Помоги проекту - поделись книгой:
И, стоя на этой горе, слушая гулы мирового ветра, я чувствовал себя счастливым, потому что был со-причастен мировой истории.
Котлы кипучие[58]
Ополченцы под Дебальцево загнали в «котёл» группировку украинских войск и глушат её залпами «Градов» и гаубиц. В Москве маги и колдуны из Высшей школы экономики загнали в котёл народное хозяйство России и глушат его залпами своих диких решений. Высшая школа экономики — это склеп, в котором покоится прах Гайдара, наполняет тлением всю экономическую и хозяйственную жизнь России. Погрузившие страну в чудовищный экономический кризис маги из Министерства экономики и Центрального банка собираются то на Гайдаровском форуме, то в Давосе и, лицемерно вздыхая, предлагают пути для преодоления кризиса. Как если бы могильщики, все в земле, с румяными лицами торопились в родильный дом, принимали роды младенца и тут же бежали с ним на столь любимое ими заповедное кладбище.
Это они после трагического 1991 года создали сырьевую модель российской экономики, уверяя нас в гармонии мирового хозяйства, в неизбежном разделении глобального рынка. Отвели России место в сырьевом чулане, разрушив почти дотла всю тяжёлую обрабатывающую промышленность, созданную советскими людьми в неимоверных трудах и лишениях. Без собственных станков, без микроэлектроники, без гражданских самолётов, швейных фабрик, огуречных и помидорных грядок Россия превратилась в железную трубу большого диаметра, сквозь которую на Запад улетают драгоценные углеводороды. И теперь, в период санкций и дешевеющей нефти, Россия не в состоянии сделать собственный гвоздь или сшить для себя рубаху.
Это они, чёрные маги, создали экономику кризисов, которые уже трижды сотрясали Россию, опустошая кошельки её граждан и набивая портмоне миллиардеров, сделанные из человеческой кожи. Это они утверждают, что бог мировой экономики — это рынок, и сводят на нет усилия государства исправить их экономические уродства. Сегодня экономика России ввиду санкций и многочисленных эмбарго подвергается вопиющему неэкономическому насилию, репрессируется беспощадным Западом. А эти чародеи — грефы, Чубайсы, Кудрины — хотят бороться с насилием рыночными методами, отыскивая эти методы среди истлевших листков гайдаровских рукописей. «Нет мобилизационному проекту!», «Свобода перемещения капиталов!», «Плавающий курс рубля!» — повторяют они свои колдовские заклинания в тот момент, когда Запад объявил мобилизацию всех нерыночных государственных средств, направленных на удушение России.
Есть очевидное средство преодолеть сегодняшний кризис и вырваться из котла, в который загнала Россию гайдарономика. Надо сменить в правительстве финансово-экономический блок. Сменить экономическую модель. Обратиться к альтернативной модели, которая давно сложилась и неоднократно провозглашалась на Государственных советах и экономических совещаниях. У этой модели есть теория, основанная на концепции рывка. Теория мобилизационного проекта, по которому развивались Сингапур, Малайзия, Южная Корея и Китай. Есть теоретики, такие как Глазьев и группа окружающих его высоколобых академиков. Есть блестящие хозяйственники, среди которых губернаторы Артамонов и Савченко. Есть гвардия инженеров и технократов, изнывающих под гнётом гайдаровского монетаризма и в нечеловеческих условиях поддерживающих в стране производство самолётов и кораблей.
Если этого не сделать, падение в чёрную дыру будет продолжаться. И удар о днище будет столь сильным, что содрогнутся и Болотная площадь, и Поклонная гора. Одно наедет на другое, как наезжают во время землетрясения тектонические платформы.
Сегодня Россия похожа на сказочного братца Иванушку, который горестно восклицает: «Котлы кипят кипучие, огни горят горючие, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!»
Потерпи, братец Иванушка! Милая сестрица Алёнушка уже спешит на помощь тебе. Ибо вся русская история — это чудесная волшебная сказка, в которой зло уступает добру. Свет одолевает тьму. И русская беда венчается русской Победой.
Минская бессонница[59]
Сквозь грохот окровавленных городов, сквозь надгробные рыдания, сквозь надрывные атаки и контратаки, наконец, распахнулись ворота в Минск. И в эти ворота устремились высокие переговорщики. Им вслед звучали голоса: «Пусть им сопутствует удача. Пусть к их столам слетятся ангелы мира и милосердия. Пусть сердца их будут наполнены не только рациональными чувствами и тактическими переживаниями, но и благодатью, чувством того, что на них смотрит всё задыхающееся в страхах и слезах человечество».
Они сели за стол переговоров, чтобы прекратить чудовищную бойню в Европе, чтобы очертить контуры будущей Украины, чтобы устранить надвигающуюся на мир кошмарную беду. И вот длинная бессонная ночь. Вёдра выпитого кофе. Падающие от усталости журналисты. И под утро лидеры стран, качаясь от усталости, выходят к микрофонам. Зачитывают уложения о мире: перестанут громыхать тяжёлые орудия. Отдалятся один от другого раскалённые электроды, и между ними не взорвётся вольтова дуга кромешной войны.
