Прощальный подарок

Олег Лемашов

Прощальный подарок

Он приехал к бабушке на каникулы, в покрытый зноем и пылью сонный городок посреди выжженных солнцем степей, и наполнил её жизнь суетой, смехом и смыслом, словно свежий ветер, ворвавшийся в давно не проветриваемое помещение. Он знал здесь всё: местных мальчишек, приятелей и недругов, всех девчонок-задавак и таких, с которыми вполне себе можно было дружить (хотя этих было наперечёт), все высоченные тополя, каждую лавочку у каждого подъезда, каждый выщербленный бордюрный камень, всех кошек и всех собак округи. Каждый куст в палисаднике, каждая тропинка в лесополосе, протянувшейся вдоль дороги позади их дома, и каждая трещина на потолке в его комнате были не просто ему знакомы, они были его и для него, как и всё, что наполняло это лето, на основе святого права, которое могло принадлежать только двум категориям людей: детям и безумцам.

Бабушка, мудрая, как тысячелетний платан, строгая, как скульптура вождя на центральной площади, и справедливая, словно само время, не вмешивалась в его, самые важные на свете, мальчишечьи дела, не ограничивала его во времени и, казалось, интересовалась только тем, чтобы он не умер с голоду, целыми днями пропадая на улице. Она не приставала к нему с нравоучениями, интуитивно чувствуя: ей не перегородить мощный поток его блуждающего внимания, но безошибочно угадывая моменты, когда он готов был слушать, говорила с ним, находя самые верные и проникающие слова, которые западали в душу и оставались там окаменевшими указательными знаками, направлявшими всю его последующую жизнь.

По вечерам, глядя как он уплетает ужин, уставший, растерявший за день все силы в пылких сражениях с «пиратами» или «гвардейцами кардинала», она иногда говорила ему: «Как же ты похож на деда, Миша». И тогда Миша просил её рассказать о дедушке, о том, как тот воевал, как после войны ловил бандитов и однажды даже поймал японского шпиона на Дальнем Востоке, после чего ему пришлось долго лежать в больнице, потому что нещадно промок в сыром болоте, пока был в засаде. Они доставали дедушкины фотографии и ордена. С черно-белых фотографий смотрел совсем не геройского вида обычный молодой человек в гимнастёрке с прямым стоячим воротом, и только глаза были очень уставшие, как будто им довелось смотреть на этот мир уже тысячу лет.

Иногда по вечерам звонила мама, справиться как у них дела. Миша нетерпеливо отвечал, что у него всё хорошо, передавал трубку бабушке и бежал смотреть мультики на стареньком черно-белом телевизоре «Горизонт». Бабушка подробно рассказывала, что он ел, во что был одет, как они ходили в магазин или за квасом, но никогда не делилась тем, сколько хлопот он доставлял, с кем подрался во дворе и что в очередной раз натворил. Впрочем, как и Миша никогда не жаловался маме, что был наказан за ту или иную проказу, как, например, когда его за ухо привёл к бабушке сосед с третьего этажа, поймавший его за метанием ножа в деревянную дверь подвала, отчего та приобрела вид боевого щита викинга, прошедшего много сражений.

На кухне из крана звонко капала вода, на стене едва слышно тикали потемневшие от времени часы, за тонкими панельными стенами веселились, бранились и просто жили соседи, а за окном бежало время, обтекая простенько обставленную бабушкину квартиру, где они были счастливы вдвоём. Так проходило их лето 1986 года.

Над ними, на втором этаже, жила, застывшая в своём горе, как муха в янтаре, семья из двух старух и непомерно толстой девочки, дурочки, которая не могла промямлить даже собственное имя. Старухи, похоже, были сёстрами, неотличимыми друг от друга, как две скорбные тени, и как говорили во дворе, одна из них являлась матерью, а другая тётей этой девочки с огромным телом, над которой жестоко смеялись мальчишки, если, конечно, рядом не было никого из взрослых.

Девочка изредка сидела на скамейке перед подъездом или прогуливалась вдоль палисадника, подальше от отворачивавшихся соседей, насмешек и улюлюканья жестокой детворы. Неизменно в сопровождении своих скорбных стражей. Но чаще она сидела у окна, неподвижно, как глубоководная рыба, помещённая в аквариум, ничего не выражающими глазами рассматривала всё, что происходило снаружи, или водила пальцем по стеклу, повторяя контуры миров, видимых только ей одной.

