Прощальный подарок

Отвернувшись от застывшего Толика, он скользнул взглядом по окнам второго этажа и увидел в окне Машу, ему показалось, что она чем-то встревожена и даже напугана. Ему даже почудилось, как она пытается предупредить его о чём-то: «Берегись!» Это, конечно, полная ерунда, как он мог услышать её через закрытое окно, да ещё с расстояния метров пятьдесят?

Он сердито отвернулся и зашагал к самому дальнему подъезду, единственному, возле которого лавочки были пусты. Там всегда было пусто, потому что это был единственный подъезд во дворе, возле которого не росли ни кустарники, ни деревья и оттого даже асфальт перед ним плавился на солнце и мягко продавливался под ногами, а на металлической урне в полдень вполне можно было жарить яичницу.

Сидя на лавочке, на самом солнцепёке, Миша проигрывал в голове произошедшую ссору, иногда порываясь побежать обратно и помириться с друзьями, но потом вспоминал Машу и понимал, что не сможет отказаться от общения с ней. Вот и сейчас он так нехорошо отвернулся от неё и ушёл, хотя она что-то пыталась сказать…

Асфальт перед глазами стал раскачиваться вправо-влево, Миша провёл рукой по лбу у увидел, что она вся мокрая от выступившего пота. «Нужно пойти к Маше, — подумал он, — и спросить, что она хотела сказать? Что-то важное…»

Момент, когда сознание покинуло его, он не заметил.

Очнулся он в своей кровати. Голова была как чугунный котелок, по которому с размаху въехали половником, а тело разбила такая страшная слабость, что он даже не смог сжать ладонь в кулак. Но на лбу лежало прохладное мокрое полотенце, и это было приятно.

— Бабуль, — он сам удивился, каким слабым прозвучал его голос.

В комнату вплыла бабушка и склонилась над ним.

— На-ко вот, выпей. Тебе нужно побольше пить.

— Что случилось, бабуль?

— Солнечный удар, милый, тебя поразил солнечный удар. Хорошо ещё, что дружок твой Сашка, сразу прибежал и рассказал.

— Сашка рядом был?

— Да, а ты что, не помнишь?

— Я один был, мы с ним рассорились.

Бабушка пожала плечами.

— Ну, значит, рядом болтался, не важно, отдыхай. Ты как себя чувствуешь?

— Не очень. Похоже как я гриппом болел, только хуже.

— Ничего, придётся потерпеть, скоро пройдёт. Но несколько дней ты проведёшь дома, под наблюдением.

— Ладно, бабуль, дай ещё попить.

— Хорошо, сейчас принесу, что-то ещё хочешь?

— Спать.

— И то ладно, спи.

Два дня он не вставал с постели, проваливаясь в сны, наполненные липкими видениями. В этих снах он вновь сидел на солнцепёке у последнего подъезда. Дверь в подъезд была открыта, и там можно было спрятаться от палящих лучей, но Миша не шёл туда, потому что знал: что-то страшное и пропитанное неистовой злобой шевелилось и смотрело на него, прячась в густой тени. Он порывался развернуться и убежать оттуда, но всегда оказывалось, что ноги врастали в землю, и не было ни малейшей возможности сдвинуться с места.

А потом в этих снах наступал момент, когда расстояние между лавочкой и зияющей пастью подъезда начинало сокращаться, приближая его к шевелящейся тьме, и он начинал слышать неразборчивый свистящий шёпот множества голосов, а может, всего одного размноженного эхом. И когда ледяной ужас настолько охватывал его, что он не мог не только пошевелиться, но даже уже и дышать, в такие моменты всегда раздавался зовущий голос Маши, и его уносило прочь из этого места и этого сна, и он просыпался.

Однажды, вырвавшись из липких объятий очередного кошмара, он обнаружил, что продолжает слышать голос Маши, зовущий его по имени. «Маша, — мысленно позвал он в ответ. — Маша, это ты?» И она ответила ему, счастливым заливистым смехом.

«Я тебя слышу, Маша! Но как это возможно вообще?»

«Разве не всё равно? — рассмеялась она. — Главное, что мы можем разговаривать, даже не видя друг друга!»

«Маша, ты знаешь, мне снятся кошмары, и в этих кошмарах я слышу твой голос, и это меня спасает».

«Я знаю, я видела, — её голос стал печальным. — Не бойся ничего, я буду присматривать за тобой. Ты скоро поправишься».

Теперь они могли беседовать подолгу, но оказалось, что от этих безмолвных, никому не слышимых разговоров он очень быстро уставал, и тогда Маша настаивала, чтобы он замолкал и отдыхал. Видимо, ей самой нелегко давались их разговоры, потому что Миша иногда чувствовал, как слабеет её голос и усталость поражает её тело и волю, и тогда уже он настаивал: «Всё, конец связи, будем отдыхать».

Бабушка приводила участкового врача, давнишнюю знакомую — Зинаиду Петровну. Осмотрев Мишу, пожилая женщина с блёклыми глазами и суровой морщиной между бровей, повидавшая много чужих страданий, прописала ему покой и обильное питьё, по сути, не прибавив ничего к тому, что бабушка и так ему давала.