Эта вторая минская встреча, кажется, увенчалась успехом.
Но почему наш первый Минск, первая минская встреча окончилась неудачей? Что произошло во время той первой встречи, что она вместо умиротворения кровавой военной бойни вновь превратилась в сражение, в страшные бомбардировки, в чудовищные атаки? Где была ошибка?
Может быть, не все интересы участвующих в конфликте сторон были учтены? Может быть, переговорщики были не столь высокого ранга? Или в этом повинен Порошенко, который вероломно нарушил соглашение и ударил всей силой своей тяжелой артиллерии? Или, быть может, из-за океана, из госдепа последовал тайный сигнал, прервавший перемирие? Как сберечь от провала второе минское соглашение? Кто участвовал в этих переговорах? Чьи интересы явно и неявно схлестнулись в этом кровавом конфликте?
Конечно, прежде всего, Донбасс. Изнуренный, израненный, одержавший недавно победу в Де-бальцево, заключивший в железный котел 7 тысяч украинских военнослужащих. Конечно, Порошенко, Киев, травмированный дебальцевской катастрофой, травмированный неудачной мобилизацией, когда миллион новобранцев вместо того, чтобы идти на призывные пункты, сбежали с Украины и наполнили в основном русские пространства. Порошенко, под ногами которого разверзается темная бездна, куда готово провалиться украинское народное хозяйство.
Конечно, Евросоюз. Евросоюз, который раздирается межрасовыми противоречиями, который трещит по швам из-за экономических неурядиц и внутренних конфликтов. Евросоюз, который страшится этой войны, что, вот-вот, да и перекинется через украинскую границу.
Конечно же, Россия. Россия, на чью территорию то и дело плюхаются снаряды с украинской стороны. Россия, куда бегут толпы изнуренных рыдающих беженцев. Россия, которая посылает замерзающим голодным городам Донбасса грузовики, наполненные медикаментами, продовольствием. Россия, которая не может допустить, чтобы на ее границах сложилось русофобское натовское государство — кошмар для всех россиян.
И, конечно же, заморский госдеп, Обама, который все еще проповедует американское мессианство, американское право управлять историей человечества из единого американского центра. Этот американский однополярный мир постоянно натыкается на конфликты, на противоречия. Его не удается реализовать ни в Афганистане, ни в Сирии, ни, в целом, на Ближнем Востоке, где возникло огненное ненавидящее исламское государство. И не удаётся реализовать на Украине. Государственный переворот, затеянный американцами, полыхнул по всей Украине злом и насилием, и захлебнулся, натолкнувшись на волю России. Крым, восстание Донбасса. Удалось ли все эти явные и неявные противоречия, далеко идущие и не видимые невооружённому взгляду конфликты, привести в соразмерность, создать симфонию, которая умиротворит страсти, установит, наконец, мир?
Ялтинская конференция, чьё 70-летие мы недавно отмечали, является примером такой стратегической удачи. Три политических гения сложили формулу геостратегического равновесия, в окровавленной разгромленной Европе установили такие линии разделения, что они обеспечили мир на долгие десятилетия. Мы не знаем, как складывалось это равновесие. По-видимому, были учтены территории и пространства европейских стран. Были учтены численности народонаселения этих стран, их промышленные потенциалы. Были учтены военные потенциалы стран-союзников, пути сообщения, коммуникации, наличие аэродромов и железнодорожных центров.
И во время тех переговоров усилиями Сталина впервые в истории был создан панславянский союз, когда все славянские народы сошлись под единым куполом. К сожалению, недолговечным и, в конце концов, распавшимся.
Нынешние переговоры явились долгожданными и стратегически необходимыми. Конечно, потому, что они должны установить мир и прекратить кровопролитие. Конечно, потому, что они объясняют Европе и всему миру, какой будет Украина после завершения артиллерийских атак и разгромов. Но еще и потому, что в случае удачи этих переговоров в Европе может сложиться формула европейской безопасности. Страны найдут, наконец, тот постулат, который преодолеет конфликтность современной Европы. А также есть надежда на то, что удастся сложить структуры глобальной безопасности в новом, многополярном, а не однополярном мире. Мире, в котором возникли новые центры влияния, новые силы, новые тенденции и устремления народов.
Сколь прочны новые минские соглашения? Донбассу приходится выбирать между миром и независимостью. Что выберут окровавленные в атаках и контратаках ополченцы? Что выберут те, кто лежит в бесчисленных могилах в луганской и донецкой земле? Что выберет русское сознание, для которого независимость и свобода всегда были выше позорного мира? Ответ на это узнаем в ближайшие недели, прислушиваясь к тишине, которая часто является прологом к артиллерийской канонаде.
Люди жадно следили за Минской встречей. Вчитывались в коммюнике итогового документа: вчитывались в каждую букву, в каждую запятую, в каждую точку. Страшась, чтобы эта точка не оказалась «Точкой У».