Миша никогда не надсмехался над несчастной толстухой, но и старался держаться от неё подальше. Она, в сочетании с безмолвными старушками, вызывала ощущение тяжести у него в душе, природу которого он осознать и объяснить не мог, да и не стремился, поскольку этому всему не находилось места в его мире, наполненном играми, солнцем, тайными походами на речку (на которую ходить было строго-настрого запрещено) футболом и вечным соперничеством с рыжим Ромкой (поганый Ромашишка) и его шайкой.

Поэтому, когда однажды утром, после завтрака, его, торопливо обувающегося на пороге, остановила бабушка и сказала, что ему нужно подняться на второй этаж и постучать в эту обитель скорби, он искренне удивился:

— Зачем?

— Пообщаешься с девочкой, с тебя не убудет.

— Но, бабуль, мы сейчас в футбол с пацанами собрались. Меня уже ждут.

— Ничего, потом поиграешь, — взгляд бабушки был мягок, но очень серьёзен.

Миша вздохнул, этот взгляд он знал хорошо, он говорил, что лучше не спорить, выполнить работу, которую тебе поручают, а потом уже со спокойной совестью гулять сколько влезет.

Взлетел на второй этаж, тени-старухи, видимо, уже ждали его, и дверь распахнулась до того, как он успел нажать на звонок. Его провели в комнату, полы и окна которой были заставлены цветами и комнатными растениями. Солнце, пробиваясь сквозь стебли и листья, наполняло комнату причудливым переплетением шевелящихся теней.

Старухи посадили его на стул напротив толстой девочки, которая полностью занимала неуклюжим большим телом небольшой диванчик, и Миша сразу почувствовал себя неуютно. Смотреть на неё было неприятно: большое круглое лицо, губы, словно вылеплены неумелой рукой из пластилина, жиденькие чёрные волосы, собранные в тугой хвост на затылке, пухлые руки с короткими толстыми пальцами, безразмерное платье неопределённых серых расцветок, босые ноги ниже колен выделялись неестественной бледностью.

Одна из старух шепнула ему, чтобы он не боялся, вторая ободряюще покивала головой, после чего обе тени отползли к дверям комнаты, где и замерли, выжидательно смотря то на него, то на неё.

«А я и не боюсь», — подумал Миша.

Затянувшееся молчание заволокло пространство комнаты тяжестью, и когда воздух стал ощутимо увесистым и уже начал давить на плечи, он глубоко вдохнул и сказал:

— Привет.

— Привет! — звонкий голос прожурчал как ручеёк, скачущий по камням, и воздух в комнате вновь стал невесомым.

Никогда раньше не слышавший её голос, Миша удивился и впервые прямо посмотрел ей в глаза. Они были чистые и бездонные, как две Марианские впадины, на дне которых плавают загадочные огоньки, и он увидел, что она смеётся, но не над ним, не над его робостью, а оттого, что вся состоит из света и радуется ему. Её лицо оставалось неподвижным, её пластилиновые губы иногда самопроизвольно слегка шевелились, но он уже не видел всего этого, потому что её глаза смеялись и в них плавали светящиеся искорки.

И Миша улыбнулся в ответ:

— Меня зовут Миша.

— А меня зовут Маша. Я знаю, ты приехал на лето к бабе Клаве и живёшь на первом этаже, прямо под нами.

— Да, я каждый год приезжаю.

— Я знаю, ты любишь играть во дворе и рассказывать друзьям истории, которые прочитал в книжках. А иногда ты их сам сочиняешь, и мне кажется, что твои истории даже интересней.

— Правда? А откуда ты знаешь? Я же тебе никогда не рассказывал!

— А ты расскажи!

— Расскажу, обязательно.

И они говорили без умолку час, другой. О книгах, которые он прочитал, о дворовой собаке Чапе, у которой появились щенки, о цветах в её комнате и о море, которого он никогда не видел. Во дворе уже закончили играть в футбол, и ребятня затеяла игру в выбивалы, которую Миша обожал, но теперь он даже не реагировал на азартные крики, доносившиеся из окна.

Маша удивительно много знала и о море, и о цветах, и о многих вещах на свете. Его это нисколько не поразило, он принял это как данность, как принял её всю, впервые заглянув в её глаза и отозвавшись на свет, льющийся оттуда.

Когда он уходил, одна из старушек шепнула ему в дверях:

— Спасибо, что поговорил с Машенькой! Миша, ты очень добрый мальчик.