На третий день Миша нетвёрдым шагом пришлёпал на кухню, где бабушка у окна предавалась своей страсти — разгадыванию кроссворда, и сказал: «Бабуль, я ужасно голоден».

Утолив голод восхитительными бабушкиными гренками, Миша сказал:

— А теперь я пойду к Маше.

— Ох, милый, Маша больна, нельзя к ней, ей сильно нездоровится, — всплеснула руками бабушка.

— Давно? — только и спросил он.

— На следующий день, как тебя без сознания принесли, слегла. И участковая наша бестолковая, ничего понять не может, бедная баба Валя уже не знает, что и думать.

Миша замер, озарённый внезапной догадкой.

— Мне всё же нужно к ней подняться.

Баба Валя как будто ждала его (дверь распахнулась, едва только он успел дотронуться до звонка) и тотчас провела его в комнату к Маше. Маша лежала всё на том же диванчике, который теперь был разложен почти на половину её небольшой комнаты. Лицо её осунулось, тени пролегли под глазами, которые тут же вспыхнули радостью, едва он вошёл.

По обыкновению, баба Валя отошла и стала за порогом комнаты, как всегда, наготове, чтобы прийти по первому зову, да и просто из женского любопытства. Но в комнате царила абсолютная тишина, и это было странно. Баба Валя прожила долгую жизнь, наполненную несправедливыми ударами судьбы и редкими всполохами счастья, а потому остро чувствовала, когда нужно довериться жизненному потоку, который течёт всегда не так, как нам хочется, но всегда правильно. Предчувствие в тот момент говорило ей не вмешиваться в это странное молчаливое общение детей, и она стояла, нелепая, как часовой у врат давно разграбленного города.

— Что же ты мне не сказала, Маша? Это ведь не из-за того, что мы болтали, так? Наши разговоры отнимают силы, но не настолько, и мы ведь старались не говорить много и прерывались, когда уставали. Только это я прерывался, а ты продолжала звать меня, когда я погибал в своих ужасных снах, ты не давала мне пропасть и теперь заболела!

— Не переживай, мне уже лучше. И эти сны… они больше не вернутся.

— Ты же всё знаешь, Маша. Скажи мне, это ведь не просто ночные кошмары, да? Это была реальная опасность?

— Да. Ты был в опасности. Но теперь всё позади.

— Что это было? Расскажи мне, Маша.

В комнате стояла настолько мёртвая тишина, что казалось, слышно было, как испуганно шепчутся цветы на подоконнике.

— Расскажи мне, Маша.

4

Миша сидел на лавочке у своего подъезда тихий и задумчивый, чувствуя, как вокруг трескается привычный мир. У подъезда бегали дети, подходили соседи, здоровались, подсаживались и уходили. Он механически здоровался, что-то отвечал, если спрашивали, и вникал в это мельтешение жизни вокруг не больше, чем в назойливый треск поломанного радиоприёмника, что стоял у них на даче, и из которого иногда доносились обрывки фраз и песен, словно намекая, что где-то в этом мире что-то происходит, но не здесь и не с тобой, а значит, это не имеет никакого значения.

Он прятал глаза, натягивая глубже кепку, без которой бабушка теперь не выпускала его на улицу, памятуя о перенесённом им солнечном ударе. Белоснежная кепочка призвана была уберечь его от коварного светила, вот только толку от неё было не больше, чем от якоря на тонущем корабле, потому что теперь Миша знал, что это не солнце и не жара послали его в нокаут и уложили в постель почти на три дня.

Он сидел отрешённый, осознавая, что он теперь, возможно, один на всём свете, не считая, конечно, Маши, знает о существовании вещей, которые существовать в нормальном мире не могут. Это был невыносимо тяжёлый груз для человека, который прожил на этом свете всего одиннадцать лет, и он жёг его изнутри, угрожая разлиться, как магма из вулкана.

— Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня, — громко пропел Санька, плюхнулся рядом на скамейку и хлопнул Мишу по плечу.

Миша вздрогнул:

— Привет, я и не заметил, что ты подошёл.

— Здоров, ты как?

— Пойдёт, уже нормально. Слабость ещё только немного есть.

Дверь подъезда распахнулась, выпуская неспешно семенящую тётю Зину с четвёртого этажа. Дородная тётя Зина невнятным кивком ответила на дружное «Здравствуйте!» мальчишек и уселась на лавочке, напротив.

Не прошло и минуты, как из подъезда вышла Женя, старшая сестра Алины и тоже примостилась рядом с тётей Зиной. Её тонкие губы, как всегда, были плотно сжаты, а глаза щурились, потому что она вышла без очков. Может, от этого у неё был вид, как будто она смотрит на что-то мелкое и неприятное, хотя Миша подозревал, что он, впрочем, как и все мальчишки двора, для неё таким и являлся.

— Слушай, Миш, — каким-то извиняющимся тоном произнёс Санёк. — Ты это… мы тогда с Игорем не то хотели сказать. То есть…

— Не здесь, — прервал его Миша. Он почувствовал себя вдруг неизмеримо старше своих друзей и даже старше высокомерной Жени, хотя та уже училась в институте. — Где Игорёк знаешь?