«Во стане русских воинов…»[60]
Никита Михалков собирается повезти свой замечательный фильм «Солнечный удар» на Донбасс и показать его измученным, изнуренным, истосковавшимся по высокому искусству жителям новороссийских городов. И этот дар нашего режиссера — не меньший, чем гуманитарный конвой с хлебом и медикаментами. Потому что не хлебом единым жив человек.
Наш легендарный Иосиф Кобзон пел в Луганске перед людьми, которые оглохли от грохота канонад, перед людьми, что устали от свиста пуль. И теперь они слышали другую музыку, которая внушала им мысль, что возможны иная жизнь, иная страна, иные отношения между людьми, исполненные благородства, света и любви.
Наш музыкант Александр Скляр спел ополченцам на Донбассе свою грозную яростную песню. И от этой песни руки ополченцев крепче сжимали цевье автоматов, а глаза становились зорче и устремлялись туда, где на далеких холмах зарождались танковые атаки.
Любимец русской публики актер Михаил Пореченков побывал на Донбассе. Двигался вдоль блокпостов, ел из одного котла с ополченцами, беседовал с ними, и все присматривался, вслушивался, будто собирался в своем будущем фильме играть этих отважных, утомленных бессребреников, стоящих на блокпостах, покинувших свои шахты, машины такси или парикмахерские.
Удивительны работы наших журналистов, фотокорреспондентов от газет и журналов, проводивших в Новороссии целые военные сезоны и наполнявших страницы изданий и выставки удивительными фотографиями. Поразительные портреты людей: бородатые, утомленные лица покрыты пылью, пороховой гарью. А такие пронзительные глаза мы видели только во время Великой Отечественной войны. В этих глазах светили невиданная вера, невиданная печаль, невиданное восхищение, делавшие эти лица ликами. Как будто бы фотографы рисовали своими фотоаппаратами иконы святых.
А что делали и делают наши телекорреспонденты?! В течение всего года они давали в эфиры потрясающие репортажи. Создали новый жанр, новую эстетику. Это были не просто картины изуродованных кварталов, горящих зданий или арматура аэропорта, которая содрогалась от залпов минометов и выстрелов орудий. Они создавали новый ландшафт, достоверность которого подкрепляли своим в нем присутствием. Они становились частью этого ландшафта. Мы видели, как они перебегают, уклоняясь от пуль, а рядом с ними взрываются снаряды. Они подтверждали достоверность своих репортажей своей собственной жизнью, а иногда и собственной смертью.
На Донбассе в Новороссии побывали и продолжают ездить туда наши писатели. Там были Захар Прилепин, Сергей Шаргунов, Владислав Шурыгин. Они двигались по боевым позициям, знакомились с героями, они открывали свои блокноты, рисовали будущие типажи людей, которые наполнят их романы, их повести. Я убежден — скоро появится целая серия произведений русских писателей, где мы еще раз увидим их глазами, услышим из их уст рассказы о боях в аэропорту Донецка, о штурме Саур-Могилы, о потрясающих монументах, которые исхлестаны, изрезаны танковыми ударами и залпами «Ураганов».
На этой войне: жестокой, во многом загадочной, еще не раскрытой до конца, — роль художника многомерна и многозначна. Художник, который появляется «во стане русских воинов», запечатлевает эту войну, он не дает ей слиться с другими бесчисленными конфликтами, наполняющими всю мировую историю, перетекающими ручьями крови из одного столетия в другое. Если бы в «полку Игореве» не было бы летописца и художника, мы бы никогда не получили восхитительную древнерусскую поэму «Слово о полку Игореве». Если бы Василий Верещагин, наш великий баталист, не следовал по путям скобелевских полков, мы бы никогда не узнали о той поразительной, экзотической, жестокой войне в Средней Азии, когда русские полки штурмовали Хиву и Бухару, а потом на Балканах сражались за Шипку, за Плевну.
Если бы не Виктор Некрасов, мы бы никогда не узнали окопной правды, не прочитали книгу «В окопах Сталинграда». А Лев Толстой? Ведь это благодаря ему, его «Севастопольским рассказам», страда Крымской войны стала частью нашей литературной, художественной и моральной летописи.
Вторая задача художников, задача летописцев и писателей — дать смысл этой войне, описать не просто ее героизм, а ее мировоззрение, ее идеологию, ее этику, ее вероисповедание. Вписать эту войну в систему координат мировой этической истории, зафиксировать ее среди категорий добра и зла, веры и неверия, подвига или отчаяния.
И третья роль, третья доля всех сегодняшних художников, которые оказываются на Донбассе и встают плечом к плечу со сражающими ополченцами, — это роль для будущего. Не вечно там будут реветь танковые пушки и гореть дома, не вечно одна часть народа будет ненавидеть другую и истреблять ее в неистовой гражданской войне. Неизбежно наступит мир и братство, любовь между украинским и русским народами будут восстановлены. И глубокий, жестокий ров, прорытый Коломойским и Порошенко с помощью чудовищной лязгающей фрезы, отрезающей один народ от другого, этот ров будет непременно засыпан. Потому что только художники с их чутким знанием тончайших энергий, соединяющих одну душу человека с другой, душу одного народа с другим, только художники могут уловить эти разорванные нити и вновь связать их в непрерывную ткань, соединяющую братские культуры и братские народы.