Он искренне удивился — за что его благодарят? Ведь он ничего такого не сделал, а общаться с Машей оказалось совсем не в тягость, и вообще, его переполняла радость от зарождавшейся новой дружбы. Он только и сказал на прощанье:

— Я ещё приду.

Вечером бабушка сказала ему, какой он молодец, что поговорил с Машей, на что он пожал плечами:

— Что в этом такого особенного?

— Ну, знаешь, с ней ведь, поди, не очень интересно, она ведь молчит всё время, и во дворе всякое болтают.

На что Миша весело рассмеялся:

— Молчит? Да она ужасная болтунья! — и убежал смотреть вечерний мультик, оставив бабушку в осторожном молчании.

Он стал заходить на второй этаж, чтобы поболтать с Машей, всё чаще, и всё реже появлялся во дворе. Оказалось, что две скорбные тени, жившие с Машей, это не её мать и тётка, а бабушка со своей сестрой. Баба Валя и баба Шура. А настоящая мама бросила Машу почти сразу после её рождения и жила теперь где-то в другом городе. Но Маша на неё не обижалась, сказала, что давно простила её.

Миша бросал все игры со сверстниками, когда Машу изредка выводили на прогулку, и неизменно составлял ей компанию, что вызывало недоумение у всех, кто наблюдал эту картину. Но что им до косых взглядов и пересудов, если во время недолгих встреч они не успевали наговориться обо всём, что их переполняло! Они словно огораживались от внешнего мира в полупрозрачном хрустале собственной вселенной, за пределами которой они почти не замечали мелькание человеческих теней, кружащихся в каком-то странном суетливом хороводе. Они были слишком выделяющимися, словно невесть откуда взявшиеся цветные персонажи на чёрно-белой фотографии, и, конечно же, дворовое сообщество не могло долго оставлять их в покое.

2

Рома почесал непослушные рыжие вихри, потом смачно сплюнул и бухнулся на лавочку рядом с Коляном. Старший брат, мало того, что здоровый как медведь, да ещё развалился так, что места рядом с ним оставалось совсем чуть. С другого конца сидел худощавый Олег, а Андрей примостился на корточках рядом. Вся компания дружно гоготала над каждым словом Коляна, который живописно повествовал о своих похождениях в пионерском лагере, из которого только что вернулся. Брат рассказывал уже по второму кругу, как «отметелил какого-то оборзевшего чувака», и как тот потом ныл «словно баба» и до конца смены прятался от Коляна где только мог.

Пацаны вокруг него одобрительно ржали.

— Здорово ты его, — вставил Рома.

Колян не то, что не ответил, даже не повернулся в его сторону. Словно и не слышал.

Рома толкнул Андрея:

— Мы тут тоже одного отметелили, правда, Андрюха?

Но Андрей даже ухом не повёл, продолжал ухмыляться, как идиот, над очередными шуточками Коляна.

Рома разочарованно отвернулся и наткнулся взглядом на сидящих у соседнего подъезда Машу и Мишу. Они были одни, бабушки настолько привыкли к Мише, что иногда оставляли Машу с ним.

— Гляди, тупая корова и её женишок! — заорал Рома.

Колян и все пацаны, как по команде, обернулись и одобрительно осклабились.

Рома почувствовал, что наконец завладел их вниманием.

— Эй, Мишаня, поцелуй невесту, чего стесняешься? Или не хватает рук, чтобы её обнять?

Вся компания громко захохотала, а Колян одобрительно хлопнул его по спине:

— Ну, ты, братишка, даёшь!

Рома сложил ладони в рупор и заорал:

— Давай! Горько! Горько! Свадьба на свиноферме!

Грянул шквал хохота, Олег чуть не упал, согнувшись пополам. Рома, довольный собой, смеялся громче всех.

Но тут в открытое на первом этаже окно по пояс высунулся дед Семён в выцветшей майке:

— Ах вы, паршивцы! Я сейчас выйду и выбью из вас дурь!

Вся компания сорвалась прочь от подъезда.

Миша сидел потемневший от гнева, до боли сжав кулаки.

— Миш, — позвала его Маша, — ты чего?

— Я им отомщу, этот Ромашишка у меня за всё ответит!

— Да брось, это того не стоит. К тому же их много.

— Я тоже не один, я ребят позову. Там один Санёк чего стоит, знаешь он какой? Он никогда не отступит! Этот Ромашишка ответит за всё, что тут наговорил!