— Его мать за квасом послала, только что с бидоном пробегал.

— Как вернётся, сгоняй за ним, я буду ждать вас на школьном стадионе.

— А что там? Может, на нашем месте?

— Нет, нужно подальше от двора, чтобы нас не было слышно.

— Да нас и так никто не слышит.

— Услышит… В общем, просто поверь, лучше встретиться там.

Проводив взглядом шаркающего сандалиями Сашу, Миша встал с лавочки и посмотрел на окно Маши: её не было видно, и не нужно было гадать почему, у неё уже не было сил подходить к окну.

Миша развернулся и пошёл со двора к школе, которая действительно располагалась через несколько домов, да ещё за детским садом. Всю дорогу он шёл, проталкиваясь сквозь тяжёлые мысли; тёплый, прогретый солнцем летний воздух обтекал его, оставляя в коконе холодной решимости. Что нужно делать он ещё не знал, но твёрдо знал, что нужно разделить с кем-нибудь эту ношу.

Школьный стадион — площадка с вытоптанной травой, двумя футбольными воротами и турниками с краю — был пуст. Миша присел на траву в дальнем конце поля, прислонившись спиной к старому вязу, и стал ждать.

Вскоре появились Санёк с Игорьком и, увидев Мишу, неспешно направились к нему, попутно оживлённо споря о чём-то.

— Да чушь, всё это, вкуснее пепси ничего не бывает, — решительно заявил Игорёк.

— Я тебе не вру! Мне отец говорил, что в Москве продаётся кока-кола, и она в тыщу раз вкуснее. И Витька со второго подъезда то же самое говорил, чтоб я сдох, спроси у него, — кипятился Санёк.

— Вот ты и сдохнешь как последний осёл, раз полагаешься на слово этого брехла.

Они уже подошли к Мише, и Санёк обратился к нему, призывая в свидетели:

— Миша, подтверди, ты же слышал, как Витька рассказывал про кока-колу?

Миша вздохнул, глядя на друзей. Он вдруг понял, что не знает, как начать разговор, задача оказалась сложнее, чем ему представлялось сначала.

В самом деле, как рассказать о том, чему нет места в этом мире, если, конечно, в нём до сих пор по небу летают самолёты, по дорогам ездят машины, в магазинах изредка продают пепси-колу, а в прекрасной столице необъятной родины атлеты со всего мира соревнуются на Играх доброй воли.

— Послушайте! То, что я хочу вам рассказать… в это, наверное, будет трудно поверить. И ещё, я вас прошу: это должно остаться только между нами.

— Я — могила! — заверил Санёк.

— Само собой, — отозвался Игорь, — валяй.

И тогда он рассказал, иногда прерываясь, чтобы унять волнение, но чаще из-за того, что непросто было найти слова, способные передать то, чему он стал свидетелем и невольным участником в последние дни. Они были совершенно одни, сидящие у краешка пустого футбольного поля, и только тёплый июльский ветер да склонившийся над их головами старый вяз могли слышать, как неровно стучат от волнения их сердца.

Когда он закончил, воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом листвы.

Наконец Игорёк высказался первым:

— Ну, Миша, это самая крутая из всех твоих историй! Как ты всё ловко заплёл в одну кучу: и этот солнечный удар, и эту Машу странную.

— Правда у меня до последнего слова!

— Да не гони, Миша. Ты, конечно, рассказывать мастак, но за дураков-то нас держать не надо, — Игорь повернулся к Сашке, — Сань, чего ты молчишь?

— А я верю, — Саня был непривычно серьёзен и смотрел себе под ноги.

— Ты веришь тому, что наш Мишаня может мысленно общаться с Машей, которая, оказывается, вовсе не дура, с котелком, набитым соломой? И что она спасла его от неизлечимой болезни, приступ которой все приняли за солнечный удар, и теперь сама от этого умрёт?

— Не обзывай её больше, если хочешь остаться мне другом. Никогда, — тихо сказал Миша, твёрдо глядя Игорю в глаза.

— Ладно, ладно, — замахал руками Игорь, — но, блин, всё равно, как это возможно? Ты что? Не знал, что болен?

— Не знал. У меня бывали сильные головные боли. Но я думал это или от жары, или там ещё от чего… Маша говорит, опухоль в мозгу, её трудно распознать, когда о ней узнают, чаще всего уже слишком поздно.

— Но она-то откуда об этом знает?

— Я же говорю, она особенная. Ребят, она очень много знает, потому что видит людей насквозь.

— Как рентген, что ли?

— Нет, не как рентген, не так. Она видит людей, всё, что их наполняет, их страхи, желания, что есть хорошего и плохого в них, что их беспокоит, о чём они мечтают. И их болезни.

— Так, ты что, без неё умер бы?

Миша кивнул:

— Не сейчас, но довольно скоро.

Помолчав, Миша добавил, стараясь, чтобы голос не дрогнул предательски и звучал ровно: