! Я разделяю мнение индийского мудреца, приведшего в числе семи смертных грехов также и путешествия без необходимости... Я никогда более не покину России! - У нас, в Берлине, вы встретили бы целый прекрасно подготовленный кружок почитателей. Вашу "Анну Каренину" каждый образованный считает обязанностью прочесть (*). А ваши пьесы "Власть тьмы" и "Плоды просвещения" неоднократно играны в Берлине.

(* Не могу удержаться от маленького замечания. Почтенный г. Блументаль, очевидно, увлекается. До сих пор романы Толстого в Германии далеко не так популярны, как он уверял Льва Николаевича. Специально "Анну Каренину" знают лишь весьма немногие, она читается меньше всех остальных романов Толстого. Я даже смею сомневаться, прочел ли ее сам Блументаль. Действительной популярностью пользуется лишь "Крейцерова соната". (Прим. корреспондента "Нового времени".) *)

- Какое же впечатление произвели они на немецкую публику? - Комедия показалась довольно непонятной ввиду ее чересчур национального сюжета, зато "Власть тьмы" произвела хотя и тяжелое, но неоспоримое впечатление... Смею спросить, не могут ли современные сцены надеяться получить еще новую работу от вашего пера? Толстой задумчиво улыбнулся. - Я уже давно собираюсь написать драму, сюжет которой очень близок моему сердцу. Обе пьесы, о которых вы говорите, были как бы упражнениями для этой еще не начатой работы. Я хотел сперва несколько освоиться с технической стороной драматических произведений, но боюсь, что мне не дожить до окончания любимого плана. Я должен сначала окончить начатые в прошлых годах работы, дабы быть свободным от всех других авторских забот и отдаться целиком моей драме (*1*). - Сюжет ее будет, вероятно, взят опять из русской жизни? - Нет, драма, задуманная мной, будет иметь скорей космополитический характер. - Однако с сюжетом из народной жизни, как и прошлые пьесы? - Нет, из столичной общественной жизни. В этой драме я хочу изложить мою собственную исповедь - мою борьбу, мою религию и страдание, словом, все, что близко моему сердцу. Да я и вообще не ищу ничего иного в работах художников. Я не люблю того холодного беспристрастия, которое теперь так хвалят. При виде старания, с которым в некоторых новейших произведениях уничтожено всякое личное чувство, я всегда вспоминаю о картине, которую вы можете видеть здесь, в Москве, в одной из первых комнат Третьяковского музея. Картина эта изображает старообрядческую женщину, которую стража ведет в цепях по городу и которую поносит и мучает фанатическая толпа (*2*). Я спросил у живописца: "Почему изобразили вы страдание именно этой женщины? Разве вы сами старообрядец?" - "Нет", - отвечал мне художник. "Почему же вы не создали образ той религии, которую вы сами чувствуете", - допытывался я... и этот же вопрос мне всегда хочется предложить нынешним поэтам. Не может захватить за сердце меня лично ни одно произведение, в котором я не могу найти какого-нибудь чисто человеческого признания, вытекшего из сердца самого автора... Скажите, пожалуйста, - прибавил гр. Толстой, внезапно меняя разговор, - какое впечатление произвели на вас последние вещи Ибсена? - Последние вещи! Вы говорите о "Хедде Габлер" и "Строителе Сольнесе"? По совести, граф, я сам ставил эти пьесы на своей сцене, но никогда не мог понять их вполне... Мне даже иногда казалось, что Ибсен публиковал эти таинственные драмы лишь в надежде хоть когда-нибудь от своих критиков узнать, что он сам думал, писавши их. - Да, неясность раздражает меня больше всего в драмах Ибсена. Я прочел "Дикую утку" и "Привидения" и не могу понять успеха и славы их автора... Впрочем, плохой перевод может совершенно испортить впечатление. Я сам на себе испытал нечто подобное. Своим переводчикам я могу засвидетельствовать, что они знают по-русски, но сомневаюсь, чтобы они хорошо знали по-немецки. Особенно "Крейцерова соната" много потеряла в немецком переводе. Мне кажется, что все особенности стиля и красок совершенно сглажены и пропали. - Правда ли, что она все еще запрещена в России? - Лишь отдельной книгой. В общем издании моих сочинений она разрешена. Разговор перешел на Москву и ее общественную жизнь и был вскоре прерван появлением меньшого сына графа Толстого (*3*). Смеясь и сияя жизнерадостностью, ворвался хорошенький ребенок в тихий приют мыслителя, возвещая своей оживленной русской болтовней о приближении обеденного часа. - Я еще раз выражу искреннее желание, чтобы все начатые работы, которые я вижу на вашем столе, кончились поскорей и уступили место той драме, о которой мы говорили. - Я сам желаю этого более чем кто-либо. Но поверьте, я умру, не окончив желанной работы. Странной, мистической серьезностью отзывалось повторение этого предсказания. С особенным внутренним чувством расстался я с патриархальной фигурой великого поэта, и долго, долго преследовал мою душу меланхолический призрак его чарующего образа. На другое утро граф Толстой прислал мне свой портрет с любезной надписью".

Комментарии

Блументаль у графа Л. Н. Толстого. (Корреспонденция из Берлина). - Новое время, 1894, 22 апреля, No 6517. Оскар Блюменталь (1852-1917), немецкий театральный критик и драматург, основатель Лессинг-театра (1888). Был у Толстого во время гастролей театра в Москве зимой 1893-1894 гг. В книге Н. Н. Гусева "Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого" (М., 1960) время посещения Блюменталем Толстого ошибочно отнесено к ноябрю - декабрю 1894 г. (см. с. 159). В позднейших воспоминаниях о Толстом Блюменталь писал: "Я очутился здесь в несколько затруднительном положении, так как я пришел с целью интервьюировать, а оказался в положении интервьюируемого. Я явился с намерением ставить вопросы, а вынужден был отвечать сам. Новое литературное движение в Германии; политическая жизнь, как она развернулась при Вильгельме II; имена народившихся новых талантов на поприще новелл и драматических произведений; основы представления и инсценирования пьес, как они изображались гастролировавшим в Москве Лессинг-театром... словом, все чрезвычайно интересовало графа" (Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом, М., изд-во "Златоцвет", 1911, с. 69).

1* Речь идет о пьесе "И свет во тьме светит", автобиографической драме, над которой Толстой работал в 1896-1897, 1900 и 1902 гг., но которая так и осталась незаконченной. 2* Картина "Боярыня Морозова" (1887) В. И. Сурикова, с которым Толстой был лично знаком с 1879 г. 3* Шестилетний Ванечка Толстой (1888-1895).

"Русская музыкальная газета". В. Серова. Встреча с Л. Н. Толстым на музыкальном поприще

- Возьмите меня к Льву Николаевичу, - просила я свою приятельницу, собиравшуюся однажды к нему по какому-то делу. - Вы его никогда не видали? - Никогда! говорят, к нему много народу ходит, а я не решаюсь... зачем его тревожить? Видеть его все-таки хочется... Знаете что? Вы меня запрячьте куда-нибудь в уголочек и не обращайте на меня ни малейшего внимания; да не вздумайте меня представлять ему! Я из угла буду на него смотреть и слушать ваши разговоры. Согласны меня взять при таких условиях? - Согласна, - смеясь ответила моя приятельница, немедленно собравшаяся к нему, шутя забрав и меня в путь-дороженьку. Действительно, к Льву Николаевичу приходило так много разного рода люда, что я могла преспокойно сидеть поодаль, не возбуждая в нем даже ни малейшего желания осведомиться, кто эта незнакомка, фиксирующая хозяина так пристально, так беззастенчиво в его собственных стенах? Разговор завязался грустный и, видимо, томил Льва Николаевича. Он хотел его прекратить и выразил довольно резко: - Уж если они взяли на себя крест, то зачем затягивать жалобную нотку, возбуждая сожаление и сострадание? Это умаливает их подвижничество; они себя унижают, роняют, по-моему, в глазах тех, которые их должны считать за героев. - Да ведь молодому существу терять здоровье больно! как же не жаловаться и не возбуждать в других желанье оказать помощь? - вставила моя приятельница. Лев Николаевич поник головой и замолчал, потом он внезапно улыбнулся и промолвил: - Эх, мы с вами затянули невеселую песеньку! Не знаю, что меня подзадорило в этот момент вмешаться в разговор, но непреодолимое желание точно толкнуло меня помимо моей воли вставить: - А я могла бы с вами побеседовать о более радостных темах, затянуть веселую песеньку... Лев Николаевич вскинул свои проницательные глаза из-под густых бровей на мою невзрачную фигуру, не носящую на себе никаких признаков городской обитательницы: я только что приехала из деревни, и оттенок непринужденной безвкусицы отражался в моем бесхитростном костюме. Взор его скользнул по мне и, привычный ко всем возможным одеяниям и наружностям, он проговорил совершенно равнодушно, не относя, по-видимому, даже ко мне слов своих: - Эх, радостных тем что-то нет кругом! - Ну, а у меня есть... - продолжала я упорствовать с моего отдаленного угла. В моем голосе звучала такая уверенность, что Лев Николаевич наконец улыбнулся хорошей, приветливой улыбкой и ласково произнес: - Так поведайте нам, что у вас есть веселенького? - Устройство сельского походного театра в связи с музыкой, - произнесла я дрожащим от волнения голосом, - с специальною целью провести ее в деревню. Лев Николаевич обернулся всем корпусом, его лицо сияло от удовольствия. - Но... позвольте, вы уже пробовали этим заняться или у вас только еще пока одни добрые помыслы? - Я уже несколько лет живу в деревне, обучаю ребяток музыке и даю спектакли, включая в них наибольшее количество музыкальных номеров. Лев Николаевич уже не сидел; как будто невольно поднявшись с кресла, он обратился ко мне с вопросом: - Вы, следовательно, сведущи в музыке? - Немножко, - ответила я. Он обратился к моей приятельнице и спросил вполголоса: - Кто это? это ваша знакомая? - Я - Серова! - отрекомендовалась я. - Это ваша опера, "Уриэль Акоста", которая давалась в нынешнем году в театре? (*1*) - Ее! Ее! - подтвердила моя приятельница. Лев Николаевич как будто припоминал что-то; прикрыв глаза ладонью и не глядя на меня, он вполголоса произнес тихо, несколько нараспев. - Идет девушка по лесу и думает: "Ах, кабы мне ленточку найти... розовенькую ленточку!" - идет, идет она, вдруг... ан ленточка-то и лежит на дороге, да еще расписная! - Он снял ладонь с лица и весело добавил: - Вот для меня вы теперь расписная ленточка, так я жаждал найти музыкальную силу, преданную столь великому делу. Приветствую вас от всей души! - добавил он, протянув мне обе руки. - Да! ваше дело - великое дело! Этими словами, незабвенными для меня на всю жизнь, Лев Николаевич укрепил во мне веру в деятельность, давно уже избранную мною, и смахнул с души моей все возможные сомнения, которые подчас ее сильно волновали. После первого дорогого мне приветствия разговор завязался так непринужденно, в таком дружественном тоне, будто мы были давно знакомы друг с другом. - Слушайте, - оживленно заговорил Лев Николаевич, - я сейчас работаю над "Винокуром", мне нужна музыка к этой пьесе. Я хочу ее дать исполнить в балаганах на святой (*2*). Был я недавно на гулянье, насмотрелся, наслушался я там всякой всячины... знаете, мне стало совестно и больно, глядя на все это безобразие! Тут же я себе дал слово обработать какую-нибудь вещицу для сценического народного представления. Нельзя так оставить... просто стыдно!.. Я взялся за первую попавшуюся тему и ждал, чтобы кто-нибудь пристегнул музыку к ней (это весьма важно для народных спектаклей); но музыканты - простите меня - народ гордый, спускаться со своих высот не любят, не любят! - подчеркнул он шутливо и глянул на меня с тем чудным выражением юмора, который так бесподобно освещает его серьезное, умное лицо, стушевывая некоторую его суровость. - Дайте мне просмотреть вашего "Винокура", - взмолилась я, - но... боюсь... не справлюсь! - Только проще, проще... забудьте, что вы оперу писали, имейте в виду вашу аудиторию; она будет требовать простоты и жизненности. Я еще задумал другую вещь... ну, да посмотрим, что вы с "Винокуром" нам скажете? Весь вечер прошел в мечтах, в проектах, в добрых намерениях, казавшихся так легко осуществимыми! Нам слышались уж хоры и напевы наших дорогих композиторов, проникших в недры народа, откуда черпались материалы для их великих созданий... Как хороши подобные минуты! Как Лев Николаевич способен человека выхватить живьем, из будничной обстановки, поставить его мысленно в рамки идеальных условий и заставить его пожить, хоть одно мгновение, жизнью светлого будущего. Это удел великих, художественных натур - уметь так объективно отвлечься и отвлекать других от сейчасочной жизни. И чего-чего мы только не коснулись в этот достопамятный вечер. И распространения музыкальной грамотности в селах, и деревенских концертов, наконец, устройства музыкальных зрелищ. - Значит, опростевшая, примененная к пониманию народа, опера? - спросила я. - Нет, нет! только не опера! - воскликнул Лев Николаевич. - Это отвратительный, фальшивый род искусства. Петь нельзя по пьесе, когда в жизни не поется. Я уродливее ничего не знаю, как изображение предсмертной агонии в операх. - Но ведь монологи также в жизни не говорятся... - Да, но это я еще могу себе представить в виде "думы вслух", но петь о своих заветных мыслях, - нет, нет! это безобразие! Лев Николаевич стоял только за дополнение словесных произведений музыкой. В этом, конечно, сказывался литератор. Прочитав "Винокура", я должна была сознаться, что мало нашла моментов, возможных для пристегивания к ним музыки. Увертюры и антракты немыслимы в народных театрах; к ним даже интеллигентная публика не умеет относиться с достодолжным вниманием. Пришлось в виде вступления заставить пройтись хор девушек с граблями, под аккомпанемент фисгармонии, заменяющей деревенскую гармонию до полной иллюзии. Вместо антракта пришлось втиснуть инфернальный марш, под звуки которого дефилировали все обыватели ада. Пляска опьяневшей четы, доходящая до умоисступления, под звуки чертовского наигрыша - эффект, достижимый только оркестровыми средствами или с помощью виртуоза-балалаечника. Из музыкальных моментов всего богаче оказалась вставка хоровода на пирушке, с солистом, со скрипкою на завалинках, с сопровождением фисгармонии, фортепиано и трубы. Написав все эти номера, я отправилась к Льву Николаевичу. Он выслушал внимательно, выслушал и - молчал. - Был я проездом на одной станции, - заговорил он, - и один солдатик или фабричный (не приметил я в точности) наигрывал и плясал под гармонию; то есть, я вам скажу, ничего подобного я себе представить не мог! Просто не устоял было на ногах, вот так тебя и тянет пуститься в пляс! Верите ли? Вся окружающая его толпа так и заколыхалась... так и заколыхалась... Критика Льва Николаевича вся сказалась в этих немудрых словах. Нет, от моей музыки, - я это чувствовала, - не заколыхалась бы толпа! "Оперность" ада, хоровода и хора девушек окончательно расхолодила его: я потерпела фиаско... Когда же Лев Николаевич мне прочел "Власть тьмы", то я, потрясенная до мозга костей этим чтением, еле доведенным автором до конца (его душили слезы, так он взволновался), решила про себя: я ему не сотрудник! Горько и больно мне стало от этого решения... Какую музыку можно написать к этой мрачной, потрясающей душу драме? Для музыки и мрак, и заскорузлая беднота может дать материалы, но образы во "Власти тьмы" поставлены в исключительные рамки, музыка только помешала бы, отвлекла бы зрителя от цельного, выдержанного тона, в который музыканту попасть невозможно по немузыкальности всей ситуации. Есть в деревне своя поэзия, есть просветы, пробуждающие звуки в душе музыканта, но именно во "Власти тьмы" их нет. После поименованной драмы Л. Н. только еще написал для сцены "Плоды просвещения", не подошедшие к его первоначальной программе обогатить репертуар балаганных театров. Когда наступила пасха, я полюбопытствовала узнать об участи "Винокура". Если бы даже моя музыка оказалась подходящей, она не увидала бы света божьего в балагане: нужны были хоры, оркестр, хоть в самом элементарном составе; но об этом Л. Н. нимало не задумывался и на мой вопрос: "Кто же будет исполнять музыку?" - очень затруднился ответом. "Винокур" давался в балагане и не имел успеха, та же участь постигла его в спектакле у Н. В. Верещагина (*3*), данным с музыкой, на сыроварне, при громадном стечении простонародной публики. Тут же давалась драма Островского "Не так живи, как хочется" с вкладными муз номерами из оперы "Вражья сила" Серова, имевшая полный успех; а "Винокур", несмотря на юмор, на понятную всем фабулу, провалился при громком протесте народа, не скрывшего своего неудовольствия. Причины, вызвавшие его, крылись в фальши ситуации и в несправедливой морали, выведенной из всей фабулы. Фальшь состояла в опьянении самого мироеда, угощавшего мужиков, что было тотчас окритиковано зрителями: мол, мироед угощает, но никогда сам не сопьется (особенно когда опаивает из-за делишек, обделываемых под шумок). Мораль, возмущающая своей неправдивостью, пущена Л. Н. под концом: "Я уродил хлеба лишнего, вот и заговорила в мужике лисья, волчья и свиная кровь". Зрители обиделись и решили, что "господа потешаются над мужиком". Да и действительно сцены пьянства проведены уж очень грубо и карикатурно. Сообщив Льву Николаевичу об эффекте, произведенном "Винокуром" на народ, я попросила у него позволенья изменить конец, т. е. прогнать с позором черта и тем прекратить пьянство, которое он завел своей наукой "курить вино из о хлеба". - Делайте как знаете, - засмеялся Л. Н - я не признаю авторских прав и авторской собственности. Не пришлось проверить, какое действие произведет перемена конца, потому что голод прекратил движение в вопросах о сельских театрах. А уж проектировалось дать "Рогнеду" в опростелом виде... есть немецкая пословица: aufgeschoben ist nicht aufgehoben (*).

(* отложить - не значит отменить (нем.). *)

Немного более мне посчастливилось во мнении Л. Н. с моими иллюстрациями к его очерку "Чем люди живы", но, к сожалению, "розовой ленточкой" я во всяком случае не могла предстать пред художественными очами нашего маститого художника.

Судосеево, 15 января 1894 г.

Комментарии

В. Серова. Встреча с Л. Н. Толстым на музыкальном поприще. - Русская музыкальная газета, 1894, апрель, No 4, с. 81-85. Валентина Семеновна Серова (урожд. Бергман, 1846-1924), композитор и музыкальный критик. Автор воспоминаний о муже - композиторе А. Н. Серове и сыне - художнике В. А. Серове (См.: Серова В. С. Серовы Александр Николаевич и Валентин Александрович. Спб., 1914). В. Серова встречалась с Толстым, по-видимому, в 1886 и 1890 гг. (См.: Серова В. С. Как рос мой сын. Л., 1968, с. 38-39). В марте 1886 г. Серова обратилась к Толстому с письмом, в котором просила прислать ей текст пьесы "Первый винокур". В 1886 г. эта пьеса с музыкой, сочиненной В. Серовой, была поставлена в селе Едимокове Тверской губернии.

1* Опера "Уриэль Акоста" Серовой была поставлена в 1887 г. в Киеве и в 1893 г. в Петербурге на сцене Малого оперного театра. 2* На пасхальной неделе. 3* Николай Васильевич Верещагин (1839-1907), брат художника В. В. Верещагина, пытался наладить артельное сыроварение в России по образцу Швейцарии. Одновременно занимался просветительской деятельностью и организовал народный театр.

1895

"Самарская газета". И. С. У графа Толстого в Ясной Поляне

Летом 1893 г. один из моих казанских приятелей ездил с молодой женой путешествовать по России. С дороги он писал мне письма, в которых, само собой разумеется, восхищался видами гор, городов, морей... И только. Встречаю его нынешним летом и с удивлением узнаю, что он заезжал в Ясную Поляну, где имел беседу с Л. Н. Толстым. - Как тебе не совестно умолчать об этом! - обращаюсь к нему с упреком. - Я, собственно, никому не хотел открывать своей тайны... Да вот проболтался... - Что сие значит? - Ты знаешь, я состою на государственной службе... А у нас в Казани атмосфера весьма неблагоприятна для имени Толстого... Профессор академии Гусев (*1*) поставил против каждого его положения неумолимое "напротив", а профессор университета А. обозвал графа, после поездки к нему, сумасшедшим... Я рассеял опасения приятеля, обещав не открывать его имени, после чего он рассказал следующее. - Неподалеку от Ясной Поляны живет наш родственник, помещик средней руки. Он читает "Московские ведомости" и "Гражданин" и ругается, как князь Мещерский (*2*). Первым делом - лишь мы успели с ним познакомиться - он обрушился на "знаменитого сумасброда, который вот тут неподалеку от нас живет...". Особенно почитатель "Гражданина" негодовал на Льва Толстого за "совращение" местного помещика, князя N (*3*), который, по примеру знаменитого романиста, "опростился" и отказался от своего богатого имения. От злобствующего родственничка повез нас в Ясную Поляну мужичок, много раз видавший графа Толстого. - Хороший барин, - оценивал мужичок Толстого, - уж такой хороший... Подумаешь, он граф, а такой простяк... лучше, чем свой брат мужик. Простой, добреющий барин... Уж такой простой... Куда случится ехать, нет чтобы в тарантас сесть да разлечься: сядет беспременно на облучок да вожжи в руки. Добреющий барин... Когда еще он сам хозяйством заведовал, грешным делом, поедешь в графский лес за дровишками... Хвать - навстречу граф! "Да разве этот лес твой, умная голова?! Какое имеешь право?" - скажет граф. "Виноват, ваше сиятельство. Лев Николаевич! Простите!" - "Ну, смотри, - скажет граф, в чужой лес больше не езди, а то засужу..." Да с тем и отпустит... Простой, хороший барин! У крыльца графского дома встретила нас какая-то женщина. - По делу вы к Льву Николаевичу или только познакомиться? - спросила она нас. - Познакомиться, - отвечали мы. Через несколько минут в дверях показался старик, в котором мы признали великого писателя. Лев Николаевич на вид стар, пожалуй, - дряхл. Он пригласил нас к себе. Мы спустились по ступенькам в кабинет графа, помещающийся в нижнем этаже дома. По стенам кабинета - простые, некрашеные полки с большим количеством книг. Большой письменный стол тоже завален книгами и бумагами. Завязался разговор. Лев Николаевич - добродушнейший старик, присутствие которого оживляет, а не стесняет. Мы спросили Л. Н какого он мнения о книгах профессора Гусева. - Вздорные книги и престранная логика, - ответил граф. - Единственная польза от них та, что по ним можно с моими взглядами познакомиться... (*4*) Наш разговор был прерван приездом заведующего редакцией "Посредника" (*5*), после чего беседа естественно сосредоточилась на деятельности этой фирмы. Л. Н. находил эту деятельность полезною, но жаловался на стеснительные условия издательного дела. Вот скоро наберется двести сочинений, которые не могли выйти в свет... говорил граф, указывая рукой на одну из полок с книгами. - А какого вы мнения, Лев Николаевич, о школьной деятельности? - спросила моя жена. - Учительская деятельность может стать великим делом, но только тогда, когда в ней выражается свободное стремление вашей души, когда вы не опутываете себя цепью программ... Всякий род деятельности должен быть служением истине; и если вы сознали, что ваше призвание в учительстве, то и работайте на этом поприще, но работайте так, чтобы ваш труд являлся действительным служением людям. А как могут ваши усилия дать подобный результат, если вы наперед свяжете себя по рукам и ногам? Необходимы такие условия, чтобы ваши педагогические воззрения могли свободно осуществиться в жизни... Да вы почему интересуетесь этим вопросом? - Я работала три года в школе. - Вы были учительницей? - Да, я сама открыла школу и сама учительствовала. - Как хорошо, как хорошо! Скажите, находили в этом душевное удовлетворение? - Я с удовольствием вспоминаю о тех днях. - Как относился народ к вашей школе? Все зиждется в этом случае на симпатиях народа... - Народ, кажется, любил и школу, и меня... - Как же вы этого достигли? Скажите, какого вы, происхождения? - Я дочь помещика и кончила курс в институте. - Ужасно! Какое же может быть единение между вами и рабочим народом? Вы хрупкое существо... - Я одевалась, Лев Николаевич, в крестьянское платье и в летнюю пору работала вместе с бабами... - Хорошо, как хорошо! В самом деле, чтобы быть понятым народом и понять его, существует единственное средство - встать в одинаковые условия с ним. Какая же может быть духовная связь между мужиком и человеком, проживающим в каменных палатах? Это два различные мира, и сближение невозможно. И вы никогда мужика не поймете, да и он никогда к вам не будет питать доверия. Ну, и что же дальше? - Я вышла замуж и уехала оттуда. - Ах! да зачем же это? Пожениться - значит наложить руки на нравственную свободу. Ведь это подобно тому, как если бы двух людей связали нога к ноге да и пустили бы по белому свету ходить в таком виде... - Лев Николаевич! Вы когда-то говорили, что материнство - высшее назначение женщины... Признаться, я очень смутился подобным оборотом речи. Л. Н. заметил это и тоном, преисполненным добродушия, сказал: - Извините, мне не следовало бы так выражаться... Но жена моя не унималась. - Да, вы раньше призвание женщины находили в материнстве, а потом воздвигли брань на семейные отношения... - Я, собственно, нигде и никогда не умалял значения материнских обязанностей. Я только настаиваю на том, что христианская деятельность выше семейной жизни. А материнские обязанности могут быть сами по себе весьма почтенными... Моя жена - вегетарианка и под конец коснулась в беседе с Толстым вопроса о вегетарианстве. Л. Н. одобрил ее взгляды. Когда мы садились в тарантас и готовились выезжать из графской усадьбы, к нам подошел Лев Николаевич и подарил на память "Вегетарианскую кухню" изд. "Посредника".

Комментарии

И. С. У графа Толстого в Ясной Поляне. - Самарская газета, 1895, 9 марта, No 53. Автор статьи не установлен.

1* Профессор Казанской духовной академии А. Ф. Гусев выпустил в Казани и Москве целый ряд книг и брошюр с критикой идей Л. Н. Толстого. 2* Князь В. П. Мещерский (1839-1914) издавал ультраконсервативную газету "Гражданин" (1872-1914). 3* Речь идет о Дмитрии Александровиче Хилкове (1858-1914), опростившемся аристократе, последователе Толстого. 4* Имеются в виду книги А. Гусева: "Любовь к людям в учении гр. Л. Толстого и его руководителей" (Казань, 1892), "Основные "религиозные" начала гр. Л. Толстого" (Казань, 1893), "О клятве и присяге" (Казань, 1891) и др. 5* Павел Иванович Бирюков (1860-1931).

"Новости дня". Московские новости

Вчера в VII отделении Окружного суда в Москве, в среде немногочисленной публики, собравшейся слушать неинтересные дела о пустых кражах, был и граф Л. Н. Толстой. Наш маститый писатель был не в обычной блузе, каким его рисуют на портретах, а в костюме европейского покроя. Граф живо интересовался всем ходом судебного следствия, прений и даже формальностями по составлению присутствия суда. Все время у него в руках была записная книжка, куда он часто вносил свои заметки. Слух о пребывании графа Л. Н. Толстого быстро разнесся по всем коридорам суда, и в Митрофаниевскую залу то и дело заходили посмотреть известного писателя. Все удивлялись лишь тому, что граф Л. Н. выбрал так неудачно день, когда рассматривались совершенно неинтересные дела.

Комментарии

Московские новости. - Новости дня, 1895, 12 апреля, No 4250. Толстой был в Московском окружном суде 11 апреля 1895 г. В дневнике он отметил: "За это время был в суде. Ужасно. Не ожидал такой неимоверной глупости" (т. 53, с. 23). В записной книжке Толстой сделал обширную запись, касающуюся процедуры судебного заседания, для романа "Воскресение", над которым в то время работал (т. 53, с. 245-247).

"Новости дня". С. К. День у Толстого

Наш талантливый художник К. Ф. Вальц (*1*), ездивший с режиссером Малого театра С. А. Черневским (*2*) к знаменитому автору "Власти тьмы" по поводу постановки этой пьесы на Малом театре, любезно поделился со мною впечатлениями своего пребывания в Ясной Поляне. - Выехав из Москвы в пятницу вечером, - рассказывал мне К. Ф., - мы в субботу, в восемь часов утра, уже были перед домом знаменитого писателя. Нас встретила какая-то баба, оказавшаяся единственной прислугой в доме, так как семья графа обходится в своих повседневных потребностях без посторонней помощи, и проводила нас в нижний этаж, в библиотечные комнаты, отводимые для приезжающих в Ясную Поляну гостей. Граф Лев Николаевич еще спал, но не прошло и получаса, как к нам вошел Лев Николаевич. Граф кажется несколько уставшим и постаревшим сравнительно с распространенными его портретами. На авторе "Войны и мира" был какой-то длинный кафтан, напоминающий подрясник; встретил нас граф очень любезно и, осведомившись о цели нашего посещения, просил подождать, пока он переоденется, а пока пригласил перейти в столовую. В столовой мы застали за чаем большое общество, состоявшее из дочерей Льва Николаевича и нескольких знакомых семьи графа. Через несколько времени вошел сам Лев Николаевич, одетый вместо кафтана в блузу. За чаем завязался общий разговор и, между прочим, говорили о предстоящей постановке "Власти тьмы" в Малом театре. - Как же отнесся граф к этому вопросу? - спросил я. - О, - последовал ответ, - Лев Николаевич проявил самое тщательное внимание, которое только присуще автору, любящему свое детище и желающему воспроизвести его перед публикой во всех деталях по-своему. В этом отношении знаменитый писатель, как и большинство драматургов, входил до мелочей во все касающееся постановки, обсуждая каждую ничтожную подробность. Лев Николаевич, например, потребовал, чтобы постановка была сделана не только вообще верно, но и этнографически верно, чтобы декорации дали не только деревню, но именно деревню Тульской губернии. Вы, несомненно, будете поражены, когда увидите на сцене Малого театра каменные избы. Декоративное искусство не знает такого реализма, но Лев Николаевич желает, чтобы избы были именно тульские, а там они из камня. - После чаю, - продолжал К. Ф. свой рассказ, - мы гуляли, я делал эскизы и рисунки, а в три часа мы были приглашены к обеду. Стол, конечно, чисто вегетарианский: ни мяса, ни рыбы; исключений ни для кого не полагается. Семья и знакомые графа довольствуются тем же меню. После обеда мы сделали, под руководством дочерей графа, закупки образцов одежды и предметов домашнего обихода крестьян Тульской губернии. Дочери графа любезно написали, какой костюм и в каком сочетании должен быть надет каждым исполнителем. За послеобеденным чаем и ужином, состоявшим из тех же вегетарианских блюд, граф продолжал чрезвычайно внимательно обсуждать каждую подробность постановки. Я представил ему наброски и план декораций. И тут Лев Николаевич интересовался всем до мелочей, отстаивая каждую дверь, указывая окно, отмечая, где стоять столу или скамейке. Знаменитый писатель обещал приехать в Москву через неделю; он лично будет читать исполнителям "Власть тьмы" (*3*). С. А. Черневский говорил с Л. Н. о распределении ролей во "Власти тьмы". До сих пор не намечены исполнители для роли девочки Анютки и для главной роли Никиты, которую предполагалось поручить и К. Н. Рыбакову, и г. Падарину, и г. Рыжову, но до сих пор еще ничего определенного не решено. Остальные роли распределены между гг. Садовским (Петр), Музилем (Митрич), Макшеевым (Аким), г-жами Никулиной (Анисья), Лешковской (Акулина) и Садовской (Матрена).

Комментарии

С. К. День у Толстого. - Новости дня, 1895, 8 ноября, No 4460. Автор статьи - журналист Семен Лазаревич Кугулихес (1862-?), писавший под псевдонимом С. Кугульский. К. Ф. Вальц и С. А. Черневский были у Толстого 4 ноября 1895 г.

1* Карл Федорович Вальц (1846-1929), театральный художник московских императорских театров. 2* Сергей Антипович Черневский (1839-1901), в это время главный режиссер Малого театра, обращавший в своих постановках особое внимание на историческую верность костюмов и обстановки. 3* Толстой читал пьесу артистам Малого театра 23 ноября 1895 г.

"Курьер торговли и промышленности". Conto. У гр. Л. Н. Толстого

Я отрекомендовался графу, он любезным жестом пригласил меня сесть и сам поместился против меня в широком и удобном кресле. - Цель моего посещения, Лев Николаевич, - начал я, - узнать ваше мнение о возникшей мысли об устройстве приюта для престарелых литературных тружеников. - Дело это, несомненно, доброе, - сказал граф, - истинно христианское, и я своевременно выскажусь о нем. Хотя я очень близко и не знаком с газетным миром, но к работникам его чувствую всегда некоторую зависть. - Почему так? - Журналистам не приходится так уходить в работу с головой, отдаваться всем телом и душой своей идее и, наконец, испытывать те родовые муки, которые неизбежно сопровождают всегда появление на свет божий какого-нибудь произведения. Независимо от этого у журналистов вырабатывается техника, которой, признаюсь, даже у меня совсем нет. Не говоря уже о том, что я самым старательным образом отделываю каждую строку моих произведений, мне даже написать простое письмо чрезвычайно трудно и иногда приходится переписать его до пяти, шести раз. Пишу я только тогда легко, когда совершенно забываю о самом процессе и отдаюсь моим мыслям. В настоящее время я так усиленно занят переделкой и отделкой моей новой повести (*1*), что особенно это чувствую. Работы очень много, а времени очень мало. Старость берет свое, чувствуется приближение смерти, и она уже не далеко. - Как вы чувствуете себя вообще? - Здоровье мое находится, в общем, в удовлетворительном состоянии, но простая арифметика показывает, что жить мне осталось уже очень и очень немного. Отсутствие времени не мешает мне высказаться о новом направлении в литературе. Я хочу сказать о декадентах. - Как вы определяете декадентизм? - Декадентами я называю тех художников, которые, не имея своей мысли и не зная, что сказать, стремятся произвести на читателя впечатление сопоставлением ряда сцен или просто слов, но идеи, проходящей через все произведение красной нитью, у них нет. Декадентизм гораздо сильнее и опаснее, чем это принято у нас думать. Критики наши относятся к декадентам свысока и с насмешечкой, а сами не подозревают, что это направление отразилось уже на всех родах и видах литературы. Нужно только различать криптодекадентов, то есть тайных, от явных. Первые скрывают, что они принадлежат к этой школе, а другие просто действуют. У нас есть теперь уже и пьесы такие, и свои и переводные, и, как я слышу, публика ходит их смотреть и довольна, когда ей растрогают нервы, а автор только этого и добивается. Криптодекаденты опасны, а явные в публике никогда успеха иметь не будут, так как передаваемое ими настроение слишком интимно и никем понято не будет, а, следовательно, нервов не расстроит, иначе говоря - не понравится. Просматривая современных беллетристов, я должен сознаться, что почти никогда не нахожу ни оригинальной мысли, ни даже нового какого-нибудь выражения. Только свое, хотя маленькое что-нибудь, ценно и может обеспечить жизнеспособность художественному произведению. Эту мысль еще раньше меня выразил Альфред Мюссе: "Mon verre n'est pas grand, mais je bois dans mon verre!" (*) Может быть, причиной тому мои годы, и старикам все прошлое всегда кажется лучше, но не только я люблю старые произведения, но даже старые люди, иначе говоря отражение пережитой эпохи, кажутся мне лучше, чище и нравственнее, чем современное молодое поколение. Эту мысль я и старался провести во "Власти тьмы", резко проводя грань между представителями старого и нового. Там заветы добра и веры держатся крепко и незыблемо, здесь заметно шатание, и нет цельности выдержки даже в зале. Насколько мысль моя была воспринята публикой и понята, конечно, я судить не в силах, но я собираюсь пойти как-нибудь в "Скоморох" (*2*) в раек, и послушать, что там будут говорить о моей драме и, что самое интересное, - обо мне. Мнение людей, не знающих вас лично, а потому и беспристрастных, - несомненно самое ценное.

(* Мой бокал невелик, но я пью из своего бокала! (фр.) *)

- Что вы скажете относительно исполнения "Власти тьмы" на сцене Малого театра? - Об исполнении "Власти тьмы" на сцене Малого театра я не могу вам ничего сказать по той простой причине, что я не бываю в театре уже около тридцати лет. Так что мои указания, сделанные артистам, и не должны были служить им какой-нибудь руководящей нитью, а просто - советом (*3*). Прислушиваясь к отзывам и читая рецензии в газетах и журналах, я пришел к убеждению, что ни один из артистов, даже хвалимых, не играет так роль Акима, как я этого хотел и как я ее задумал. - А как бы вы хотели, Лев Николаевич? - Акима обыкновенно играют проповедником, серьезным и важным. Акима, по моему представлению, нужно играть совершенно иначе. Он должен быть вертлявый, суетливый мужичонко, вечно волнующийся, весь красный от пронимающего его волнения, беспомощно хлопающий себя руками, качающий головой и частящий свое "тае-тае". - Но тогда. Лев Николаевич, он может показаться публике смешным. - Вот этого-то я и хочу. Выходит Аким; что он ничего не стоящий мужичонко - видно даже из того, что его ни жена, ни сын в грош не ставят. Публика добродушно смеется над его заиканием, но вот настает момент, и Аким раскрывает свою душу, обнаруживает в ней такие перлы, что каждому должно сделаться жутко, невольно подумаешь в эту минуту о себе: "Я-то сохранил ли доброе и хорошее, что было мне дано наравне с Акимом?" Я не отрицаю того, что эта задача очень трудна и вряд ли какой-нибудь актер решился бы так вести роль. Он мог бы вдруг чем-нибудь вызвать смех и в самый трагический момент, и для него все бы пропало, а мне, автору, было бы все равно. Публика, просмеявшись даже всю пьесу и разойдясь по домам, в тишине и на досуге одумалась бы и в конце концов пришла бы к тем выводам, которые мне желательны. Относительно других ролей я ничего не могу сказать, только Никиту не нужно изображать ни Дон-Жуаном, ни героем. Он самый обыкновенный крестьянский парень, каких по деревням целая куча. Все его несчастье состоит в бесхарактерности и нравственном шатании. В общем, я бы дал совет всем артистам, играющим мою пьесу, как можно меньше стараться изображать чувства. Внешнего проявления чувств у крестьян вы не заметите, они их скрывают в своей душе гораздо лучше нас. Артисты должны стараться держать себя как можно проще, приложив все старания к толковой и правильной передаче своих слов. - Как вы отнесетесь, Лев Николаевич, к изданию сборника на образование фонда для приюта неизлечимых больных и престарелых тружеников пера? - Понятно, что это дело доброе, и хорошо, если каждый пишущий даст что-нибудь из своего портфеля на этот сборник. Я лично сейчас ничего не могу дать, так как у меня нет ничего готового, но не отказываюсь категорически. Повесть, которая должна быть скоро мною окончена, потребовала от меня капитальной переработки и отняла гораздо более времени, чем я того ожидал. - Долго вы пробудете еще в Москве? - Положительно не знаю, но думаю, что скоро уеду опять в деревню. Слишком уж я привык к ней за последние годы, да и работается там гораздо лучше и скорее, а работы еще очень, очень много. Хочется высказаться о целой массе вопросов, которые мучают и не дают покоя. Лев Николаевич смолк. Лицо его было сурово, тяжелая складка легла посередине лба, придавая ему выражение репинского портрета. Глаза его смотрели в темный угол комнаты. Он задумался глубоко, глубоко... - Много времени ушло, - сказал он тихим голосом, - в молодости бесплодно и бесцельно, и с каким удовольствием смотрю я на тех, кто уже в ранние годы может работать ясно и определенно! От души желаю успеха вашим начинаниям и замыслам! Я встал и горячо поблагодарил Льва Николаевича за беседу, которой отвлек его от труда художника, с вопросами жизни и действительности. Граф тепло и любезно простился со мною. Мы вышли в залу. На пороге простились еще раз, и я повернул налево, на лестницу, а граф - направо, в коридор. Я остановился еще раз поглядеть на него. И сейчас, когда я пишу эти строки, передо мною как живая рисуется удаляющаяся фигура великого писателя Земли Русской, колеблющаяся фигура, согнутая спина и руки, заложенные за спину. Еще одно мгновенье, и Лев Николаевич исчез из моих глаз...

Комментарии

Conto. У гр. Л. Н. Толстого. - Курьер торговли и промышленности, 13, 14 и 15 декабря 1895 г., No 641, 642, 643. Псевдоним раскрыть не удалось.

1* Роман "Воскресение". Толстой начал работу над новой редакцией романа в декабре 1895 г. 2* Толстой был на представлении "Власти тьмы" в театре "Скоморох" 12 декабря 1895 г. "Знаменитый писатель, - сообщал журнал "Литературное обозрение" (1895, No 52) - одет был в свой обычный зимний костюм; на нем были полушубок, валенки и войлочная шапка. В театре он находился вместе со своим сыном, приехав совершенно инкогнито, и поместился в "райке", на второй лавочке". 3* Толстой присутствовал на репетиции в Малом театре своей пьесы 28 ноября 1895 г.

1896

"Новости и биржевая газета". Н. Ракшанин. Беседа с графом Л. Н. Толстым

(Впечатления)

На этот раз я поехал к великому писателю земли русской, чтобы побеседовать о курьезном заявлении г-жи Бренко... (*1*) Впрочем, возможно, что вы совсем не знаете г-жи Бренко - спешу, ввиду этого, дать вам историческую справку. Г-жа Бренко - артистка, антрепренерша и писательница. Талант, вообще, разносторонний. Антрепренерствовала она в бывшем московском "пушкинском" театре, который волею судеб и "искусством" г. Корша превратился затем в театр этого последнего. Как антрепренерша, г-жа Бренко отличалась добрыми намерениями и безалаберностью. Добрые намерения вымостили путь для "театра Корша", а безалаберность погубила блестящее дело "пушкинского" театра. Артистки Бренко я не знаю вовсе. В качестве драматической писательницы г-жа Бренко заявила себя, кажется, всего одной пьесой, по поводу которой в каких-то "Губернских Ведомостях" было пропечатано, что живет-де на свете драматическая писательница А. А. Бренко, но пишет она, не в обиду будь ей сказано, не слишком хорошо. Мало-помалу о г-же Бренко забыл мир, но на днях она напомнила о себе, сделав заявление сотруднику одной петербургской газеты (*2*), что лавры, довлеющие автору "Власть тьмы", в значительной степени принадлежат ей, а не Л. Н. Толстому... Как?.. Почему?.. На каком основании?.. Очень просто. Двенадцать лет тому назад г-жа Бренко читала графу Толстому свою народную драму "Дотаевцы". Драма эта очень понравилась великому писателю, так понравилась, так понравилась, что бедная г-жа Бренко должна была читать ее Толстому "три дня подряд от 12 час. утра до 6 ч. вечера"... Чтение это привело в восторг Толстого и, окончательно зачитанный г-жою Бренко, он в конце концов заявил: - Я непременно сам напишу нечто в этом же роде... То есть Толстой захотел написать "вроде" г-жи Бренко. И, вообразите: взял и написал "Власть тьмы", ни словом не обмолвившись о том, что ставшая уже знаменитой драма навеяна ему произведением отставной антрепренерши... А между тем сходство между "Властью тьмы" и "Дотаевцами" поразительное. У г-жи Бренко был свой собственный Аким, но его лишь по недоразумению звали Алехой. Вероятно, по недоразумению же Алеха этот разговаривает возмутительно деланным, псевдомужицким жаргоном, в чем легко убеждает всех приводимый г-жой Бренко отрывок... Имеется в "Дотаевцах" и случай убийства ребенка. Мало того: даже знаменитое "тае" не целиком принадлежит бедному Толстому: Алеха г-жи Бренко постоянно повторяет шаблонное "братец мой", повторяемое без счета, между прочим, в известных кафешантанных куплетах, а Толстой самовольно переделал это "братец мой" в свое "тае". Фантастичность заявления становилась очевидной при первом беглом ознакомлении с ним (*3*). Тем не менее я все-таки поехал к Л. Н. Толстому, потому что меня глубоко заинтересовала, так сказать, "психология события". Мне хотелось узнать, в чем заключается та доля правды, которая должна же быть в заявлении бывшей антрепренерши?.. Мне казалось, что беседа с Львом Николаевичем даст мне возможность постичь, на какой почве выросла фантазия г-жи Бренко, и я сумею объяснить себе ее логику... Я употребляю слово "логика" из нежелания употреблять более точное, но и более сильное выражение, памятуя, что заявительница все-таки женщина... Я не видал Л. Н. Толстого давно, около двух лет, и за это время он сильно постарел. Борода стала совершенно седой, черты лица точно обострились. Вообще, он заметно похудел, больше горбится, проявляет меньше подвижности. Но бодр еще очень. Глаза полны блеска и жизни. Речь отличается прежним оживлением. Лицо быстро отражает смену впечатлений, а беседа обнаруживает живой интерес ко всем явлениям жизни. Застал я Льва Николаевича в небольшой комнате верхнего этажа давно уже заслужившего историческую известность дома в Хамовническом переулке. Облаченный во фрак лакей пригласил меня в эту комнату, и я последовал за ним по лестнице, затем через зал, обстановка которого живо напоминает дела давно минувших дней, спустился по ступенькам в узкий коридор и тогда уже очутился в комнате с удивительно простой меблировкой. Внешность комнаты ясно указывала на то, что она предназначена для работы. Лев Николаевич сидел в кресле и читал, приблизив рукопись к пламени единственной свечи, стоявшей тут же на небольшом столике и освещавшей всю комнату. - Что могу я сказать вам по поводу заявления г-жи Бренко? - начал Л. Н. Толстой после первых приветствий. - Помнится, эта любезная особа действительно читала мне когда-то свою пьесу... Занятый другими делами, я всеми силами старался отделаться тогда от чтения, но в конце концов вынужден был слушать... Помню, пьеса мне понравилась по основной мысли и я тогда искренно похвалил ее. Правда, написана она была... как бы это сказать? по-женски... расплывчато. Впоследствии, читая рассказ Чехова (*4*), рассказ о том, как некая драматическая писательница чтением длиннейшей драмы доводит слушателя, кажется, даже до убийства, я весело смеялся, вспоминая тогдашнее мое впечатление... Тем не менее помню и рад удостоверить, что в пьесе г-жи Бренко было много хорошего. - Но неужели же она в самом деле читала вам... - Три дня подряд в течение шести часов ежедневно? - добродушно улыбаясь, спросил знаменитый писатель. - О, нет! Разумеется, нет! Это преувеличение, это маловероятно. Далее Лев Николаевич с большою живостью рассказал мне, что натолкнуло его на мысль написать "Власть тьмы". - Теперь я решительно не помню содержания драмы г-жи Бренко, но, во всяком случае, могу объяснить себе ее претензию лишь простым недоразумением... Можете заявить, если хотите и если это вас интересует, что фабула "Власть тьмы" почти целиком взята мною из подлинного уголовного дела, рассматривавшегося в тульском окружном суде. Сообщил мне подробности этого дела мой большой приятель, тогдашний прокурор, а теперешний председатель суда, Давыдов... В деле этом имелось, именно такое же, какое приведено и во "Власти тьмы", убийство ребенка, прижитого от падчерицы, причем виновник убийства точно так же каялся всенародно на свадьбе этой падчерицы... Вы легко поймете, с каким захватывающим интересом я вслушивался в это интересное сообщение. - Отравление мужа, - продолжал Лев Николаевич, - было придумано мною, но даже главные фигуры навеяны действительным происшествием. Сцена покаяния в пьесе выражена мною значительно слабее. Прототип Никиты, так же как и в драме, не хотел было идти благословлять молодых и звать его действительно приходили разные члены семьи. Пришла, между прочим, и девочка-подросток, вроде моей Анютки... Мучимый совестью, виновник преступления чувствовал, что у него нет сил идти и благословлять, в озлоблении схватил оглоблю и так ударил девочку, что она упала замертво. Под впечатлением этого нового преступления он и решился, охваченный ужасом, на всенародное покаяние... Я не ввел этой сцены, во-первых, ввиду сценических условий, а во-вторых, не желая сгущать краски, - ужасов в пьесе и без того ведь достаточно... Но когда я увидел "Власть тьмы" на сцене, я понял, что конец ее гораздо сильнее рисовался моему воображению под впечатлением уголовного дела. По мере того как великий человек с полнейшей простотой передавал мне все это, весь эпизод с заявлением г-жи Бренко все более и более бледнел, терялся, уходил куда-то вдаль. От бывшей антрепренерши, от ее претензии, от всего "инцидента", очевидно рассчитанного на сенсацию, не осталось ровно ничего. Вопрос был окончательно и бесповоротно исчерпан... И мне оставалось лишь удивляться форме поразительного заблуждения г-жи Бренко. Никто, понятно, не мог отнестись хотя с известной долей серьезности к ее заявлению, но трудно было предположить, что оно до такой степени далеко от истины и что в нем справедливо лишь одно: г-жа Бренко действительно читала Л. Н. Толстому свою драму... А гр. Толстой продолжал все тем же спокойным, полным добродушия тоном: - Против г-жи Бренко я тем не менее ни малейшей претензии не имею... Очевидно, она заблуждается, и возможно, что заблуждается вполне искренно. Убежден, что, как только она узнает, что натолкнуло меня на мысль написать "Власть тьмы", она сама же поспешит признать свое заявление результатом простого недоразумения... Разговор, естественно, перешел на другие темы и коснулся, между прочим, недавно помещенной в "Московских Ведомостях" корреспонденции из Варшавы (*6*), в которой говорится об одном письме Льва Николаевича. - Я не читал еще этой статьи - мне лишь говорили о ней... Помещена она, кажется, была в нумере от второго января. Говорят, что в ней обвиняют меня чуть ли не в государственной измене!.. - Лев Николаевич рассмеялся, и глаза его заблестели. - Это, разумеется, только смешно, и мне не раз уже случалось выносить на своих плечах подобные, ни с чем не сообразные обвинения... Лев Николаевич пожал плечами и махнул рукой. Лицо его теперь не носило следов оживления. Глаза точно потухли. Он показался мне утомленным. Но минуту спустя он опять оживился и беседа опять возобновилась. Теперь она коснулась профессионального съезда и вопроса о всеобщем обучении, как известно, дебютировавшем на съезде (*7*). Мне приходилось посещать заседания съезда, и Л. Н. расспрашивал меня, что говорилось на съезде о грамотности. Я обратил его внимание, между прочим, на то, что на грамотность съезд установил взгляд практический и рекомендовал ее, как средство повысить работоспособность народа. Лев Николаевич слушал с величайшим вниманием. Когда я кончил, он опустил голову. - Грамотность, знаете ли, это такое дело... такое дело!.. С нею нужно быть очень осторожным. Он задумался, а затем продолжал тихим голосом, перебирая листки лежавшей перед ним рукописи: - Разумеется, было бы хорошо, если бы грамотность получила самое широкое распространение... Но когда подумаешь, что для того, чтобы запастись этой грамотностью, подрастающему поколению народа приходится пройти через школу, поставленную у нас в самые неблагоприятные условия... Нет, грамотность при этих условиях средство обоюдоострое. Я не мог, разумеется, распроститься с Львом Николаевичем, не расспросив его о его новой повести "Воскресение", о которой уже много раз упоминалось в газете. - Скоро ли появится, Лев Николаевич, ваша новая повесть? - спросил я, уже поднимаясь, чтобы прощаться. - О, я ее забросил пока!.. Она мне не понравилась, как-то не по душе... А главное - мне решительно некогда засесть за нее (*8*). Годы, знаете, берут свое. Мне не хватает времени... Теперь работа требует от меня гораздо более усидчивости, а между тем все усложняющиеся и усложняющиеся личные отношения отнимают много рабочих часов. Приходится много читать, кроме того... В результате и оказывается, что работать над повестью некогда, а она требует еще много работы. Я еле успеваю справиться с текущей срочной работой. Лев Николаевич говорил это, смотря куда-то в сторону. В голосе его теперь слышались мне нотки грусти. Я стал прощаться. Л. Н. еще раз повторил мне, что никакой претензии против г-жи Бренко не имеет. Она, разумеется, и в мыслях не имела его обидеть... Я со вниманием всматривался в черты этого характерного старческого лица, дорогого всем русским, всему человечеству. Он стоял передо мной все еще бодрый, со светящимся, проникновенным, спокойным взглядом, и лицо его казалось мне точно озаренным каким-то внутренним светом. Я долго не мог отвести глаз от этого лица... И долго удерживал в своих руках его руку, пожатием отвечавшую на мои пожатия. Всякий раз, когда на долю мою выпадает редкое счастье беседовать с этим величайшим из современных художников слова, меня охватывает, мною завладевает какое-то особое чувство, близкое - каюсь - к восторженному идолопоклонству. Одно простое общение с Толстым поднимает душу, она умиляется и начинает громко вопить против грязи окружающего нас существования. В его присутствии мне всякий раз становится и стыдно, и жутко, и в то же время радостно. Я умиляюсь и за грех себе этого не считаю. Бывают моменты, когда мне неудержимо хочется поклониться этому старцу в ноги... выразить ему как-нибудь силу моего настроения: в этот раз я мысленно благословлял г-жу Бренко и ее "недоразумение", так как, благодаря этому эпизоду, я еще раз всмотрелся в глаза Толстого, слушал его живую речь...

Комментарии

Н. Ракшанин. Беседа с графом Л. Н. Толстым (Впечатления). - Новости и Биржевая газета, 1896, 9 января, No 9. О Н. О. Ракшанине см. комментарии к интервью 1894 г.

1* Анна Алексеевна Бренко-Левинсон (1849-1934), актриса, создательница Пушкинского театра в Москве и драматическая писательница, с осени 1895 г. руководила драматической школой в Петербурге. Автор пьесы "Дотаевцы" (М., 1884). 2* Имеется в виду статья "Идея "Власти тьмы" в "Петербургской газете" (1896, 3 января, No 2). 3* После появления статьи Н. Ракшанина Бренко обратилась с письмом к Толстому, в котором просила подтвердить факт чтения ему своей пьесы. Толстой ответил письмом, напечатанным "Новостями и Биржевой газетой" 14 января 1896 г. (No 14). В кратком письме Толстого говорилось: "Очень хорошо помню, как вы читали мне вашу драму и как она мне очень понравилась и местами сильно тронула меня" (т. 69, с. 12). 4* Рассказ Чехова "Драма" (1887). 5* Дело Колосковых, положенное в основу сюжета "Власти тьмы", было рассказано Толстому прокурором Тульского суда Н. В. Давыдовым. Позднее Толстой сам знакомился в архиве с этим делом (т. 26, с. 706). 6* В "Письме из Варшавы" Н. В-а (Московские ведомости, 1896, 2 января, No 2) говорилось о письме Толстого к М. Урсину (М. Э. Здзеховскому), опубликованном польской газетой. В письме от 10 сентября 1896 г. Толстой высказывался против всякого национального патриотизма (т. 68, с. 165-170). 7* В декабре 1895 г. состоялся 2-й съезд русских деятелей по техническому и профессиональному образованию. 8* По-видимому, речь идет о будущем романе "Воскресение".

"Петербургская газета". Нард. В чем счастье?

(Беседа с Л. Н. Толстым)

Ответить на этот вопрос, и ответить так, чтобы мнением этим можно было более или менее руководиться, может, разумеется, авторитетная личность, известный писатель, философ. А кто же с большим авторитетом, с большим правом может ответить на это, если захочет, как не граф Л. Н. Толстой? К нему я и отправился... Подъезжая к Хамовническому переулку, где в своем старинном, деревянном барском доме живет наш знаменитый писатель, я, признаться сказать, сильно сомневался, чтобы он стал беседовать на эту тему, узнав в особенности, что это для газетного интервью... Уж очень он не любит, чтобы его выспрашивали... Лакей отворил мне входные двери, и, пока я раздевался внизу в передней, он пошел вверх доложить обо мне, откуда я тотчас же услышал, как он сказал мне: "Пожалуйте!" Поднявшись наверх и пройдя большой зал, я вошел узеньким низеньким коридорчиком в маленькую комнату, а оттуда в другую, немного побольше, уставленную старенькой, но уютной мягкой мебелью, обитой черной кожей. У окна письменный небольшой стол, шкафик с книгами - вот и вся обстановка кабинета. В ожидании Льва Николаевича я с любопытством осматривался в этой комнате, освещенной мерцающей свечой. "Так вот откуда разошлось по миру столько глубоких мыслей!" - невольно думалось мне... По коридору послышались шаги, и в комнату вошел граф Лев Николаевич Толстой. Я думаю, его описывать нечего - кто его не знает, если не с виду, то по портретам? Единственно, чего ни один портрет не передал, - это взгляда его глаз, мягкого, доброго и ласкового. Мы уселись друг против друга в кресле, и Лев Николаевич, подвернув под себя на кресле ногу, сказал мне: - В чем же счастье, вы хотите знать? - и он засмеялся тихим, добрым смехом. - Счастье! Да разве можно о таком предмете вот так наскоро переговорить! Правда, там, за границей, это вошло в обычай трактовать в газете поверхностно о самых серьезных предметах. - И все же? Лев Николаевич, есть много людей, которым хочется, ну хоть бы поверхностно, узнать о том, о чем подробно узнать им недоступно! Вот хотя бы вопрос о том, в чем счастье? Всяк знает, в чем счастье для него лично, но что такое счастье в отвлеченном смысле, где искать, как достигнуть - не знает... - В отвлеченном смысле? Но ведь если истина отвлеченная есть истина, то она будет истиною и в действительности! Нужно только узнать эту истину, захотеть познать ее. А для того чтобы познать эту истину, нужно убедиться в той разнице, которая существует между учением мира и учением истинной религии. Ведь все эти разноречивые мнения одного или другого о том, что для каждого из них было бы счастьем, основаны на том, что по учению мира считается для них необходимым. И все они для этого побросали дома, поля, отцов, братьев, жен, детей, отреклись от всего истинного и пришли в город, думая, что здесь счастье... - Но разве в городе нельзя найти счастья? - В городе? Прикиньте ту жизнь, которую все ведут в городе, на мерку того, что всегда все люди называли счастьем, и вы увидите, что эта жизнь далеко не счастье. - Так какие же условия счастья, о которых никто спорить не будет? - Ну, разве это можно так прямо сказать - вот они, эти необходимые условия, и всем они понятны, приятны и симпатичны! Но если уж хотите, чтобы я непременно сказал вам свое мнение, какие такие условия нужны для земного счастья, то вот я скажу, что прежде всего считаю невозможным счастье без света солнца, при нарушении связей человека с природой. Иными словами, жизнь вне города, под открытым небом, при свежем воздухе, в деревне - вот первое условие земного счастья. Посмотрите, даже поэзия его себе иначе не представляет и, рисуя счастливую аркадию, воспевает жизнь идиллическую на лоне природы, вдали от городов... - Какая же масса людей живет в городах, привязана к ним, не имеет возможности жить в деревне, родится и умирает, не видя ее. Так неужели счастье для них невозможно? - Невозможно, я в этом убежден! Посмотрите, чему эти люди обречены: видят они предметы, обделанные людским трудом и при искусственном свете; слышат звуки машин, грохот экипажей; обоняют запах спирта и табачного дыма; едят часто все несвежее и вонючее. Ничто не допускает их к общению с землей, растениями, животными. На вид это жизнь заключенных! - Но разве города не естественный результат постепенного развития семьи, общины? - Кто вам сказал? Откуда вы это взяли? Посмотрите в историю, и вы увидите, что города сооружались из целей завоевательных... - Хорошо, но если так, то все плоды и успехи цивилизации, проявляющиеся ярко в больших центрах, - все это ни к чему? - Ни к чему! Цивилизация! Но кто же вам сказал, что цивилизация ведет к счастью! Вот, говорят, разовьется цивилизация, завертятся машины, все будут счастливы. С чего это? Нет, цивилизация и наша, как бывшие до нее, придет к концу и погибнет, потому что она не что иное, как накопление уродливых инстинктов человечества. Разве до нас не было цивилизаций? Была египетская, потом вавилонская, ассирийская, еврейская, греческая, римская... Где они? Привели они к счастью? Все погибли, и туда же пойдет и наша! - Так, значит, город - вот преграда счастья? - Нет, не один город. Нужен и труд, чтобы быть счастливым. Но труд свободный, разумный, любимый и при том физический, а не атрофирующий мозг и мускулы. По учению мира, люди служат, ходят в канцелярии, получают за это деньги... но разве они любят свой труд, разве он удовлетворяет их! Нет! Их одолевает скука, работают они ненавистную работу и, пари готов держать, что вы не услышите ни от одного из них, чтобы он был доволен своей работой. А вот спросите мужика, вспахавшего поле, доволен ли он. Ах, как доволен и с какою любовью глядит на чернеющие борозды! Еще одно условие счастья - семья. И этого нет здесь, где мирской успех считается ошибочно счастьем. Разве все эти мужья, жены - разве это семьи? Они друг другу часто в обузу, и дети ждут часто смерти родителей, чтобы наследовать им. - Так что же делать тому, кто не может бросить города, кого удерживает здесь долг? Все бросить и уйти? - Разве я это говорю! Сознайте свой долг, а куда это сознание вас приведет - другое дело, не будем вдаваться. Нужно осветить свой путь и идти по нему. Ведь иного удерживают в городе, быть может, старые родители, которых он кормит. Разве ж их бросить? Но от сознания, что он исполняет долг свой, он хоть немного счастлив, хотя вполне его и не достигнет... - Но почему же? - Потому что при условиях мирской городской жизни люди стараются прежде всего добыть то, что, по утвердившемуся ошибочному мнению, считается ступенью к счастью. И всякий бьется изо всех сил, чтобы добыть то, чего для истинного счастья ему совсем не нужно. Мало того, достигнув одного, ему становится мало, и он бьется и мучается, чтобы достать больше и еще больше. Нужно еще и еще, и этим все больше отягчается и так измученная душа, которой уже некогда стараться искать действительные истины и сознавать сделанную ошибку. Приобретая и достигая все высших ступеней, по которым напрасно мнят прийти к счастью, люди в городах все теснее и теснее замыкают кружок людей, с которыми возможно им общение. - Да, но каждый класс людей, смотря по общественному положению, имеет свой же кружок знакомых, друзей, приятелей. Разве необходимо быть запанибрата со всеми, не разбирая ничего? - Свободное любовное общение со всеми разнообразными людьми мира - тоже одно из условий, необходимых для счастья. - Позвольте же задать вам вопрос, которым вы озаглавили одну из книг ваших: "Так что же нам делать?" - Что делать? Я сказал вам, что нужно для счастья: ненарушение связи нашей с природой, труд физический, любимый и свободный, семья, здоровое и свободное любовное общение со всеми разнообразными людьми мира. - Но как же исполнить все это? - Следовать учению Христа. Оно имеет глубокий философский, но вместе с тем простой, ясный для всякого практический смысл. - А разве это так просто и легко? - Тому, кто на минуту согласится отрешиться от привычки и посмотрит со стороны на нашу жизнь, тому легко это будет. И так ясно будет видно, что все то, что мы делаем для мнимого обеспечения нашей жизни, ошибочно и не больше как праздное занятие. Мы увидим, что бедностью мы называем - жить не в городе, а в деревне, не сидеть дома, а работать в лесу, в поле, видеть солнце, небо, быть голодным несколько раз в день и с аппетитом съесть кусок черного хлеба с солью, спать здоровым сном не на мягких подушках, а даже не на скамье, иметь детей, жить с ними вместе. Все это, по мирскому понятию, бедность и несчастье, а между тем это и есть счастье, потому что тогда мы будем свободны в общении со всеми людьми и не будем делать ничего такого, что нам не хочется делать... - Вы сказали, что для того, чтобы увидеть это, надо отрешиться от привычек и условий нашей жизни. Кто же на это способен? Не всякий... - Да, человек живет сначала животной жизнью... Ему все равно, куда она его потянет. Но наступают года, когда он начинает анализировать свои поступки и жизнь, и если в эти минуты он может думать, захочет думать и искать истины, то ему вовсе не надо будет поворачивать круто под прямым углом или впадать в безнадежность. Надо будет только восстановить представление о том, что необходимое условие счастья человека есть не праздность, а труд; что человек не может не работать, что ему от праздности тяжело и скучно. Нужно будет отрешиться от предвзятого мнения, что счастье там, где есть неразменный рубль, и проникнуться убеждением, что не рубль спасает, а что только трудящийся достоин пропитания и будет прокормлен. А главное, нужно воспитать в себе любовь. Освещая себе путь и идя по нему, нужно желать ближнему то, что себе желаешь... - И это?.. - Это при полном исполнении ведет уже ко благу... - Но разве счастье и благо не все равно? - О, нет, и даже часто противоположны друг другу. Мученик, на кресте распятый или за нравственные убеждения погибающий на костре, достиг полного удовлетворения своих нравственных потребностей, но разве он счастлив, можно его назвать счастливым? Счастье - я уже сказал вам, что и оно невозможно при страданиях тела... Да, вот что!.. И опять, улыбаясь кроткой, доброй улыбкой. Лев Николаевич посмотрел на меня. Говорил он так убедительно, с глубокой верой в то, что он считает истиной, что я невольно поддавался впечатлению, навеваемому его тихой, не лишенной убедительности речью. И, взглянув на меня своими добрыми глазами, он, помолчав немного, спросил меня: - Ну, знаете ли вы теперь, в чем счастье?

- Вот в чем счастье, - сказал мне гр. Л. Н. Толстой. - При настоящих условиях, как видите, достигнуть его не всем возможно, и многие, многие тысячи еще долго будут вопрошать: "О, счастье, где ты?"

Комментарии

Нард. В чем счастье? (Беседа с Л. Н. Толстым). - Петербургская газета, 1896, 10 декабря, No 341. Псевдоним Нард раскрыть не удалось. Встреча журналиста "Новостей дня" с Толстым произошла между 18 ноября, когда Толстой приехал в Москву, и первыми числами декабря 1896 г.

1897

"Петербургская газета". Икс. Граф Л. Н. Толстой в Петербурге

Читателям нашим известно уже, что знаменитый автор "Войны и мира" и "Анны Карениной" - граф Лев Николаевич Толстой на днях приехал в Петербург (*1*). Пишущий эти строки имел случай в этот приезд в Петербург нашего всемирно известного писателя познакомиться с ним. Знакомство это произошло на улице. Рано утром, 9 февраля, шел я по набережной Фонтанки, между Аничковым и Симеоновским мостами. Навстречу мне, вижу, идет мой знакомый, представитель одной крупной книгоиздательской фирмы в Москве г. Б. (*2*), и с ним рядом быстро шагал какой-то почтенный старик. Большая седая борода его, густые, нависшие над глазами, седые брови, серая войлочная шапка, из-под которой видны довольно длинные седые волосы, наконец, довольно кургузое, с овчинным воротником пальто, какое обыкновенно носят мелкие торговые люди или прасолы, делали этого почтенного старика удивительно похожим на графа Льва Николаевича Толстого, каким его рисует художник И. Е. Репин. "С кем это, - думаю себе, - идет Б.? Неужели с Толстым?" Чем ближе подходил я к Б., тем все более и более убеждался в том, что рядом с ним идет действительно Л. Н. Толстой. Б. узнал меня, остановился, вместе с ним остановился и так заинтересовавший меня спутник его. - Пожалуйста, представьте меня Льву Николаевичу! - шепнул я поздоровавшемуся со мною Б. - Ну вот, Лев Николаевич, - обратился Б. к своему спутнику, - мы нарочно вышли с вами так рано из дому, чтобы не встретить никого знакомого на улице, ан вот встретили. Делать нечего... Позвольте вам представить, такой-то. Л. Н. приветливо улыбнулся, крепко пожал мне руку. - Давно ли вы в Петербурге? - спрашиваю я, обрадовавшись случаю, давшему мне возможность побеседовать с величайшим из русских писателей. - Только вчера, - ответил Л. Н. Его голос, звучный и громкий, вполне соответствовал его твердой, бодрой, чисто юношеской походке. - Где вы остановились? - На Фонтанке, в доме Олсуфьева, у Пантелеймоновского моста (*3*). - Ну вот, Лев Николаевич, теперь ваше инкогнито открыто, - обратился к нему Б. - завтра весь Петербург узнает, что вы здесь. - Что же, пускай знают: я не скрываю, - ответил Л. Н. и затем, обратившись ко мне, как бы вскользь спросил: - Вы где-нибудь пишете? - Пишу, - ответил я, назвав издание, в котором работаю. - Вы позволите, добавил я, - оповестить о вашем приезде в Петербург? - Если это кого-нибудь может интересовать - отчего же? Я ни от кого не скрываю своего пребывания здесь. - Не позволите ли также навестить вас, побеседовать с вами? - заикнулся было я. - Гм!.. Знаете, вряд ли найдется у меня достаточно свободного времени для такой беседы, какую вы думаете со мною вести. Ведь вам для сочинений, конечно, - сказал Л. Н и в тоне его голоса послышалось утвердительных ноток более, нежели вопросительных. Я сознался, что для печати. - Милости прошу, заходите. Удастся - побеседуем, не удастся - не взыщите. Как-нибудь раненько, поутру заходите. До среды, двенадцатого февраля, я буду здесь. Весь этот разговор мы вели на ходу. Я распростился с ним и с Б. На другой день, в 9 часов утра, я уже был в доме No 14 на Фонтанке. - Его сиятельство уже вставши, и у них посетители, - сообщил мне швейцар, указывая на небольшую, полуоткрытую дверь, выходящую на нижнюю площадку лестницы. За этой дверью слышно было несколько голосов. В одном из них я узнал голос Л. Н. Толстого. Разговор происходил довольно громко. - У них теперь сидят господин директор публичной библиотеки Федор Афанасьевич Бычков и Владимир Сергеевич Соловьев (*4*), - продолжал швейцар после того, как подал Л. Н. Толстому мою карточку. Через минуту в дверях показалась характерная фигура самого Л. Н. - Сегодня нам беседовать с вами не удастся, - сказал он, несколько понизив голос и поздоровавшись со мною. - Простите, что не приглашаю вас к себе. Помещение у меня маленькое, а между тем полна горница людей. До среды еще времени много... Наговоримся... В крайнем случае, вы изложите на бумажке вопросные пункты ваши, и я вам на них отвечу. Через день, когда я явился опять в 9 часов утра к дому No 14 по Фонтанке, я уже нашел на площадке перед дверью временной квартиры Л. Н. Толстого человек пять-шесть, чающих свидания с ним. Дверь его квартиры опять была полуоткрыта, но не только не слышно было оттуда никаких голосов, но, как оказалось, и самого Л. Н. в квартире уже не было. Несмотря на такую раннюю пору, он уже вышел из дому. - Они рано встают-с, - объяснил присутствующим швейцар. - Уходят они на целый день; в пять часов обедают, потом опять уходят, и в одиннадцать уже спят. Принимают они к себе только самых близких своих друзей и ни минуты одни не бывают: всегда человек 5-6 около них. А за день, что его спрашивает народу, так видимо-невидимо... Кажись, если б всех принять, так весь дом не поместил бы их. Я набросал вопросные пункты и в запечатанном конверте оставил их у швейцара с просьбою передать их Л. Н., когда он вернется домой. До самой среды, 12-го февраля, т. е. до дня, назначенного Л. Н. Толстым для отъезда, мне так и не удалось с ним побеседовать. Зная, что Л. Н возвращаясь домой в четвертом часу, всегда ходит пешком по набережной Фонтанки, я решил, во что бы то ни стало, встретить его и поговорить с ним хоть на улице, раз его нельзя никогда поймать одного дома. И вот за три часа до отъезда я с ним встретился, опять почти на том же месте, где я познакомился с ним. - А! Ну вот хорошо, что мы встретились! - воскликнул Л. Н., увидев меня. Здесь нам никто не помешает говорить. Я получил ваши вопросные пункты. - Вы спрашиваете у меня, - начал Л. Н. после некоторой паузы, - мое мнение о возникающем у нас союзе писателей? (*5*) Двух мнений здесь не может быть. Союз - эмблема единства, а единство среди людей вообще, а среди писателей в особенности, весьма и давно желательно. Рознь среди писателей порождает рознь и среди читателей. Образуются не только партии пишущих, но и партии читающих. Если только этот возникающий союз писателей будет таким, каким каждый честный и добрый союз должен быть, то ему остается только пожелать успеха. Что же касается вашего второго вопроса о суде чести среди писателей (*6*), то вопрос этот слишком важен, для того чтобы ограничиться при его расследовании двумя-тремя фразами. О нем следует говорить поподробнее, и я, может быть, со временем им займусь. В это время нам навстречу попался князь Э. (*7*), который похитил у меня моего славного собеседника. - В семь часов сегодня я уезжаю. До свидания! - сказал мне на прощанье Л. Н. и, сев с князем Э. в сани, уехал по направлению к своей временной квартире. В 7 часов вечера, к отходу скорого поезда Николаевской железной дороги, на дебаркадере вокзала стояла уже толпа народу. Здесь была и учащаяся молодежь, и дамы, и статские, и военные. Все сгруппировались около одного из вагонов I класса. В дверях этого вагона стоял граф Л. Н. Толстой и разговаривал с некоторыми из провожавших его знакомых. Вдруг, откуда ни возьмись, подскочила к нему маленькая девочка, лет 12. - Лев Николаевич! - крикнула она знаменитому писателю. - Мой брат хочет с вами познакомиться! Л. Н. улыбнулся своей доброй, мягкой улыбкой. - Ну, ну, давайте вашего брата, - сказал он ей ласково, - где он? - Да вот он! - тем же вынужденным криком продолжала девочка и подвела к Л. Н. маленького мальчика, лет четырнадцати, в гимназической форме. - А! Так вот какой большой человек, брат-то ваш! Ну, здравствуйте, шутливо сказал Л. Н. и протянул мальчику руку. Мальчик с каким-то благоговением приложился к руке великого писателя, и оба они, и брат и сестра, словно очарованные стояли все время около вагона. На мальчика глядя, с Л. Н. начали здороваться и многие из публики. Начались взаимные приветствия, а когда раздался третий звонок и гр. Л. Н. Толстой запер дверь вагона и остановился без шапки у стекла двери, вся толпа, как один человек, начала с ним раскланиваться, мужчины сняли шапки и фуражки, дамы замахали платками, послышались возгласы: "До свиданья? будьте здоровы!" Поезд тронулся, а толпа долго еще стояла на месте и смотрела ему вслед.

Комментарии

Икс. Граф Л. Н. Толстой в Петербурге. - Петербургская газета, 1897, 18 февраля, No 43. Автор статьи не установлен. Под псевдонимом Икс в 90-е г. в Петербурге писал, в частности, Илья Николаевич Измайлов. Толстой приехал в Петербург, чтобы проститься с высылаемыми издателями "Посредника" В. Г. Чертковым и П. И. Бирюковым. Чертков должен был уезжать в Лондон, Бирюков высылался в провинцию. "У Черткова, известного толстовца, писал Чехов Суворину 8 февраля 1897 г., - сделали обыск, отобрали все, что толстовцы собрали о духоборах и сектантстве, - и таким образом вдруг, точно по волшебству, исчезли все улики против г. Победоносцева и аггелов его... Уезжает он 13 февр. Л. Н. Толстой поехал в Петербург, чтобы проводить его; и вчера повезли Л Н теплое пальто. Едут многие провожать, даже Сытин. И я жалею, что не могу сделать то же" (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. Письма, т. 6, с. 290).

1* Сообщение о приезде Толстого "по личным делам" (Петербургская газета, 1897, 9 февраля, No 9). 2* П. И. Бирюков. 3* Толстой остановился у своего приятеля А. В. Олсуфьева. 4* Афанасий Федорович (а не Федор Афанасьевич) Бычков (1818-1899), археограф и библиограф. О встрече Толстого с ним, а также с философом и поэтом Владимиром Сергеевичем Соловьевым (1868-1900) до сих пор не было известно. 5* В начале 1897 г. в Петербурге был создан Союз взаимопомощи русских писателей при Русском литературном обществе. Сряди его членов были Д. Мамин-Сибиряк, В. Короленко, Н. Михайловский, Ин. Анненский и другие. Цель Союза - объединение писателей на почве профессиональных интересов, для постоянного между ними общения и охранения добрых нравов среди деятелей печати. См.: Устав Союза взаимопомощи русских писателей при Русском литературном обществе. Спб., 1887. 6* Суд чести при Союзе писателей призван был разбирать дела о плагиате, клевете и т. п. 7* По-видимому, штаб-ротмистр Иван Георгиевич Эрдели. Его жена М. А. Эрдели - племянница С. А. Толстой.

"Орловский вестник". Н. Чудов. День в Ясной Поляне

Сначала - Тула, Московско-Курской железной дороги. Утро свежо не по-июньски: ветер, тучи. Поезд (No 9), конечно, запоздал. Вокзал все тот же. В пассажирской зале человек двадцать публики. Кто пьет, кто спит. Кажется, их же именно я видел здесь и раньше, год назад. Три барышни из петербургской косметической лаборатории по-прежнему ломаются на стенке у буфета. Последний переезд не утомителен. С Козловой Засеки, версты четыре или три, дорога в Ясную Поляну, пересекаемая в одном месте киевским "большаком", наполовину идет лесом; местность - сравнительно неровная. Усадьба расположена ближе деревни и скрыта в зелени. Свернувши у двух белых башен, я скоро увидал знакомый всем по описаниям дом, где гостили Стэд (*1*), Репин и др. Немного раньше, у ребятишек, собиравших ягоды, я мог узнать, что Л. Н. уже давно приехал из Москвы на лето. "Тут и графиня, и Татьяна Львовна..." Потом поднялся спор. День успел проясниться. Небо, капризничавшее почти неделю, ласково синело. Светило солнце. Старые березы шумели и качались. Я с любопытством и с понятным интересом глядел кругом. Я был в Ясной Поляне. Для полноты картины здесь не хватало самого Толстого. Он должен был явиться - и явился. Оказалось, что Л. Н. шел купаться. В руках у него было полотенце. Его глаза, знакомые лишь тем, кто его видел лицом к лицу, спросили, что мне нужно... Когда я вспоминаю этот недавний день - передо мной встают два человека. Толстой по первому взгляду (по впечатлению, оно не изменяется), в халате и круглой шапочке, неторопливо шедший по аллее, и тот - почему-то другой Толстой, в обычной блузе, подпоясанной ремнем, и фуражке, каким он смотрит на портретах, только - полный огня и силы, толкующий, как надо жить, чему надо отдать себя, отдать сознательно и беззаветно... В небольшом очерке, предназначенном в печать, я не могу, к несчастью, передать всех наших разговоров. Как автор, "Царствия Божия", "Письма к либералам" (*2*) и пр. Толстой известен и без меня; а если еще неизвестен где как следует, то, без сомнения, будет известен очень скоро. Те исключительные условия, в каких ему приходится работать, сами в себе таят гарантию громадной популярности. На жизнь отдельной личности Толстой глядит как на одну из фаз ее же вечной жизни в мало-помалу возвышающихся формах, настолько близких между собой, что смутное воспоминание о предыдущем состоянии не исчезает в человеке никогда. Смерть не является ужасной: это - переход. Жизнь - счастье; все наши жертвы - не лишения, ибо весь мир - одно. Идея абсолютной справедливости тонет в идее вечной силы, которая не допускает отчаяния и тоски... - Следовательно, вы не разделяете воззрений материалистов? - спросил я у него. - Конечно, нет. Воззрения эти - одно из величайших заблуждений человечества. Толстой-мыслитель недаром не считается сторонником радикалов, либерализма и т. д.: апостолу непротивления подобное движение необходимо должно казаться злом... Прибавлю, Л. Н. обижается, когда у него спрашивают о его учении. Он заявлял при случае не раз, что у него и нет, и не было своих учений. - Если я написал несколько книг по религиозно-нравственным вопросам, то исключительно затем, чтоб показать, насколько люди исказили истину, - не мою истину, истину из Назарета. Последняя работа, которую Л. Н. едва окончил начерно, посвящена вопросу об искусстве (*3*). Толстой принадлежит к строгим судьям поэзии. Он ее чуть не отрицает вовсе. Я попытался было привести ему слова Карлейля, что "чувство должно быть пропето", но получил в ответ: - Карлейль написал много умного, но это... По заключению Л. Н., произведение искусства живет и остается полезным памятником лишь в том случае, когда оно способно удовлетворить хоть одному из двух главнейших требований: высокой красоты или общенародности. Поэт, писатель должны стоять на среднем уровне эпохи и в высшей степени должны остерегаться злоупотребления талантом. Тогда творения необходимо отразят религиозное мировоззрение эпохи, что и надо. - Да у меня, например, есть сейчас десяток тем - и, знаете, я затрудняюсь выбрать... Намечены в особенности два рассказа: один, в котором я коснулся бы маленького кружка нас, богатых людей, и который мне дорог субъективно, ну, и другой, для большинства... (*4*) Я отвечаю, кстати, что Толстой с своей любовью к ближнему сказался предо мною весь. Он принимает к сердцу каждое несчастие. Я, между прочим, слышал от него, что не особенно давно, где-то на Волге, полиция отобрала у молокан детей. Л. Н. негодовал: - Я написал уж в Петербург, но еще нет ответа (*5*). Во всяком случае, это - недопустимо... При мне же в Ясную Поляну зашли две женщины из Тулы, попросить совета. Их родственник ссылался в Пермскую губернию, - и Л. Н. не помог им только потому, что нечем было и помочь. Когда разговор далее пошел о живописи, он указал, после картины "Angelus" (крестьянин и крестьянка в поле, при звуке колокола в благоговении сложили руки), на потрясающий образ того рабочего с киркой, который сел, измученный, и еле-еле переводит дух... (*6*) - Художник должен знать законы перспективы и тому подобное, излишней роскоши не нужно. Я допускаю хоть одни картоны. Но пусть они будут оживлены идеею и проникают всюду: народ увидит и поймет... И в музыке я, разумеется, стою за песню, на которую откликнутся сотни сердец, - а не за Вагнера, который чужд толпе... Ведь это - то же декадентство. "Музыка будущего" жалкий софизм. Все, что имеет силу, не валяется в пыли: припомните Христа, Будду и их влияние на самый низший класс. При таких взглядах на искусство для народа Толстой не мог, конечно, серьезно отнестись в свое время к затее наших барышень писать "что-нибудь" для тех масс, служить которым призываются лучшие силы. "И они думали, что это так легко", - задумчиво промолвил он. В силу того же, он отозвался неодобрительно о некоторых "плодовитых" беллетристах. - Возьмите N.: поверьте, я решительно не в состоянии прочитать целую написанную им страницу... Не понимаю этой работы на заказ: какая-то позорная продажность... И девяносто девять сотых возятся с своею грязной половой любовью. А между тем у Диккенса, с его значением, - хотя его и портит его манера излагать, - нет ни одной почти красивой героини: или уроды прямо, или же - калеки... Л. Н. не пашет больше. Года не те. Но и в иное время его работа не была рисовкою. Я лично говорил с одним подростком (сыном крестьянки Копыловой), для семьи которого, оставшейся без мужских рук, Толстой несколько лет был временным работником; в крестьянстве этим не играют... Желанье стать обязанным в жизни только себе ("житье трудами рук своих"), по словам Л. Н вряд ли осуществимо целиком: остается - ограничение потребностей... День пролетел, как один миг. Вечером Л. Н. проводил меня пешком на станцию. Он ходит замечательно легко. Мы продолжали разговаривать, и я жалел, что не имею больше времени в своем распоряжении... На прощанье я выразил ему, что я стеснялся несколько зайти незваным гостем, но что теперь мой страх пропал. Он протянул мне руку. - Ко мне действительно приходят и напрасно - не знаю, для чего. Но вы другое дело. И я вам нужен был, и вы - мне нужны. Пишите мне... Я не "интервьюировал" Л. Н. Он это знает. Девятнадцатого июня была минута, еще там, в купальне, - когда, закрытый ее соломенными переплетами от остального мира, я плакал перед этим человеком... Поэтому он не осудит меня; он, вероятно, только со мною вместе пожалеет, что мой рассказ неточен и короток. Простившись, я поехал дальше, к месту назначения... Ночью опять ударил дождь. Утро опять было холодное. Но в душе жило ощущение, похожее на то, если бы кто из подземелья случайно вырвался на целый день поближе к солнечному свету и теплу.

Комментарии

Н. Чудов, День в Ясной Поляне, - Орловский вестник, 1897, 29 июня, No 171. Николай Александрович Чудов, журналист, печатавшийся в 90-е г. в "Орловском вестнике", позднее в "Волжском слове" и "Южном крае". После коронации Николая II Чудов написал обличительное стихотворение о Ходынской катастрофе и отпечатал его на гектографе. Это стихотворение "Николаю II на память о коронации" послужило причиной судебных преследований. Чудов сидел в остроге, позднее сослан в Вологодскую губернию. Толстой отнесся к нему с интересом: "...человек ...умный, горячий и хорошо пишущий, за что он пострадал много и продолжает страдать" (т. 72, с. 179). Чудов был в Ясной Поляне 19 июня 1897 г. и написал статью по свежему впечатлению. Он посылал Толстому гранки, что явствует из его письма: "Прилагаемая статья была уже набрана и досыта урезана цензурою, когда я задал себе вопрос: "Хорошо ли я поступаю?.. Если вы запрещаете, не откажите написать до выпуска воскресного номера..." (ГМТ).

1* Уильям Томас Стэд (1849-1912) - журналист, социолог и общественный деятель гостил у Толстого неделю в мае 1888 г. Автор книги "Правда о России" (1888). 2* Имеются в виду сочинения Толстого "Царство божие внутри вас" (1890-1893) и "Письмо к членам Петербургского комитета грамотности" от 31 августа 1896 г. 3* Трактат "Что такое искусство?" (1897-1898). 4* Речь идет, вероятно, о повести "Отец Сергий", начатой Толстым в 1898 г., и романе "Воскресение". 5* 18 мая Толстой отослал письмо Николаю II по поводу отнятия детей у самарских молокан, религиозных сектантов, отвергавших обряды православия. Толстой советовал царю прекратить "позорящие Россию гонения за веру" (т. 70, с. 72-75). 6* Имеются в виду картины французского художника Жана Франсуа Милле (1814-1875). Картина "Angelus" (1839) находится в Лувре, и репродукции с нее были широко распространены в России. Рисунок Милле "Отдыхающий копач" ("Человек с мотыгой") Толстой упоминает в качестве примера в трактате "Что такое искусство?".

"Русские ведомости". Из разговора с Ломброзо

Профессор Ломброзо - один из самых ревностных почитателей графа Л. Н. Толстого. Он знаком со всеми его произведениями, которые почти все переведены на итальянский язык (в том числе и такие, которые не изданы в России). Почитание великого русского писателя не ослабляется тем, что граф Толстой не разделяет многих воззрений Ломброзо и относится к ним даже враждебно, а равно и тем, что Ломброзо видит в Льве Николаевиче гениального, но несколько парадоксального мыслителя, как он это и высказал в своей книге - о гениальных людях, хотя в то же время и решительно протестует против характеристики Толстого, сделанной его приятелем Максом Нордау (*1*). Поездка в Ясную Поляну к графу Л. Н. Толстому оказалась для Ломброзо не вполне удачной в том отношении, что он застал в доме тиф, поразивший одну из дочерей графа (*2*). Это обстоятельство, конечно, не могло не отразиться на отношении к гостю, который провел, впрочем, сутки в Ясной Поляне и мог видеться и говорить с графом. Впечатление, которое Лев Николаевич произвел на Ломброзо, было самое благоприятное; итальянский психиатр нашел его бодрым, здоровым, крепким и шутя заметил ему, что граф мог бы быть его сыном, хотя Ломброзо всего 61 год, а графу за 70 (*3*). Вынужденный отказаться в последние годы от работ в поле, колки дров и других более тяжелых занятий, граф посвящает все-таки ежедневно 3-4 часа на писание, следит за литературой, а в свободное время упражняется в лаун-теннис, ездит верхом или на велосипеде и купается. "Он свободно плавает полчаса, тогда как я не выдержу более 10 минут", - заметил Ломброзо. Граф занят теперь большим трудом об искусстве, его значении и задачах. Вообще же, Лев Николаевич, по выражению Ломброзо, облекся в броню недоступности перед интервьюировавшим его психиатром и только отчасти мог удовлетворить любопытство последнего. Ломброзо, впрочем, был уже доволен тем, что ему удалось видеть знаменитого русского писателя в его сельской обстановке и хотя немного побеседовать с ним о некоторых вопросах искусства и жизни.

Комментарии

Из разговора с Ломброзо, - Русские ведомости, 1897, 18 августа, No 227. Чезаре Ломброзо (1835-1909), итальянский психиатр, антрополог и криминалист. Его теорию "преступного типа" Толстой считал ложной. Ломброзо прибыл в Москву как гость XII Международного съезда врачей, проходившего в Большом театре под председательством Н. В. Склифосовского. Он выступил на съезде с докладом, в котором назвал имя Толстого как одного из писателей, в сочинениях которого "первый раз эстетика заключает тесный союз с учеными". Ломброзо посетил Ясную Поляку 11 августа 1897 г. В написанных позднее воспоминаниях (Ломброзо Ц. Мое посещение Толстого. Женева, изд. Элпидина, 1902) он писал о своих разговорах с Толстым: "Я видел совершенную невозможность говорить с ним, не раздражая его, о некоторых предметах и особенно о том, что у меня больше всего лежало на сердце, - убеждать его, например, в справедливости теории "прирожденных преступников", которую он упрямо отрицал, хотя он, как и я, лично видел такие типы и описывал их" (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. 2-е изд. М., 1960, т. 2, с. 99). В дневнике 15 августа 1897 г. Толстой отметил; "Был Ломброзо, ограниченный, наивный старичок" (т. 53, с. 150). В письме к А. К. Чертковой он тогда же дал такую характеристику: "Мало интересный человек, не полный человек" (т. 88, с. 47).

1* Макс Нордау (1849-1925), немецкий публицист и писатель. 2* Болела Мария Львовна Толстая. 3* С. А. Толстая записала в дневнике свое впечатление от Ломброзо: "Маленький, очень слабый на ногах старичок, слишком дряхлый на вид по годам, ему 62 года" (Дневники, т. 1, с. 282).

"Одесский листок". А. Гермониус-финн. В Ясной Поляне. У Льва Толстого

Константин Михайлов (*1*) в поддевке, с бесчисленным множеством складок кругом талии, мял в руках свой картуз, стоя у порога комнаты. - Так пойдемте, что ли?.. - предложил он. - С четверть часа уж, наверное, прошло, пока я назад ворочался... Лев Николаевич не долго обедает. Я накинул пальто, и мы вышли из хаты. Волнение невольно охватило меня, когда пошли мы, спускаясь с пригорка к пруду, чтобы, миновав его, снова подняться к усадьбе знаменитого писателя. Здесь в тени вековых лип и берез создавались и зрели чудные образы и художественные картины... Здесь воскресали в гениальной фантазии прежнего Льва Толстого герои его "Войны и мира", "Детства" и "Отрочества", "Военных рассказов", "Анны Карениной". Я ехал в Ясную Поляну с одною определенною целью - на месте проверить разноречивые слухи об его болезни и толки о новых произведениях его. Меньше всего собирался я обращаться к нему за разрешением каких бы то ни было витиеватых "вопросов", как это по установившемуся шаблону практикуется большинством наезжающих в Ясную Поляну "интервьюеров", обращающихся ко Льву Толстому, как к модному оракулу, который обязан изрекать свои "мнения" относительно всего, что взбредет на ум досужему человеку... Мы прошли уже мимо пруда и подымались по усыпанной пожелтевшими листьями аллее вековых берез прямо к видневшейся на пригорке каменной усадьбе, а невольное волнение мое никак не могло улечься... - Вот беседка, где Лев Николаевич работает летом, когда хочет, чтобы ему не мешали... - указал проводник небольшой каменный павильончик влево от аллеи, летом укрывающийся в тени развесистых лип. Эти липы длинною аллеею тянутся влево к другому каменному флигелю, в котором живет сын писателя граф Л. Л. Толстой с супругой и куда яснополянский философ ходит обедать. Густой парк лип раскинулся и вправо от березовой аллеи, и впереди усадьбы. Летом, должно быть, чудно здесь, в тени этой листвы, которая теперь густым желтым ковром покрывает поблеклую траву цветника перед домом и широкую, не усыпанную песком, подмерзшую слегка дорожку аллеи, ведущей прямо к крыльцу стеклянной веранды дома. Как-то пусто, сиротливо и неуютно кажется здесь сейчас. На лужайке парка пасется скот... - Тут вот и наш скот вместе ходит, - объясняет толстовец, - Лев Николаевич никогда ничего против этого не скажет, позволяет... Ни души не видно кругом. Белый каменный дом со своею зеленою крышею и стеклянною верандою кажется точно нежилым, да и на самом деле в нем заняты хозяином только две крайние комнатки в нижнем этаже с маленькими окнами в сад и черным узким входом с неряшливо содержимого двора, рядом со зданием людской кухни... Только молодой гордон - Тик графский, как пояснил проводник, - подбежал навстречу, ласково виляя хвостом, да какая-то баба рубила березовый сук на задворках... - Что, вернулся с обеда Лев Николаевич? - справился у нее Константин Михайлов. - Это жена садовника, - пояснил он, обращаясь ко мне. - Нет, обедает еще... - ответила баба. - Беспременно, значит, сейчас вернется... Он скоро!.. Я еще раз вгляделся в окружающую меня обстановку: и самый дом, и деревянную, резную, грубой плотничьей работы, решетку веранды давно не мешало бы покрасить или побелить, но об этом, очевидно, мало кто думает здесь... Немножко запущенным кажется все окружающее. На дощатых перилах решетки аляповато вырезаны, очевидно тем же плотничьим инструментом, поочередно то фантастический петушок, то еще более фантастическая человеческая фигурка... В окне, рядом с дверью крыльца, которым, видимо, не пользуются, к самому стеклу прислонен какой-то удивительный портрет масляными красками... Это, очевидно, работа какого-нибудь доморощенного художника, и притом с весьма замечательного оригинала: на портрете изображен какой-то блондин купеческой складки и моложавой наружности, во фраке, оба борта которого буквально унизаны орденскими звездами неопределенного происхождения, крестами, медалями... На шее оригинала, на зеленой ленте, красуются тоже две звезды и еще какой-то орден или значок посредине между ними... Я только что в недоумении занялся разгадкою, кто автор и кто оригинал этого необыкновенного портрета, как во флигеле, занимаемом графом Львом Львовичем Толстым, громко хлопнули дверью, и стук ее гулко разнесся в морозном воздухе... - Вышел Лев Николаевич! - объявил мой чичероне. Через минуту в конце длинной липовой аллеи, соединяющей оба каменных флигеля, показалась высокая, очень высокая фигура знаменитого отшельника Ясной Поляны. Он быстро шел, пережевывая еще на ходу остатки последнего блюда, в серой круглой войлочной шапке и закутавшись, как в халат, в длинный черный не то армяк, не то пальто без пуговиц... Я сделал несколько шагов навстречу графу... - Да ведь мы с вами, кажется, знакомы уж? - произнес он, протягивая руку... Лев Николаевич ошибался: маститого отшельника посещает такая масса "интервьюеров", корреспондентов, ученых и просто поклонников, что немудрено, разумеется, и ошибиться в этом синклите... - Я завален работой по горло, корректура, переписка!.. Печатал свою последнюю вещь на "Ремингтоне", чтобы еще раз выправить ее... - говорил Лев Николаевич, пока мы медленно подвигались к дому. - Вы читали мое письмо по поводу молокан?.. (*2*) Ведь это возмутительное дело, и об нем как будто замолчали везде после моего письма, да и самое письмо, кажется, осталось не перепечатанным в других газетах, а между тем тут бы и продолжать выяснение этого вопроса... Я, прежде чем напечатать свое письмо в "С. Петербургских Ведомостях", обращался к... Лев Николаевич назвал высокую особу, к которой он адресовался по этому делу за защитой для молокан, и, видимо, волновался, рассказывая о перипетиях своего ходатайства, которое, вероятно, найдет когда-нибудь свое место в истории нашего сектантства. Я сообщил графу, что видел его письмо перепечатанным в киевских газетах... Это, по-видимому, искренне порадовало графа. Мы подошли между тем ко входу в обиталище маститого писателя... Именно обиталище, никак иначе не могу я назвать, никакого более подходящего определения не могу я подобрать тому помещению, в которое входил, пробираясь вслед за хозяином по узенькой дощечке, перекинутой через лужу возле здания людской кухни, к грязному черному крылечку!.. Охапка березовых суков, которыми граф топит свою печку, валялась у стенки темной передней - коридорчика!.. В какой-то не то кладовке, не то заброшенной комнатке с открытою дверью, сейчас налево от входа, виднелся велосипед Льва Николаевича. Мы сделали еще два-три шага вперед и - вошли в полупустую, невзрачную каморку с двумя-тремя колченогими стульями, с простым некрашеным столом и вытертым и выцветшим от времени... За другим столом такого же сорта, поставленным у одного из двух маленьких окон, работал над бумагами какой-то юноша, вставший с места при нашем приходе, юноша ужасно робкого и простоватого вида, в старом сюртуке с лоснящимися локтями и не в меру короткими рукавами. Граф снял галоши, снял свою шапку, сам повесил на крюк прибитой к стене грошовой железной вешалки свое пальто-армяк, предоставив мне сделать то же самое, и - передо мной в натуральную величину предстал Лев Толстой в том виде, как его изображают на всех портретах последнего времени!.. В верхнем пальто-армяке или пальто-халате своем граф Толстой выглядит несомненным барином: в том костюме, в котором он оказался теперь, - вырос всем знакомый облик барина "опростившегося". Темно-синяя пестрядная блуза или чуйка, подпоясанная черным ремнем, пресловутые "говяжьи" сапоги, о которых мне говорили толстовцы в деревне, - все было налицо!.. Редкие - не белые как лунь и не седые, а какого-то серого цвета - волосы на голове лежали сбившимися космами; борода, длинная и жидкая, висела такими же отдельными прядями... Широкий, как будто приплюснутый нос и не скажу, чтобы добрые, напротив насквозь пронизывающие из-под нависших бровей, проницательные глаза - таков был портрет Льва Николаевича теперь!.. Его проповедь всяческого добра, его несомненные добрые дела, та репутация добрейшей души человека, которая безраздельно и безапелляционно царит среди всех близко знающих его и близко стоящих к нему, - как-то совсем не угадываются и не чувствуются в этих пронизывающих глазах - зеркале души, скорее злых, чем добрых, скорее холодным острием пронизывающих собеседника, чем согревающих его каким бы то ни было теплым лучом!.. Верьте в то, что глаза зеркало души после этого... Лев Николаевич, сделав два шага к двери во вторую комнату, сразу нагнулся к ярко разгоревшейся печке... - Как раскалилась!.. - произнес он, обращаясь к молодому человеку. - Не надо закрывать трубы... - Я залью-с, Лев Николаевич... - Да, да, надо будет залить... Только после этого хозяйственного распоряжения Лев Николаевич попросил меня войти и сам вошел во вторую комнату своего "обиталища", притворив за собою двери... Так вот она, святая святых нашего великого писателя, вот она, лаборатория редкого таланта, светлого ума... Разумеется, и комфортабельнее, и уютнее, и роскошнее устраиваются у себя, в Москве, те два камердинера графской семьи, о которых рассказывал мне Константин Михайлов!.. "Многое есть, друг Горацио, на свете..." (*3*) Ему, этому маститому старцу, который, помимо своего родового состояния, мог бы быть миллионером от одних изданий своих позднейших сочинений, - ничего не надо, кроме этих двух жалких каморок в своей усадьбе?! Мне вспомнился только что рассказанный мне все тем же Константином Михайловым, пока мы подходили к дому, эпизод с лесом, который собирается якобы оттягать от графа один из соседей его по имению... - Процесс будет, - добавлял Константин Михайлов. - Только сам граф-то, разумеется, судиться не будет... Он ни за что судиться не пойдет!.. Этому старцу, впрочем еще бравому и бодрому, действительно ничего не надо, если он способен довольствоваться теми двумя комнатами, в которых он живет... Во второй комнатке, сводом низенького потолка как бы разделенной на две половины, стоит простая железная кровать у задней стены и три простых деревянных стола, заваленных бумагами, книгами, корректурными листами, - в первой половине комнаты... Несколько таких же простых деревянных стульев у стены, у окон довершают обстановку. По приглашению хозяина я сел было на один из стульев у окна... - Нет, пожалуйста, сюда, - указал он другой стул визави себя. - Там вам надует из окна... Сам Лев Николаевич накинул себе на плечи, поверх своей чуйки, желтую вязаную шведскую куртку... Я справился о здоровье маститого писателя, сказав, как много противоречивых сообщений появлялось в печати и о состоянии его здоровья, и об операции, которой он будто бы решился подвергнуться... - Какой вздор, - ответил граф. - Пустой чирей вскочил вот здесь, - Лев Николаевич указал на правую щеку, - и никаких ни операций, ни докторов, ничего не было... Чирей прошел себе, вот и все, и я не прекращал своей работы!.. Я занят по горло... Жена уехала - она тоже очень беспокоится обо мне... Вот сын перевел мне с английского статью Карпентера "О современной науке", так я написал предисловие к ней для "Северного Вестника": корректуру уж прислали... - Скажите, Лев Николаевич, а ваш труд "Об искусстве", который должен был, кажется, появиться в журнале "Вопросы философии"... - Да, но это оказалось невозможным... Я хотел, чтобы вся моя статья была помещена в одном выпуске журнала, а этого нельзя... Нет... Я напечатаю свою статью в Лондоне одновременно в русском оригинале и в переводе на английский язык... (*4*) - Вероятно, этот молодой человек в той комнате... - Да, он переписывает... Сын взял его в помощь садовнику, но он оказался таким талантливым юношей... Я перевел его к себе и на днях отправил в "Русскую мысль" два прекрасных стихотворения его: они, вероятно, будут напечатаны... (*5*) Таким образом, в этом скромном молодом человеке, которого я видел за столом в первой комнате и который готовился заливать печку, скрывается, может быть, будущий крупный поэт, начинающий свою деятельность под покровительством Льва Николаевича... Я спросил еще графа Толстого, правда ли, что он собирается в кругосветное путешествие, как сообщали газеты, что повергло его в полное недоумение... - Удивительно!.. И не думаю... Чего только ни сообщают о моих намерениях и планах, чего мне и в голову никогда не приходило!.. Разговор перешел на мою недавнюю поездку на остров Крит, на взгляд Льва Николаевича относительно нынешних восточных событий. В вопросе о последнем греко-турецком столкновении все симпатии графа - на стороне турок... (*6*) - Нам чужды и те, и другие, - говорил он, - но симпатии и антипатии являются сами собой. Если два петуха дерутся, то и тогда симпатии наши будут на стороне которого-нибудь одного из них. Я сам знаю турок, это превосходный народ... Слабо и неудовлетворительно их правительство, но народ прекрасен, и на него слишком много и долго клеветали. Ко мне приезжала сюда недавно графиня Капнист (*7*), бывшая с лазаретом у греков во время последней кампании, но ее рассказы очень мало тронули меня. Лев Николаевич заговорил об отношениях христианства и мусульманства, но взгляды маститого писателя на эти вопросы найдут себе оценку когда-нибудь в другое время. С ничем не сдерживаемою прямотою искреннего убеждения Лев Николаевич и тут высказал ряд совершенно оригинальных, своеобразных и, может быть, слишком уж смелых парадоксов о христианстве. Мы вернулись к Одессе... Лев Николаевич очень интересовался одесскою прессою, ее характером, работниками... - Скажите, - полюбопытствовал он, - Л. Е. Оболенский совсем переселился в Одессу или только присылает свои статьи в "Одесский Листок"?.. (*8*) Я удовлетворил любопытство Льва Николаевича. Но особенно заинтересовали маститого писателя сахалинские очерки В. М. Дорошевича (*9*). Он расспрашивал меня, долго ли пробыл В. М. Дорошевич на Сахалине и где именно побывал на острове. - Я нарочно отбираю все нумера газеты, где появляются эти очерки, говорил Лев Николаевич, - чтобы прочесть их, когда они будут закончены. Это очень интересно... Непременно прочту их: я читал Чехова сахалинские очерки, но они мне не понравились и не удовлетворили меня. Моя беседа с графом продолжалась около часа; я чувствовал, что этот час отнят мною у Льва Николаевича от его работ, которыми он завален, и встал, чтобы проститься... - Скажите, пожалуйста, какого происхождения ваша фамилия?.. - спросил Лев Николаевич в заключение. - Не финляндская ли? Мы сейчас говорили об этом за обедом... Я подтвердил основательность этой догадки графа. - И вы говорите по-шведски?.. - Как же... - Чудная страна, Финляндия!.. Я никогда не бывал в ней, но так много слышал об ней... Вот невестка моя была бы рада услышать родную речь!.. Сын Льва Николаевича, граф Лев Львович Толстой, женат, как известно, на представительнице аристократической финляндской фамилии Форселлес... Покинув отшельническое уединение яснополянского философа, я торопливо заносил в записную книжку свои впечатления и слова маститого писателя, вернувшись в хату Константина Михайлова .

Комментарии

А. Гермониус-финн. В Ясной Поляне, II. У Льва Толстого, - Одесский листок, 1897, 30 октября, No 259. Аксель Карлович Гермониус (1860-1912) писал под псевдонимом Финн в 80-е г. в "Петербургской газете", затем в одесских изданиях. Публикуемый очерк второй из серии трех статей, посвященных впечатлениям от Ясной Поляны.

1* Константин Михайлович Орехов - бывший ученик яснополянской школы и последователь взглядов Толстого, крестьянин деревни Ясная Поляна, в избе которого первоначально остановился А. Гермониус (см.: Одесский листок, 1897, 26 ноября, No 255). 2* 6 сентября 1897 г. Толстой отправил письмо, ранее адресованное Николаю II с протестом против преследований молокан, у которых отбирали детей, в редакцию "Санкт-Петербургских ведомостей". Письмо было напечатано в этой газете 15 октября 1897 г. (No 282). 3* Цитата из пьесы Шекспира "Гамлет". 4* Работа "Что такое искусство?" появилась впервые в журнале "Вопросы философии и психологии" (1897, No 5 и 1898, No 1). В английском издании вышла в 1898 г. в переводе Э. Моода несколькими отдельными выпусками (приложение к журналу "The New Order"). 5* 5 октября 1897 г. Толстой обратился в редакцию журнала "Русская мысль" с рекомендацией стихотворения Вячеслава Дмитриевича Ляпунова "Пахарь" (т. 70, с. 161). Стихотворение было напечатано в No 1 за 1898 г. в сопровождении письма Толстого. 6* Одно из многочисленных антитурецких восстаний на Крите, начавшееся в 1896 г., привело к греко-турецкой войне 1897 г. Неподготовленная к войне Греция потерпела поражение. 7* По-видимому, Капнист Эмилия Алексеевна (1847-1903). 8* Леонид Егорович Оболенский (1845-1906), публицист, критик и философ. В 80-е г. издавал "Русское богатство", где печатался Толстой. 9* Очерки Власа Михайловича Дорошевича (1864-1922) о Сахалине были изданы отдельно лишь в 1903 г. По-видимому, Толстой испытал некоторое разочарование, познакомившись с этой книгой, потому что впоследствии дважды отозвался о ней неодобрительно (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки. М., 1979, кн. 2, с. 256 и 284).

1898

"Камско-Волжский край". Кн. Д. 0. В Москве у гр Л. Н. Толстого

В Москве я не мог лишить себя удовольствия зайти посидеть вечерок у дорогого, не одному мне, близко знающему его, но и всему образованному миру близкого графа Л. Н. Толстого! Встречая, бывало, часто у гр. Л. Н. людей, которые исключительно заходили только для того, чтобы сказать, что были у великого человека, а еще чаще, чтобы описать свое интервью с ним, я, глядя на них, давал себе слово никогда не описывать своих посещений, тем более что знал Л. Н. не менее 40 лет, мне приходилось в старое доброе время, когда Толстой не был еще маститым философом, а был лихим охотником, и полевать и охотиться с ним целыми днями; так что теперь захожу запросто в силу старых давнишних отношений! Но с годами, когда Л. Н. Толстой уже старик и стоит как бы один, когда все его знаменитые сверстники уже - увы! - сошли со сцены, да и я уже не молод, и не как интервьюер пишу сейчас, - а потому только, что, думается, всякая мелочь, касающаяся Толстого, должна интересовать всех, и я решаюсь набросать несколько слов, в виде исключения, о посещении мною того русского гения, у которого, говорит И. С. Тургенев, медвежий талант. Не видев давно Л. Н. Толстого, мне просто невообразимо захотелось повидать его, как это часто со мною бывает, когда я его не вижу и когда тяжело у меня на душе, ну просто, как бы это лучше сказать, для нравственной дезинфекции - как выразился современный один мудрец, - и я повторяю его слова. Беседа с графом Л. Н такая всегда возвышающая душу, такая успокоительная для измученного человека, приходящего именно отвести у него душу в наш нервный век противоречий, и сомнений, и беспокойства, - что, мне думается, нет человека в мире (по крайней мере мне известных), кто мог бы словом, советом и беседою помочь ближнему, как он. Я не раз испытал это на себе и видел это на других! Вчера, узнав проездом в Москве, что Л. Н. Толстой хворает, я поехал к нему в дом и застал его хотя хворающим, но на ногах и живо интересующимся всем, по обыкновению. Граф Л. Н. простудился и не знает наверное где, но недели 2-3 тому назад он, верный своей привычке к физическому труду, долго работал с лопатою и, вспотев, должно быть, остудил поясницу - а может быть, и на коньках, так как он ежедневно почти упражняется час и больше на льду. И это в 68 лет! В данную минуту ему уже легче, хотя еще лихорадит и он писать не может, а то он ежедневно работает от 10 часов утра и до 4-х с пером в своем кабинете. Л. Н. вышел ко мне с книжкою стихотворений Гейне в руках и прочел мне несколько чудесных стихотворений знаменитого поэта и восхищался ими; читает Толстой даже вечером мелкую немецкую печать совершенно свободно, при неярком освещении, настолько зрение хорошо. "Пользуюсь болезнью, чтобы перечитать Гейне, которого очень люблю, - сказал Л. Н. - Писать сейчас еще не могу!" Разговор от Гейне перешел к современным событиям: Золя - Дрейфус (*) и т. д. "Мне, по моим убеждениям, очень противна эта жидофобия во Франции и ее современный шовинизм, крики за армию, - продолжал Л. Н., - и признаюсь, я сочувствовал этому движению, которое, казалось, добивалось оправдания невинно осужденного; но вот вмешалась молодежь, студенты, всюду чуткая ко всему хорошему; она за правительство, и я начинаю сомневаться, и меня смущает - как бы правда не на их стороне?" - вопросительно заговорил граф Л. Н. До Золя он не охотник, не любит его писание и не признает за ним большого таланта писательского: некрасиво, скучно, как будто все одно и то же! Перешли к другим вопросам. Пришли какие-то тульские крестьяне, оказавшиеся весьма развитыми, что не редкость теперь в нашем крае. С ними Л. Н. беседовал довольно долго: он никому в совете не отказывает. Речь зашла о распущенности русской женщины, на что и крестьяне жалуются в своем быту и среде. Граф говорил довольно много. "Женщины все толкуют о свободе, - между прочим сказал Л. Н - что они на нее имеют право как христианки; да такова ли должна быть христианская свободная женщина, как наши барыни, декольте на балы и обеды и для этого не одевающиеся, а раздевающиеся? Я понимаю женщину-христианку не такою, а строгою, преисполненную христианской любви к ближнему, понимающую и строго относящуюся к своим семейным обязанностям - такая и свободна; она и не одевалась в первое время христианства, как язычницы; она носила платье широкое, скрывающее ее формы; не оголялась как язычницы - наподобие их! Мне теперь нездоровится, я сейчас не могу писать, но я надеюсь, что я не умру, не написав еще многое о женщине. Я перед смертью выскажу о женщине все, что у меня на душе..." Много говорил в этот вечер Л. Н., и мы несколько раз возвращались к разговору о немецкой литературе. Л. Н. очень сожалел, что наша молодежь мало знает немецкий язык, почему лишает себя удовольствия знать ближе немецкую литературу и ее прелесть. Сочинение его об искусстве выйдет в России не в полном объеме. Вспоминая прошлое, мне крайне досадно на себя, что я не записывал многого, что слышал от Толстого, когда подолгу бывал с ним; много, много интересного я мог бы сообщить, что теперь - забыто. Я видал и встречал Л. Н. во всех фазисах его творчества, даже в такие минуты, когда он хотел стреляться с И. С. Тургеневым из-за спора горячего, где оба считали себя обиженными! (*2*) Теперь, конечно, досадно, что я много не записал, ввиду общественного интереса, а не личного. Л. Н. такой убежденный человек, что именно этим он страшно влияет на всякого своего собеседника. Все толки и болтовня про него большей частью преувеличены, и мне кажется, он никогда не был так умен, как теперь, и так определенен. Он никогда никому не навязывает своих убеждений, особенно религиозных; о последних говорит даже неохотно, разве разговор на это вызовет кто, или отвечает на поставленный ему вопрос. Самая его беседа, в которой проглядывает непротивление злу, удивительно успокаивает. Да, именно теперь Толстой напоминает старую, с чудными плодами яблоню, которая год от году дает более и более прекрасных плодов! Я засиделся у Л. Н. Он, по обыкновению, ужинал своими вегетарианскими блюдами, после чего мы расстались. Уходя от него, не впервые мне вспомнилось изречение из "Эдип-царь": "Дружба великого человека есть особая милость богов". 12 января 1898 г.

Комментарии

Кн. Д. О. В Москве у гр. Л. Н. Толстого. - Камско-Волжский край, 1898, 20 января, No 639. Дмитрий Дмитриевич Оболенский (1844-?), помещик, коннозаводчик, давний приятель семьи Толстого (домашнее прозвище Миташа). Навестил Толстого в Москве 11 января 1898 г.

1* Альфред Дрейфус (1859-1935), офицер французского Генерального штаба, по национальности еврей, несправедливо обвиненный в предательстве и отправленный на каторгу. Э. Золя выступил в его защиту с рядом статей и с памфлетом "Я обвиняю" (опубликован во Франции в начале января 1898 г.). 2* Спор о воспитании дочери Тургенева Полины 27 мая 1861 г. в имении Фета Степановка едва не привел к дуэли между Толстым и Тургеневым.

"Курьер". Яв. У графа Л. Н. Толстого

Не без некоторого волнения я позвонил у подъезда небольшого домика, скрывающегося за деревянною, окрашенной в желтый цвет оградою. Этот домик, находящийся в Хамовническом переулке, - зимняя резиденция нашего маститого писателя, графа Льва Николаевича Толстого. Было около семи часов вечера. Я застал графа обедающим. Сейчас же, вслед за докладом о моем посещении, в приемную вошел сам Лев Николаевич. Тревожные слухи, ходившие по городу, относительно нездоровья графа совершенно неосновательны: Лев Николаевич чувствует себя хорошо, и состояние здоровья его не внушает никаких опасений. Обладая мощною фигурой и сложением, бодрый, веселый граф выглядывает далеко моложе своих лет. Лев Николаевич извинился и просил меня немного подождать в гостиной. Мне пришлось очень недолго ждать графа: через 3-4 минуты в дверях показался сам граф. Целью моего посещения графа было дело совершенно частное, касающееся лично меня, но вскоре разговор принял общий характер и, как и следовало ожидать, коснулся животрепещущей современной темы - процесса Золя. - Этот процесс, - сказал Л. Н - нас, русских, не должен так глубоко интересовать, как он в действительности интересует нас, сосредоточивая на себе все внимание русского мыслящего общества. Дело Золя, при всей его важности, дело далекое от нас, настолько далекое, что мы совершенно бессильны что-либо сделать для него. Между тем у нас найдется немало своих собственных тем и своего собственного дела, где мы если не во всем, то во многом можем быть полезными. Переходя затем к процессу Золя, граф продолжал: - Я далек от того, чтобы увлекаться Золя как писателем, и поэтому могу более спокойно судить о его поступке, навлекшем на него, помимо неприятностей суда и вообще тяжбы, нападки со стороны учащейся французской молодежи (*1*). Я вам не первому говорю, - меня смущает это отношение к Золя со стороны французских студентов. Я не могу себе этого уяснить: за что? В поступке Золя видна благородная, прекрасная мысль дать отпор шовинизму и антисемитизму, господствующим в известных кружках; показать Европе, что во Франции не так плохо обстоит все, как можно судить по последним событиям. Антисемитизм и шовинизм - это что-то более чем ужасное; это какое-то дикое человеконенавистничество, недостойное французской нации. В разговоре я привел графу мнение некоторых газет о подкупе Золя дрейфусовским синдикатом. - Ложь, - с негодованием запротестовал граф. - В бескорыстии и честности Золя я глубоко убежден. Золя, выступая со своим письмом, сделал все, что он мог сделать и что он должен был сделать. Я не знаю Дрейфуса, - продолжал граф, - но я знаю многих "Дрейфусов", и все они были виноваты. В то же время я знал и знаю массу прекрасных, честных и умных людей, погибших и гибнущих без заступничества с чьей бы то ни было стороны. Я был сам офицером, я знаю военный быт, и мне тяжело представить себе, чтобы товарищи судьи могли осудить Дрейфуса без достаточных улик, тем более что все они знали, что обвинение в государственной измене - самое тяжелое из обвинений и влечет за собой, в большинстве случаев, смертную казнь виновного. Я спросил графа, не думает ли он сам печатно высказаться по делу Золя. - Я получил немало писем, где меня просили высказаться по этому поводу. Я было хотел это сделать, но потом раздумал. Нашлись обстоятельства, от меня не зависящие. Форма статьи по поводу процесса Золя у меня уже сложилась (*2*). Мне хотелось бы в ней высказать именно то, что я уже высказал вам в начале нашей беседы по этому поводу, то есть, что процесс Золя для нас дело далекое, дело, в котором мы не можем принять участие, между тем у нас есть немало своих собственных дел, в решении которых наше участие более необходимо. На этом наш разговор окончился.

Комментарии

Я - в. У графа Л. Н. Толстого. - Курьер, 1898, 8 февраля, No 39. Подпись под статьей Я - в принадлежит В. Яковлеву, сотруднику газеты "Курьер" и журнала "Мир божий".

1* В ноябре 1897 г. Золя стал публиковать статьи в газете "Фигаро" в защиту Дрейфуса, а затем, когда газета отказалась его печатать, продолжил борьбу изданием брошюр "Письмо юным" и "Письмо Франции". Часть молодежи, настроенная шовинистически, встретила эти статьи с возмущением, и группы молодых "антидрейфусаров" устраивали демонстрации возле дома Золя и били стекла в его квартире. 2* Статья о деле Дрейфуса и участии в нем Золя не была написана Толстым.

"Биржевые ведомости". М. Полтавский. у графа Толстого

День 28 августа, когда графу Толстому исполнилось семьдесят лет, был торжественно отпразднован во всей европейской печати. Почти все выдающиеся иностранные газеты посвятили ему сочувственные статьи, иногда даже по несколько статей, в которых превозносили до небес "великого писателя земли русской", а известный немецкий писатель и знаток произведений графа Толстого д-р Рафаэль Левенфельд из Берлина предпринял даже к этому дню путешествие в Ясную Поляну. На впечатлениях, вынесенных Левенфельдом из этого путешествия, стоит остановиться, так как, помимо их чисто литературного значения, они знакомят еще с нынешним душевным и физическим состоянием графа Толстого.

- Езда из Тулы в Ясную Поляну, - пишет Левенфельд, - продолжается полтора часа. Шоссейная дорога довольно однообразная. Когда много лет тому назад я ехал по той же дороге, кучер рассказывал мне всевозможные вещи о странном графе, который носит мужицкие одежды и работает, как всякий земледелец. Было интересно следить, как отражается в голове человека, не умеющего ни читать, ни писать, образ человека, наполняющего своей литературной славою весь мир. Я и на этот раз пытался вступить в разговор с моим возницею, но человек этот не знал и имени Толстого. Он не знал даже деревни, в которой граф живет уже около пятидесяти лет и которая отстоит так недалеко от города. Мы находились в расстоянии тысячи шагов от господского дома в Ясной Поляне, как вдруг на дороге показался сам граф. Он заметил меня издали и сделал знак кучеру. Экипаж остановился, я выскочил. Крепко, как и всегда, граф пожал мне руку и поздоровался со мною по-немецки. - О, нет, - ответил я по-русски, - с "великим писателем земли русской" мне хотелось бы, как могу, говорить по-русски. Толстой говорит хорошо по-немецки, теперь, может быть, медленнее, чем раньше, так как ему недостает практики, к тому же он с 1859 года не бывал в Германии. Но он много читает по-немецки и получает много писем от иностранцев, пишущих по-немецки. - Ну, как хотите. Пойдемте-ка со мною немного по шоссе. Жены моей еще нет дома, и я делаю теперь свою первую прогулку после продолжительной болезни. Я, видите ли, четыре недели был нездоров, десять дней пролежал даже в постели, и сегодня первый день, когда я решаюсь выйти. Толстой немедленно начал со мною разговор на литературную тему. Он осведомлен обо всем, что есть выдающегося в Германии и Франции в области литературы, а также, поскольку возможно следить издали, в области искусства. - Я многое читаю из новейших произведений ваших молодых писателей. Пишут много, и, очевидно, есть немало свежих литературных талантов. Но я знаю только одно произведение, которое более всего меня тронуло, это - "Ткачи" Герхардта Гауптмана. Это настоящее искусство, почерпнутое из самого сердца народа. Читали ли вы мое рассуждение "Что такое искусство?" - прервал сам себя Толстой. Я отвечал, что только теперь, на пути из Москвы в Тулу, познакомился с первыми главами. - Видите ли, - продолжал Толстой, - я изложил там методически свои взгляды по этому поводу. Мы все заблуждаемся. Мы творим не для народа, а это ведь значит ошибиться насчет всей нашей задачи. Только гауптмановские "Ткачи" являются произведением, дающим высшее художественное отражение чувств народа, и притом в форме, которая понятна для всякого из народа. Я спросил графа, читал ли он "Одиноких людей" (того же Гауптмана), которые мы в Германии особенно ценим (*2*). Он знал, если не ошибаюсь, все драматические произведения Гауптмана, но относил их к тому роду искусства, который он теперь отвергает. - Видите ли, - продолжал Толстой, - для меня совершенно непонятно, почему немцы ставят позднейшие произведения Шиллера выше его первой работы "Разбойников". Во время болезни я эту вещь прочитал еще раз. Вот это народное искусство! Никогда еще после того Шиллер столь мощно не отражал пафоса народной души. Толстой вообще больший поклонник Шиллера, чем Гете. Основной моральный тон шиллеровских произведений ближе к Толстому, чем возвышенное спокойствие Гете.

Левенфельд знакомит затем с внутренней жизнью в доме Толстого. Библиотека Толстого, тщательно приведенная в порядок графинею, которая вносит в каждую книгу название шкафа, отделов и нумер, заключает в себе множество русских классиков и в особенности французских историков, классиков великих культурных народов, большею частью в хороших изданиях, и множество переводных произведений Толстого на всех европейских языках. Почетные места в библиотеке занимают произведения Жан-Жака Руссо, Бертольда Ауэрбаха, крупные издания Библии, жития русских святых и критические произведения, посвященные Евангелию, Ренан, Штраус и епископ Рейс, по-видимому, тщательно изучались (*3*). Дом Толстого был несколько лет тому назад перестроен. Он сделался мал для подросших мальчиков и девочек. На низком флигеле поставлен теперь еще один этаж, так что по высоте он равняется старому зданию. Вследствие этого вся постройка обогатилась множеством комнат. Так как комнаты в новом этаже красивее, то граф, его супруга и дочь Татьяна перебрались туда. У Льва Толстого теперь более красивая и веселая рабочая комната, что, собственно, и заставило его супругу, особенно заботящуюся о его здоровье, переселиться туда. Не все издания произведений Толстого имеются в библиотеке. Прежде всего, там отсутствуют экземпляры иностранных изданий - швейцарских и берлинских. Толстой и в этом случае придерживается своих понятий о собственности. Он слишком много раздаривает. Всякий гость берет кое-что с собою, так что у него самого недостает таких вещей, которых можно было бы искать именно у него. Мне хотелось бы узнать, каким изданиям он отдает предпочтение, так как, например, "Исповедь" его вышла в разных экземплярах. - Не могу вам сказать определенно, - отвечал Толстой, - я не знаю хорошо этих изданий. Лучше всего вы можете узнать об этом у моих друзей в Англии (*4*). И он дал мне адрес одного из своих почитателей, собирающего все, что относится к Толстому. В комнатах Толстого все просто. На стенах большой залы, в которой обедают, если погода не позволяет обедать на веранде перед домом, висят портреты предков Толстого. Новым украшением этой залы служат два поясных портрета Толстого работы Репина и Ге и превосходные статуэтки Гюнцбурга (*5*), изображающие Толстого в сидячем положении. В маленькой соседней комнате висит на стене портрет старшей дочери Татьяны, сделанный Репиным. Татьяна Львовна сама обладает немалым художественным талантом. К ценным картинам, находящимся в этих помещениях, относятся еще портрет Льва Толстого работы Крамского (Толстой в среднем возрасте) и известный портрет: "Толстой в своей рабочей комнате". Тут же висит еще портрет графини работы Серова.

Обойдя дом, Левенфельд наткнулся на сына Толстого, Льва, поселившегося теперь в Ясной Поляне вместе с своей молодой женою. По его словам, Лев Львович много путешествовал за границею, в особенности по Швеции и Франции, и, благодаря этим путешествиям, сделался противником взглядов своего отца, горячим сторонником которых был в молодости. Теперь он придерживается естественно научной точки зрения. Этой переменою во взглядах объясняется, между прочим, его последнее произведение "Прелюдия Шопена", представляющее собою полемику против идей отца, положенных в основание "Крейцеровой сонаты".

Весьма любопытен первый разговор Левенфельда с графинею Толстою. Он нашел ее нисколько не изменившеюся с тех пор, как виделся с нею (восемь лет тому назад). - О, нет! - отвечала графиня. - Я очень, очень изменилась с тех пор, как вы у нас были. Сколько уже прошло лет? Восемь, не правда ли? Тогда вы еще видели нашего мальчика? (*6*) С тех пор, как он умер, я очень изменилась. Я сделалась совсем, совсем другою. Вы теперь уже не встретите с моей стороны помощи в работе, в которой тогда с таким удовольствием я приняла участие. Этими словами, продолжает Левенфельд, графиня намекнула на то, что во время моего первого пребывания в Ясной Поляне она читала мне из своих обширных дневников, доставив, таким образом, лучший материал для биографии Толстого, лучший, конечно, до тех пор, пока не сделаются доступны письма, писанные и полученные Толстым. Последнее, однако, может, как сказала графиня, случиться не раньше как через 50 лет. Графиня часто возвращалась во время беседы к умершему своему (три года тому назад) ребенку. - Это был несомненно самый способный из наших детей, - сказала она. - Он умер всего шести лет от роду, но обнаружил уже особые способности. Говорят, что это часто бывает с детьми, родившимися у родителей в зрелом возрасте. Левенфельд спросил, как отнесся к смерти сына Лев Николаевич. - В первый раз, может быть, в жизни, - отвечала графиня, - я увидела его пораженным горем. Он сам говорил об этом. Вы не можете себе представить, как подействовало на нас, когда мы увидели, что шестидесятисемилетний отец с маленьким гробиком на плечах направился к могиле. Ванюша похоронен в Покровском Глебове, в расстоянии двенадцати верст от Москвы (*7*). Вы знаете это место. Оно было обычной дачной местностью для моих родителей. Там Лев Николаевич просил моей руки. Мы до того были поражены смертью мальчика, что не хотели провести лето в Ясной Поляне. - Помнится, - сказал Левенфельд, - вы хотели поехать в Германию. Среди находящихся у меня газетных вырезок есть письмо, которое Лев Николаевич послал одному немецкому писателю в Болгарию. Почему вы отказались от своего плана? - Мы действительно твердо решили поехать в Германию. Я сама была очень рада уехать наконец разок из России. Вам известно, что я никогда не была за границею. Мне особенно хотелось познакомиться с Байретом (*8*). - И тем не менее не поехали? - Не поехали.