Ров будет засыпан. И там, где еще недавно разверзалась страшная чёрная ямина, вновь зацветут дивные степные цветы.
Подвиг Олеся Бузины[61]
Я нахожусь под впечатлением страшной вести об убийстве Олеся Бузины. В последнее время, когда Олесь бывал здесь, мне мерещилось что-то страшное, клубящееся вокруг него. Он приезжал из огненного, ненавидящего Россию Киева и проповедовал братское чувство между русскими и украинцами. Он заслонял украинцев от множества резких нападок со стороны изумлённых нас, а на Украине защищал русских от чудовищных, русофобских выпадов. В этом была его миссия.
Бузина был очень интересным человеком по своему мировоззрению. Он был писателем — талантливым, плодовитым, очень успешно издавался. Он был историком — блистательно знал историю русского мира, историю большой России. Олесь не был самостийным, местечковым националистом — он высказывал идею общего русского мира вплоть до Тихого океана. Но в этом русском мире оставлял за Украиной право первородства. Он был за сохранение огромного царства со столицей в Киеве, поскольку именно из Киева — матери городов русских — хлынул Божественный свет на все остальные пространства. Здесь появились первые русские святые, здесь возник Киево-Печерский монастырь. Бузина говорил, что Киев — это светоносный град, откуда распространялись великая общерусская сила и красота.
Приезжая сюда, в Россию, он совершал подвиг, не давая распасться единому славянскому миру. Олесь прекрасно знал, что за это его накажут, потому что проповедовал единство уже после чудовищного крематория в Одессе, после бомбардировок Луганска и Донецка, после арестов в Харькове. Знал, но, все равно, проповедовал. И потому он — мученик. О мучениках, которые проповедовали мир и любовь, в Нагорной проповеди сказано: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное».
Кончина Олеся Бузины — это трагическое, чёрное пятно, которое будет продолжать расползаться и причинять страдания огромному количеству людей.
На Украине прошла череда самоубийств политиков. Среди этих самоубийств, быть может, были и убийства… В Киеве развязан террор по отношению ко всему, что благосклонно к России, благосклонно к братству украинцев и русских. Сейчас там сам воздух пропитан ядом и смертью.
Олесь Бузина был настоящий проповедник, мыслитель, и пуля пронзила именно его мировоззрение, его взгляды, его идеологию. О таких, как он, написал Пастернак:
Но, видимо, моя молитва не достигла Господа, потому что снова в Секторе Газа грохочут взрывы. Снова мчатся с ошалелым воем по улицам Газы кареты «скорой помощи». И снова на операционный стол кладут девочку с оторванными руками. В это же время в Донецке на операционный стол кладут такую же девочку с оторванными руками. И я в отчаянии повторяю слова великого поэта Александра Блока: «Доколе коршуну кружить? Доколе матери тужить?»
Закат «Южмаша»[62]
На ракетный завод «Южмаш», что в Днепропетровске, пришли представители военкомата с облавой. Шестая волна мобилизации коснулась великого завода. «Ловцы человеков» стоят на проходной и выхватывают выходящих рабочих и инженеров, вручая им повестки. Молодых и пожилых, неопытных и с научными степенями, — всех гребут. Суют им в руки автоматы и отправляют в зону АТО. Это напоминает тотальную мобилизацию Германии сорок пятого года. Тогда в обмелевший вермахт брали малолеток и глубоких старцев. Скоро на Украине появятся батальоны, сидящие в инвалидных колясках.
«Южмаш» — великий завод, драгоценное детище советского военно-промышленного комплекса. «Севмаш» в Северодвинске выпускал могучие подводные лодки, заполонившие мировой океан, «Южмаш» в Днепропетровске производил ракеты, и среди них — грандиозная ракета «Сатана», которая спасла мир. Чудовищная, с неограниченной дальностью, с десятком ядерных боезарядов, снабжённая системой ложных целей, делающих её неуязвимой, «Сатана», поставленная на дежурство в шахты, сдержала американский ядерный натиск, установила ядерный паритет, предотвратила третью мировую ядерную войну, которая могла испепелить земной шар. Эта ракета-миротворец, выставленная перед входом на завод, является памятником советской техносферы, сделавшей государство Советов мировой сверхдержавой.
Теперь «Южмашу», этому мессианскому заводу, приходит конец. Разрубленная топором в девяносто первом году великая страна ещё пыталась сохранить своё экономическое и индустриальное единство. «Южмаш» кооперировался с российскими заводами, участвовал в строительстве ракетоносителей и кораблей нового поколения.
Я побывал на «Южмаше» в момент, когда на майдане уже стояли шатры, формировались боевые дружины, накапливались горы автомобильных покрышек. В железных бочках горели дрова, и я грел над огнём свои руки, пропитываясь этим ядовитым дымом близкого несчастья.
На заводе мне показывали цеха, недостроенные ракеты. Я встречался с директором, с инженерами, рабочими. Они уповали на интеграцию с российскими предприятиями. Я спрашивал их о майдане, о ядовитых политических ветрах, которые несутся
над Украиной. Они отвечали уклончиво, не хотели вступать в политические диспуты, уверяя, что политика — не их, инженеров, дело. Что их удел — строить совершенные машины, и киевская политика пройдёт стороной. Не прошла. Вместо новых ракетных заказов они получили Коломойского с его криминальной экономикой и бессовестной русофобией. Заказы не состоялись. Политика пришла на «Южмаш». Дым майдана окутал цеха. Теперь завод теряет своих инженеров и мастеров, пустеет, остаются на стапелях недостроенные ракеты — драгоценные экспонаты для будущих археологов.
Тогда же, накануне государственного переворота, я объехал многие крупные предприятия Украины. Харьков с его «Турбоатомом» поставлял для российских атомных станций могучие турбины, с нетерпением ждал закладки новых атомных станций. КБ Антонова, создавшее в своё время легендарный «Руслан» — гигантский воздушный грузовик, и фантастическую «Мрию», которая переносила на своей спине космический челнок «Буран», КБ Антонова уповало на новую кооперацию с российскими авиационными заводами. Запорожский моторостроительный завод работал на полную мощь для российских вертолётных заводов. И всё это рухнуло, обратилось в прах после катастрофы майдана.
Украинская техносфера — наследница великой советской промышленности, погружается на дно, как Атлантида. И там, во тьме наступивших экономических бед, кончается Украина, кончаются её научные КБ, её фантастические производства, её дерзновенные инженеры и учёные. Опускаясь на дно истории, украинская промышленность станет прибежищем морских червей и угрюмых крабов.
Это погружение во тьму будет мучительным. На предприятиях КБ Антонова мне показывали цех, где самолёты проходят испытания на прочность. Машины, закованные в кандалы, поднятые на дыбу, растянутые цепями, медленно мучаются, стонут, скрипят. Им выворачивают суставы, гнут и ломают крылья, переламывают хребты. Это метафора сегодняшней украинской индустрии и самой Украины.
Прощай, «Южмаш»! Кланяюсь тебе до земли. Оплакиваю тебя. Я закрыл тебе глаза. Иду с непокрытой головой за твоим гробом — за огромным чёрным катафалком, в котором лежит Украина.
Цветок на могилу героя[63]
В Донецке била артиллерия, шумел ночной ливень, ухал утренний церковный колокол, и я ехал на Саур-Могилу представлять мою новую книгу о войне на Донбассе «Убийство городов».
Саур-Могила — одна из трёх священных русских гор. Её брат — Мамаев курган, где шли кромешные битвы под Сталинградом, и теперь высятся грандиозные — из бетона и металла — монументы героев, напоминающие исполинов. Сестра её — Сапун-Гора, где шли кровавые битвы за Севастополь, и сейчас на этой горе, сжимая автоматы и гранаты, стоят великаны, заслонившие город от фашистов.
На Саур-Могиле в сорок третьем шла битва за Донбасс, и те, кто выиграли ту битву и разгромили фашистов, ныне отлиты в металле и бетоне. Монументы глядят суровыми лицами пехотинцев, артиллеристов, танкистов. Застыли пропеллеры «штурмовиков», гусеницы танков и стволы миномётов.
Год назад на этой горе шли страшные бои. Бандеровцы рвались на Саур-Могилу, где засели ополченцы, отбивая атаки. Бандеровцы поливали эту гору сталью, огнём и своей расплавленной ненавистью. Монументы были иссечены осколками, продырявлены снарядами, обожжены взрывами. У бетонных пехотинцев были выбиты глаза, у лётчиков оторваны надбровные дуги, у танкистов продырявлены лбы. Ополченцы сражались до последнего. А когда кончились снаряды, и вал неприятеля шёл на них, они вызвали огонь на себя. И сейчас на вершине горы, где дуют чудовищные ветры, трепещут флаги, и над могилами павших героев краснеют вечно живые цветы.
Я ехал на Саур-Могилу со своими книгами, потому что там, на той вершине, среди ураганных ветров, я задумал эту книгу и дал слово написать о войне восставшего народа, отбивающего чудовищный чёрный вал, хлынувший с Запада на Россию. Саур-Могила — волнорез, о который разбивается этот вал и не доходит до рубежей моей родины.
Герой моей книги здесь, на Саур-Могиле, переживает преображение, понимая смысл этого вселенского восстания — восстания за справедливость, за новый светоносный мир. Восстания, в котором народ Донбасса грудью встал на защиту не только своих порогов, но и русских границ, на защиту Сталинграда, Москвы, Севастополя. Встал на защиту всего человечества, которое сбрасывает с себя обветшавшую кожу старого мира, где царят насилие, зло, жестокая несправедливость и тьма. На Саур-Могиле мой герой ощутил смысл своей собственной жизни, которую он готов положить за эти вселенские святые ценности.
Я приехал к Саур-Могиле. Здесь было всё то же: монументы, иссечённые снарядами, флаги над могилами павших. И множество людей, собравшихся на поминальный митинг. Флаги батальона «Восток», алый, с андреевским крестом флаг Новороссии, флаг Донецкой Республики, красные советские флаги. Звучали советские песни. Строй ополченцев в камуфляже склонял свои головы перед стелами, на которых были выбиты имена героев сорок третьего года. Один за другим выходили люди, пели грозные боевые песни, читали стихи. Единственный оставшийся в живых ополченец рассказывал о тех кромешных боях, где он среди убитых товарищей скрывался в окопе от ищущих его взрывов. Он не ушёл из окопа, потому что в окрестных селениях оставались его жена и дети, и им грозили истязаниями, пытками и насилием зверские батальоны «Айдар» и «Торнадо».
Я дарил свои книги — их было несколько сотен. Расписывался на страницах. Люди брали с благодарностью, уносили в свои гарнизоны, в казармы, в свои обстреливаемые блиндажи, в свои дома, изуродованные бомбардировками.
Я подписывал книги, и за мной следило множество живых напряжённых глаз. Я подписывал мои книги, и за мной следили изрезанные снарядами бетонные пехотинцы, стальные танкисты, каменные лётчики. Быть может, это самый главный момент моей писательской жизни. Герои моей книги обступали меня. Я понял, что я неслучаен в этом мире, что моё творчество, мои мысли, мои переживания — они сливаются с мыслями, историческим творчеством и возвышенными переживаниями окружавших меня людей.
И вновь, как год назад, на вершине Саур-Могилы — гигантский мировой сквозняк. И мне, как и моему герою, казалось, что здесь, через эту гору проходит ось земли, вокруг которой вращаются материки, континенты, двигаются авианосцы, несутся орбитальные группировки. И поднявшееся на священный бой человечество взламывает скорлупу тесного для новой жизни покрова.
Я сорвал крохотный стебель полыни, голубой цветочек растущего у обочины цикория и положил на могилу ополченца. Второй голубой цветок я положил в страницы моей книги, чтобы кто-нибудь после меня раскрыл эту летопись священной донецкой войны, увидел этот выцветший цветок и подумал обо мне с тихой благодарностью.
И снова, вернувшись в Донецк, я слушал рокот артиллерии, шум ночного ливня и гулкие удары церковного колокола.
Среди пуль[64]
Год назад я был на Донбассе. Тогда казалось, народное восстание вот-вот будет подавлено. По всему фронту от Луганска до Донецка гремела тяжёлая артиллерия бандеровцев, сметая с лица земли города и посёлки. Горбились могилы ополченцев, едва засыпанные горячей злой землёй. Полевые командиры, выросшие из народных дружин, вчерашние шахтёры, казачьи атаманы, учителя не умели воевать, не знали тактики современного боя и подставляли грудь под снаряды тяжеловесных танков и установок залпового огня.
Государство, зародыш которого возникал на народном референдуме, подвергалось в тот момент страшному испытанию. Стихия, неразбериха, романтизм, героическая жертвенность, измена, апатия. И неясно, какой была эта война: гражданская? Ибо люди одной веры, одной семьи, вчерашние сослуживцы и однополчане, рассечённые страшной секирой, истребляли друг друга.
Война цивилизаций? Ибо русский мир, с его полифонией языков, верований, с уходящей в небесную лазурь вертикалью молитвенной святости, добра, красоты встретился с жестоким национализмом, окрашенным светом пылающих в ночи свастик и факельных шествий.
Или народно-освободительная война? Когда Донбасс, страшась кандалов и публичных казней, истребления своей внутренней глубинной суверенности, поднялся на освободительную борьбу. Или это война величайших глобальных смыслов? Когда дряхлый мир, основанный на насилии, несправедливости, лжи, взяв на вооружение огненный фашистский факел, отбивал атаки нарождающегося волшебного грядущего мира, связанного с божественной справедливостью. Какая это война? Я гадал над этим, уезжая тогда с Донбасса, замыслив свой роман «Убийство городов».
И вот я снова в Новороссии, снова среди своих героев. Снова на Саур-Могиле, где дарю свой новый роман моим героям и прототипам. Я двигаюсь по Донбассу и наблюдаю перемены, случившиеся за этот огненный год. Главная перемена — создание на месте турбулентной бурной стихии жёстких государственных структур, жесткой матрицы, в которую помешается новое поколение политиков, новое поколение военных, представителей новой донецкой реальности.
Я двигался по блокпостам, по гарнизонам, я видел армию. Армию, которой еще не было год назад. Стихия ополченцев сменилась регулярными войсками, в которых есть корпуса, батальоны, оснащённые современной техникой, есть генералы, полковники. Это армия нового типа — в ней очень силен дух. «Конечно, — говорили мне офицеры, — на той стороне скопились огромные украинские силы, там множество солдат, много бронетехники, но у нас дух, мы сильны духом, и мы непобедимы, мы бесстрашны».
Когда я был в Горловке, начался отвод техники с передовой. Боевые машины пехоты, танки, в которых сидели донецкие танкисты, с неохотой покидали передовую и углублялись в тыл на расстояние трех километров. На линии огня в окопах оставались только бойцы, вооруженные стрелковым оружием и гранатометами на случай удара укров.
Украинская артиллерия продолжала гвоздить по Горловке. Она била не по уходящим танкам, не по гарнизонам, не по штабам. Она била по трансформаторам, по водоводам, по больницам, по электросетям — по той инфраструктуре, что удалось восстановить, что давала возможность жителям оставаться в своих поселениях, в своих домах. Бандеровцы желали подавить дух сопротивления, вселить панику и уныние в народ. «Но нет, — повторяли мне мирные жители, — у нас дух, мы не сломлены, мы чаем нашу победу».
Когда я ехал по донецкой земле, сквозь пышные сады, сквозь их тучную зелень смотрели на меня скелеты домов, разгромленные поселки и городки, где еще недавно бушевала война, куда пикировали самолеты и ударяли установки залпового огня. Безжизненные лунные пейзажи. Но вдруг, среди мертвенных скелетов, я видел дома, в которых вставлены окна, белеют оконные рамы. Значит, эти руины не пустуют. Эти руины медленно, но неуклонно обживаются. А в селениях, одноэтажные дома которых украинская артиллерия превратила в труху, в прах, работают бригады сельчан. Они сплачиваются для того, чтобы строить и восстанавливать не только свои дома, а дома всего села. 10–15 человек сбиваются в артель, собирают из остатков разбитого шифера уцелевшие фрагменты, кроют один дом, второй, третий. И так, восстанавливая один за другим дома, движутся по селу, возрождая его к жизни.
И вот я вижу на перекрестье дорог железнодорожный мост, который в прошлый раз был разрушен, а теперь он отремонтирован, и по нему медленно, осторожно движется состав, груженый углем. А по дорогам идут колонны автобусов, наполненных детьми — солнечными очаровательными мальчиками и девочками, которые, окончив школу, отправляются в пионерские лагеря.
А в университетах я присутствовал при выдаче дипломов. Несмотря на бомбардировки, на тяжелую зиму и на голод, студенты доучились и получают дипломы. Поля золотятся подсолнечниками и белеют пшеницей. Выращен рекордный урожай, и зимой Донбасс не будет голодать — у него будет свой хлеб.
И, конечно, донецкая интеллигенция, с которой я встречался. Преподаватели, учёные, музыканты, певцы, артисты, писатели — они так жадно слушали рассказы о России, так остро и страстно воспринимали любое русское слово! Общее их настроение — это ожидание победы. Это убеждение в том, что Россия их не оставит. Это любовь к России как к своей ненаглядной родине.
Представители власти сегодняшнего Донбасса, министры. Они ничем не напоминают чванливых, вальяжных, пресыщенных чиновников. Они динамичны, энергичны, они пришли во власть прямо с полей сражения. Многие их них были ранены. Ранен и глава Донецкой народной республики Александр Владимирович Захарченко. Пуля пробила ему ногу, и он этой пулей повенчан с Донецкой Республикой. Он не просто избранник, не просто верховный руководитель, он связал с Республикой свою судьбу, свою жизнь.
Новые представители власти строят государство. Они ошибаются, не все у них ладится, власть иногда начинает шататься и, кажется, падает из рук, но они учатся руководить экономикой, юриспруденцией, они наладили снабжение, они управляют армией, МВД. Они занимаются внешней политикой. И за прошедший год государство приобрело реальные классические черты.
Удивительно почтение людей Новороссии к своим героям, к своим мученикам. На окраине Луганска стоит танк, который в дни обороны был подбит бандеровцами: тяжелый бронебойный снаряд прошил его броню, в танке сдетонировал боекомплект, и страшный взрыв уничтожил экипаж. Сейчас этот обугленный, осевший на гусеницах танк превращен в мемориал. Его очистили, обмыли, покрыли сверкающим лаком, к нему несут иконы, цветы, лампады — он превратился в алтарь. И к этому алтарю припадают все, кто отправляется на блокпосты и на передовую.
Неподалеку от этого места — там, где, погибли герои-журналисты, два отважных репортера ВГТРК, стоит поклонный памятный крест, на нём начертаны их имена, лежат живые и искусственные цветы, венки. И редкие автомобили, проезжающие по этому прифронтовому шоссе, замедляют ход и издают поминальные гулкие сигналы.
В церкви, что на окраине Луганска, в церкви, пробитой снарядами, с провалившимся куполом, есть фреска, на которой изображены Вера, Надежда, Любовь. Вера пробита снарядом, а Надежда и Любовь протягивают к ней свои спасительные руки. В этой церкви я встретился с батюшкой, который говорил не о возмездии, не о яростном наступлении, а о любви, о нежности. Он говорил о том, что в ожесточенных сердцах надо сохранить островки любви, благодати, потому что война не вечна. И нам придется опять мириться, придется брататься. И тогда сердоболие будет тем эликсиром, который омоет наши измученные войною сердца.