— Дело не в этом, Миш. Тут не с кем биться. Я ведь вижу, что у них внутри. Рома, он ведь просто трус. Ты не представляешь, в каком страхе он постоянно живёт. Всё, что он делает, это от желания скрыть свой страх. Он боится многого: брата, чужого мнения, но более всего — одиночества. Он вырастет, и это приведёт к тяжелым последствиям в его жизни. Оставь, его можно только пожалеть.

— Ты серьёзно?! Пожалеть его!

— Да, Миша! Я вижу его дальнейшую судьбу, поверь, никто не сможет его наказать более сурово, чем он сам.

Миша подумал немного над словами Маши и кивнул головой:

— Ладно, пусть так.

Они поднялись, и он осторожно повёл её под руку домой.

3

Как вскоре выяснилось, даже верные друзья — Санёк из четвёртого подъезда и Игорёк с соседнего двора — не понимали и не принимали эту странную дружбу, что привело в конечном итоге к сильной ссоре, когда однажды Санёк напрямую спросил:

— Слушай, что ты возишься с этой полоумной?

На что Миша сразу же насупился:

— Она не полоумная.

— Ну, как знаешь, а по мне так она полностью вольтанутая.

Игорёк примирительно положил Мише руку на плечо и серьёзно сказал:

— Послушай, мы всё понимаем, она не виновата, что такая, но, блин, над тобой уже весь двор смеётся. Знаешь, что Ромка говорит? Что ты водишься с чокнутой, потому что сам такой же.

Это был болезненный удар: если такое услышишь от поганого Ромашишки или его дружков — это одно, но услышать это от близких друзей — обидно вдвойне.

Миша отбросил руку приятеля с плеча:

— Раз так, то и катитесь к своему Ромашишке!

— Ты объясни только, что в этом интересного, — продолжал напирать Саня, — она ведь даже говорить не умеет, мычит как корова, а ты рядом с ней ходишь. Тебе что, с ней интереснее гулять, чем с нами?

Миша потрясённо смотрел на друзей, с неприятным удивлением осознавая, что окружающие, оказывается, совсем не обязательно видят мир таким же, каким видит он.

— Да как же? Она умеет говорить! Я ведь с ней разговариваю!

— В общем, так, — подытожил Игорь, — выбирай: или ты с нами водишься, или с этой придурошной.

Разговор происходил позади дома, где ребятня часто собиралась для увлекательных игр, прячась от летней жары в тени высоченных тополей, достающих верхушками до самой крыши пятиэтажки. В повисшей тишине, казалось, даже падающий тополиный пух неподвижно завис в воздухе, ожидая ответа.

И тогда Миша произнёс слова, изменившие его дальнейшую жизнь. Дело было даже не в самих словах, а во впервые принятом решении пойти против мнения большинства, потому что так правильно.

— Сами вы придурошные, — тихо сказал он и, развернувшись, быстро зашагал прочь.

Идти к Маше ему не хотелось, после ссоры с друзьями он сердился на неё, хотя в глубине души понимал, что она ни в чём не виновата перед ним.

Расстроенный и сердитый он шёл, сшибая ногами одуванчики, куда глаза глядят и внезапно остановился, поняв, что не знает, куда ему дальше идти, раз уж он никого не хочет видеть. Тогда он вернулся в свой двор с примкнувшими друг к другу пятиэтажками, одна из которых была в два раза длиннее, отчего два дома образовывали гигантскую букву Г, которую, наверное, видно из космоса, если там кому-то есть до этого дело.

Осмотревшись, он понял, что все лавочки у подъездов заняты, кругом мельтешила детвора. У его подъезда вообще образовалось сборище из местных старушек, да ещё и Алина со своей старшей сестрой Женей. Алина, удивительно красивая, с голубыми глазами Мальвины из фильма про Буратино, изводила его насмешками и придирками при каждом удобном случае, а Женя, хоть сама и не говорила ему ничего обидного, но всегда одобрительно посмеивалась над остротами младшей сестры и смотрела на Мишу снисходительно, как на глупое недоразумение, с которым приходилось мириться, поскольку мир вообще полон глупых несуразностей и удивляться этому не имело смысла.

Из подъезда вышел внук бабы Зины, полноватый увалень, он был младше Миши на год, но ростом выше на пол головы. Кажется, его звали Толик, он приехал, как и Миша, на лето к бабушке и безуспешно пытался с кем-нибудь подружиться. Увидев Мишу, он поспешил к нему, улыбаясь и протягивая руку:

— Привет, я Толик.

— Да хоть Лёлик и Болек, — огрызнулся Миша и сухо пожал протянутую руку. Он не был готов общаться ни с кем в данный момент.