Исповедь на подоконнике

— Согласна. У вас у всех прозвища? — она элегантно отпила из чашки, оглядывая уже съехавших с ума парней вокруг.

— Да. Я Коровьев, он Есенин, Чехов и Булгаков. Базарова ты уже знаешь

— А почему? Не могут же прозвища быть просто так.

— У меня есть большой черный кот по кличке Бегемот. Чехов раньше учился в медицинском, с Витькой. Есенин просто веселый хулиган.

— А Булгаков?

— Эту тему мы не поднимаем. — отрезал Ваня, пересекаясь многозначительными взглядами с Сашей.

— Подожди, подожди. Ваня Хеттский? — парень дрогнул, а девушка хихикнула. — Я читала очень много у тебя. Очень хорошие рассказы и стихи! Мне так понравилось!

Есенин гордо откинулся назад, улыбаясь и благодаря читательницу. Приятно осознавать, что ты популярен, а еще приятнее, что тебя читают такие, как Алина. Базаров предложил Михаилу Александровичу сыграть что-нибудь еще, тот с удовольствием ударил по струнам. Так и шло время — тихая коморка в подвале, приглушенный свет лампы, чай с яблоками и квадратным сахаром, нежный голос подпевающей Алины и смех друзей. Так все было хорошо, так приятно и чудесно, казалось, что вот-вот сюда заглянет само солнце, но понимали друзья, что никто и никогда не посмотрит, что же там, под сценой, за шкафами, а здесь была настоящая любовь, настоящая дружба. Чехов с Есениным снова сидели обнявшись, в шутку толкались и хохотали.

Но время шло, поэтому парням пришлось уходить. Все мило и дружелюбно попрощались с Михаилом Александровичем, пообещали заходить еще, обнялись с прекрасной Алиной, которой приходилось вставать на носочки, чтобы дотянуться до огромного Коровьева.

Шагая по улице, Есенин простонал:

— Какая девушка! Не верю, что больше ее не увижу!

— Да. — протянул Чехов. — Умная, красивая и такая изящная. Как лебедь.

— Сам ты лебедь. Это алмаз самый настоящий. — толкнул его в плечо Адам, мечтательно поднявший глаза.

— Вот повезет ее будущему мужу. Была бы у меня такая девушка, себя не щадил бы. — мечтательно промурчал Булгаков.

Молчал один лишь Базаров, шагавший впереди всех. Парни добежали до него, ожидая услышать комментариев. Витя оглядел их взглядом победителя и достал из кармана маленький листок с номером. Лицо его осветила великолепная улыбка, наполненная и грезами, и счастьем, и восторгом, и гордостью. Пока друзья, улыбаясь, хлопали его по спине и поздравляли, он сказал лишь короткое:

— Женюсь. — и продолжил путь.

Глава 5. Вечер и любовь

Ночь шагала по проспектам и улицам, поднимая длинные ноги, как цапля, шелуша, скребя и цокая. Она подбегала к парочкам в парках, отпугивая их своим горячим ветром, она смеялась над ушами спящих бездомных, она сидела на подоконнике квартиры 12. А на другой стороне, касаясь ночи спиной, сидела худая, но не слабая фигура, цвет волос в темноте был едва различим, но через огни звезд пряди горели рыжим.

Есенин дрожал, хватаясь мокрыми ладонями стен, и, не переставая, ловил ртом воздух, раскрывал и закрывал его, как рыба на побережье. Дышать было нечем — все легкие словно свернулись в трубочку, и при вдохе их заполнял горячий газ, обжигавший альвеолы и бронхи до ужасной боли. Он закидывал голову вверх, нос наполнялся обжигающим кислородом, и начинала болеть голова. Слезы текли из глаз, тело не имело никакого контроля над собой — Ваня чуть не упал с подоконника. Иногда на мгновения становилось легче, но больнакатывала новой волной. Тишина прерывалась мелкими всхлипами, и Есенин затыкал себе рот — нельзя разбудить кого-то из уставших друзей. Ваня поджал колени к лицу и молча задрожал, словно крича, сжимая подоконник, шторы. Потные ладони скользили по ледяному телу, футболке, рукам и окнам. Появилось ощущение, что Есенин вот-вот умрет, этот страшный холод и, как казалось, последние удары маленького слабого сердца говорили, что конец, уже конец. Ваня не мог встать, чтобы попросить Женю дать ему воды, а может просто и не хотел просить о помощи. Но Чехов очнулся сам и протянул лишь:

— Есенин, чего не спишь?

Ваня поднял хрустальные глаза и пожал плечами. Женя подмял руками подушку, вглядываясь в лицо друга.

— Ты плачешь?

— Нет, нет, что ты, брат. Жарко стало, я подошел к окну.

Чехов спустил ноги с кровати и сонно поплелся к Ване.

— Ты плачешь.

— Женя, нет. — истерически засмеялся Есенин, но смех перешел в резкий вопль, и Ваня уткнулся мокрым лицом в плечо Жени, абсолютно неестественно дрожа, стараясь не кричать и лишь сопя и плача.

Чехов взял товарища за спину, начал бегать глазами по комнате, словно ища поддержки. Он сам начал тяжело дышать, слыша, как друг шептал, что сейчас умрет, от каждой такой фразы сердце начинало носиться по грудной клетке и пытаться вырваться из организма словом «нет». Но Ваня все повторял, и ему действительно не хватало воздуха, тревога заткнула собой легкие, кислород растворился в их оболочке, и парень всеми силами старался выкашлять эту боль. В какой-то момент Есенин резко вскинул на Женю лицо, искривляемое порывами кашля, из горла раздался умоляющий свист, а Ваня начал стонать что-то невнятное через этот приступ. Перед глазами все плыло, выдохи расплывались ужасными раскатами тяжелого дыхания — Есенин задыхался и понимал, что его смерть стоит над ним. Чехов не думал ни о чем хорошем, его друг трясется и теряет остатки кислорода внутри себя, его кожа стремительно бледнеет, а хладнокровием Женя не обладал, так что спокойно проблему решить не мог.

— Сашу, позови Сашу… — в один момент вырвалось из горла Вани, тот грохнулся с подоконника, держась за горло, а Чехов быстро притащил Булгакова.

Секунды хватило Саше, чтоб все понять. Страх потерять любимого друга охватил с головы до ног, руки онемели, и к голове словно прилила кровь, но даже через дрожь юноша смог достать запрятанный вглубь полки ингалятор и сунуть его Ване. И пока Есенин аккуратно дышал воздухом из этого прибора, мокрый от ужаса Женя прошептал:

— Я не знал, что у Вани астма.

— У Вани нет астмы, он в школе еще подхватил болячку какую-то, доктора ничего не могли и не могут сказать. Рыдать ему нельзя. И бегать длинные дистанции. Ты, возможно, замечал, что он иногда кашляет и чихает, даже когда здоров. Я с ним еще с самого начала, с первого антибиотика. — он пожал плечами и улыбнулся, когда Есенин расслабился.

— Почему ты плакал, Вань, что случилось? — стремительно пробормотал Чехов, наклоняясь над бледной фигурой.

— Неважно. Сейчас все нормально. Я хочу спать. Спасибо, парни, без вас… Да что уж говорить. — усмехнулся Есенин, обнимая сначала Сашу, а потом Женю, и молча лег в кровать.

— Он никогда не говорит. Я уже пытался.

— То есть, ты хочешь сказать, что он часто так плачет? — прошептал Чехов.

Булгаков поднял брови и снисходительно усмехнулся, тем самым говоря: «чаще, чем ты можешь себе представить».

Уже утром, не дожидаясь прекращения дождя на улице, прячась под большим черным зонтиком в высоких черных крепко зашнурованных ботинках, на проспект вылетел Базаров. Шел он непривычно быстро и действительно торопился, такого энтузиазма к контактам с обществом у юноши друзья не замечали никогда. Никто не успел даже нормально попрощаться, Витя выпорхнул, как птенец из гнезда, и понесся по лужам. Около метро парень забежал в цветочный, дрожа и улыбаясь нервной, влюбленной улыбкой, стал тараторить, чтоб ему подготовили белые тюльпаны — светлые, как и девушка, которой Базаров собирался их дарить. Парень чуть ли не прыгал, спотыкался на эскалаторе, залетал в вагон через уже закрывающиеся двери — обычный влюбленный румяный дурак. Приехав в центр, Витя ударился о стеклянные двери кофейни и, размахивая полами черного плаща, занесся туда. С прилавка раздался тихий смешок. Алина с завязанными в пучок светлыми волосами улыбалась.

— Привет, ты осторожнее будь. — рассмеялась красавица.

— Я просто торопился… Это тебе. — нервно трясясь, протянул букет парень.

— Какие красивые… — протянула девушка, ставя цветы в вазу на полке сзади себя. — Я унесу их домой вечером. Иди-ка сюда. — когда Базаров подошел, девушка наклонилась над прилавком, отодвинула волосы Вити и коротко поцеловала его в щеку. — Спасибо, цветочек.

Мысленно парень улетел куда-то далеко. Влюбленный весь зарделся, отошел назад, держа дрожащую руку около красной щеки. Он приоткрыл рот, чтобы выдохнуть, и, казалось, в его груди затрепетали бабочки, а перед глазами залетали звезды.

— Я поцеловала тебя лишь в щеку, что же будет дальше? — улыбнулась Алина, порхая около чайников.

Базаров растаял еще сильнее. Чувства укрывали с головой, сердце срывалось и носилось по груди. Девушка указала на барный стул и, пока Витя пытался опомниться, начала что-то быстро щебетать про кино с Вивьен Ли, которое посмотрела на днях. Она перевела вопросительный взгляд на уплывшего Базарова и поставила руки в бока.

— Ты совсем меня не слушаешь.

— Что ты! Слушаю.

— Ты настолько влюблен, что твое сердце словно перекрывает проход звука в уши. — она усмехнулась своей собственной глупости.

— Разве может человек влюбиться за день?

— У тебя получилось. И у тысяч людей тоже. Ты куришь? — она протерла чашку и подняла брови.

— Курю. Могу бросить. — он приложил руку к нагрудному карману плаща, где лежали сигареты.

Девушка вышла из-за прилавка, прихватила парня под руку и вывела из кофейнитак быстро, что тот едва успел открыть зонт. Она потянулась к пачке, достала одну сигарету и подожгла зажигалкой из своего кармана, не глядя на влюбленного Витю.

— Не мог даже подумать, что ты куришь.

— Вы все такие. Если девушка красивая, это не значит, что она ест цветы и пьет росу. Обычно красавицы дымят, как паровоз, похлеще таких парней как ты. — улыбнулась Алина, держа между указательным и средним пальцем сигарету.

Руки были такими бледными, элегантными и аккуратными, даже курила девушка изящно. Базаров тоже старался делать это красиво, но, как ему казалось, не выходило.

— Ты заинтересован в политике?

— Нет. Когда учишься на медика, тебя перестает волновать, что происходит вне человека, твое внимание у него внутри. — нервно улыбнулся парень. — Политик у нас Чехов, он как с меда ушел, так понесло. И раньше этим интересовался Ваня, но потом забил, как, в принципе, на все, за что берется. Кроме литературы.

— Я просто смотрю, насколько ты подходишь на роль моего парня.

— А ты интересуешься? Хочешь, я тоже могу начать.

— Ни за что! Во-первых, я ненавижу политику, я ненавижу всех, кто не создает, а лишь разрушает, портит или пытается улучшить, но делает только хуже, я ненавижу технологии, я ненавижу эти ужасные небоскребы, и мне кажется, моя душа в пять раз больше них, она может съесть эти башни на завтрак. А во-вторых, я ненавижу, когда люди передо мной пресмыкаются и пытаются понравиться, как это делаешь ты. Расслабься. Не надо ничем жертвовать ради девушки вроде меня.

— Я и так пары пропустил, чтоб сюда прийти… — пробормотал Витя, продолжая курить.

— Ну и дурак. Мне очень нравится Ваня. — резко произнесла она, Базаров напрягся. — Он хороший писатель, мне близки его мысли о тленности денег и бессмертии любви, чувств, света и радости. Его интересно читать, ведь ощущаешь себя в клубе анонимных алкоголиков.

— Чего?

— Тебя все понимают, и никто не может отругать. Так спокойно. Когда я читала, то представляла автором кого-то вроде тебя. Глиняного. А оказалась смола.

— Я тебя не понимаю.

Девушка засмеялась и приставила сигарету ко рту. Шелковая блузка струилась по ее рукам, глаза блестели болотными цветами, а красные губы восторженно втягивали дым.

— Хорошо, что посетителей мало. Но сейчас бизнесмены побегут, как раз обед, придется всех обслуживать. Они все также, как вы, хотят мне понравиться. А у большинства колечко на пальце! Я бы смогла быть любовницей. Но не бизнесмена!

— А хирурга?

— Боже, нет! Хирургу я хочу быть лишь женой.

— Алина, я тебя люблю. — резко повернулся к ней Витя, кидая сигарету в мусорный бак за спиной.

Девушка улыбнулась, потрепала такого слабого от любви парня по голове, развернулась и ушла обратно за стойку. Базаров наклонившись, словно его ударили в живот, пошел за ней.

— Прости-прости-прости. — мямлил он. — Алина, выходи за меня замуж.

— Ты дурак? Мы не знакомы даже дня, а ты предлагаешь такое. Я не могу отдавать себя мужчине, пока не уверена в нем на все сто процентов.

— Хорошо, я спрошу завтра. — пожал плечами юноша.

— Какой ты цветок?

— Чего?

— Если бы ты был цветком, то каким? — наклонила голову Алина.

— Это сложно, Алин. Не знаю. Тебе как кажется?

— Пролеска. Милый такой. Синенький. Весенний. А я ромашка.

— Да ну. Ты тюльпан! — улыбнулся Витя, садясь за стул.

— Может, и тюльпан. Какая ты планета?

— Уран, наверное.

— Я Земля.

— А какой ты… — и понеслось.

Посетители не могли побеседовать с бариста, в перерывах между подготовкой кофе Алина перекидывалась ассоциациями с Витей, тот смеялся и даже спорил, когда она называла его енотом, за счет заведения девушка варила ему уже сотую кружку кофе, хохотала, срывала лепестки с тюльпанов и клала их на голову Базарову, тот сдувал их ей на волосы. На лицах стояли улыбки. Появлялось свободное время — бежали на улицу курить под зонтом. Сквозь дождь светило солнце, на небе появлялась радуга, бесконечная, прекрасная, очаровательная.

Стрелки на часах остановились на числе два, а значит, рабочий день Алины был закончен. Она накинула на плечи длинное бежевое пальто, подхватила Витю за руку, и быстрой походкой пара направилась в метро, а потом вдоль по проспекту к квартире. Базаров, хоть не был накачанным и сильным, с легкостью переносил красавицу через глубокие лужи, но та все равно спрыгивала на их краю, обрызгивая парня водой, а он лишь звонко смеялся, утыкаясь носом в шелковистые волосы девушки.

Адам Коровьев сидел на подоконнике, оглядывая чистую и аккуратную кухню, готовую к тому, что в нее попадет такая девушка, как Алина. Есенин с Чеховым суетились в своей комнате: сперва они ушли туда, чтоб подобрать одежду, а теперь просто перекидывались свернутыми джинсами и толкали друг друга, смеясь. Булгаков свернулся калачиком на кровати Вани и весело наблюдал за друзьями, пока Есенин не влетел в шкаф, и тот пошатнулся, чуть не придавив его. Понятно, что Ваня не успел среагировать, и от смерти под стеллажом его спас подъехавший Чехов.

— Живой?

— К сожалению, да. — улыбнулся Ваня и обрадовался, что все пропустили это мимо ушей.

От волейбола одеждой парней оторвал крик Коровьева, что Базаров с Алиной уже у подъезда. Не успели друзья встать в шеренгу у стены, как в скважине повернулся ключ.

— Привет, ребята. Алина, заходи.

Все парни радостно поприветствовали девушку, Базаров провел ее на кухню и поставил на стол бутылку красного вина. Саша, сразу поняв намек, достал шесть красивых бокалов и опустил рядом.

— У вас так уютно. Не думала, что в мужской квартире может быть так.

— Заслуга Коровьева. Он у нас чистюля. — усмехнулся Есенин. — Постоянно нас мучает.

Адам закатил глаза и сел на подоконник, улыбаясь. Все свободно разместились на диване, стульях. Никто не знал, с чего начать разговор, что делать, но не было этого навязчивого чувства напряженности, как с Викой.

— Как вы познакомились? Такие друзья.

— Мы с Коровьевым познакомились на одном фестивале учеников творческих вузов. Я из Литинститута, он из Гнесинки. Я тогда был глупым первокурсником, отучившимся лишь неделю. Сейчас я глупый второкурсник, но не суть.

— Ничего себе, Вань, мы только год знакомы. Казалось, целую вечность уже. — Адам дал Есенину кулачок и тепло улыбнулся.

— У нас с Чеховым родители, так сказать, при деньгах, когда он в Москву переехал, его отец приказал нам следить, чтоб он не спился. Мы не особо следили. — улыбался Булгаков.

— А с Базаровым я с первого курса сдружился. Он таким мышонком был, а я выделываться люблю и спорить, так и не понял, почему он меня себе в товарищи выбрал. — засмеялся Чехов, глядя на Базарова.

— Потому что рядом с каждым дураком должен быть умник.