Народ Донбасса очень сплочён. В нём я не видел ни богатых, ни бедных, ни левых, ни правых, ни монархистов, ни коммунистов. Это сплоченное единое множество. Их сплотила та мечта о независимости и свободе, которую они провозгласили больше года назад, проведя свой массовый референдум. Их сплотила беда, которая на них накинулась. Бомбардировки, горящие дома, похороны, голод, ощущение кошмара и ужаса. Их сплотило мощное сопротивление, когда они покинули свои шахты, вышли на блокпосты, взяли оружие, добывая его в боях, и отбили противника от своих любимых городов. Еще их сплачивает мечта о неизбежной победе. Это светоносная мечта, которая озаряет их утомленные лица, заставляет их вновь и вновь возвращаться на свои рубежи.
И сплотила их любовь к России. Все они, как один, и стар и млад, говорят о России как о своей светоносной судьбе, веря в то, что они — часть нашей замечательной, любимой родины.
Я уезжал с Донбасса, зная, что это не последний мой визит сюда. Я ещё буду приезжать и приезжать вместе с другими русскими художниками, писателями и музыкантами. «Поэт во стане русских воинов» — эта поэтическая фраза, произнесённая два века назад, животворна и теперь. Война за русское дело, война за святую справедливость будет привлекать летописцев, которые под грохот артиллерийской канонады, под песни вселенской свободы станут сочинять свои гимны, стихи и поэмы.
Мы — из Донбасса[65]
Все русские, где бы мы ни жили: и те, кто на Волге, и те, кто у Белого моря или у Тихого океана, — все русские там, в Донбассе. Мы — из Донбасса. Там, в Донбассе, мы построили глубокие шахты, возвели великие заводы, проложили дороги, соорудили мосты. Мы создали Донецк — удивительный город роз, город восхитительных, возвышенных людей. Мы украшали наш Луганск заводами, храмами, институтами. Когда на всё это надвинулась беда, когда всё это захотели у нас отбить, осквернить, изувечить, когда хотели отнять у нас Пушкина, Шолохова, запретить слово «русский», срыть с Саур-Могилы грозные монументы Победы, мы восстали. Мы пошли с берданками и охотничьими ружьями на блокпосты, гибли под пулемётами и «градами» осатанелых укров. Мы снимали с пьедесталов легендарные «тридцатьчетвёрки», смазывали их моторы, заливали горючим и пускали на передовую. Мы сражались в рукопашных. Ходили в контратаки, по-пластунски преодолевали колючую проволоку, пробираясь в тылы врага. Мы устраивали украм «котлы» наподобие дебальцевского, нанося врагам смертельные раны. Мы построили армию, провели границу между собой и киевской хунтой. Мы создали два независимых государства, которым имя — Донбасс. У нас есть свои герои и мученики, есть Гиви и Моторола, есть полковники и генералы, которые заманивают укров в котлы и забивают их там.
Мы — донецкие, мы все — из России. Все города и сёла, все аулы и деревеньки, все хутора — мы все — донецкие. Восстание в Донбассе — громадное событие русской истории, взлёт русского духа после тьмы, в которую нас погрузили после 1991 года. Те, кто станет писать историю государства Российского, напишут главу о Донбассе. Победа в Донбассе — это победа русского духа, русской воли, русского стоицизма, нашей богоизбранности. Как бы ни казнили русских, как бы ни резали их на куски, ни отводили им самое гиблое место на задворках истории, — мы встаём и идём, как весна. Донбасс краснеет флагами бригад и батальонов, знамёнами легендарных советских полков, в Донбассе — триколор и золотой двуглавый орёл. В Донбассе мы воюем не только за Горловку и Макеевку, но и за Краматорск и Славянск. Не только за донецкие степи и солнечные увалы в пшеничных полях, мы воюем за Москву, Сталинград, за волжские рубежи и за Уральский хребет.
Донбасс ненавидят русофобы: то поливают его ядом ненависти, то напалмом и фосфорными бомбами. На Донбасс с надеждой смотрят обугленная Одесса, затоптанный Харьков, обескровленное Запорожье.
Новороссия — это не красное словцо, не сиюминутный лозунг. Новороссия — это великая земля, ожидающая избавления. В 1993 году на баррикадах Белого дома мы сражались за красную империю и проиграли. Мы были убиты, нас хоронили в безвестных гробах, как хоронили теперь мучеников Одессы. Но наша жертва, наше русское имперское восстание стало иконой будущей русской победы. Мы пронесли эту икону сквозь проклятые 90-е, молясь на неё, сражаясь вместе с ней в кавказских горах. Эта икона, озарённая крымским чудом, пришла в Донбасс. Донбасс — это икона, молитвенный символ, наша русская лазурь, откуда в наши души льётся немеркнущий свет — свет великой русской идеи, свет русского мессианства. Ибо Господь сотворил нас как народ-богоносец, народ-змееборец, народ, который берёт на себя мировую тьму и превращает её в свет.
Донбасс — земля, где мировая тьма превращается в свет.
Три года мы сражаемся и выдерживаем натиск тьмы. Мы, Россия, идём своим Бессмертным полком от Владивостока до Донецка, от Мурманска до Луганска. Мы — донецкие, а это значит: мы — русские.
Поделиться книгой: