Желтое, зеленое, голубое[Книга 1]

Художники, приезжавшие на стройку из краевого центра, не считали Георгия талантливым, полагали, что он просто работяга, сидит тут, чтобы потом хвастаться. Восполнить «подвигом на стройке» отсутствие образования.

Георгий поднялся на второй этаж и, спросив номер Гагаровой, постучал в дверь.

— Ко мне нельзя! — тревожно ответила Алиса.

Георгий сел на диван напротив окна. Лошадь его понуро ждала у подъезда.

Дежурные по гостинице, их было несколько, о чем-то громко кричали. Можно было подумать, что они ссорятся. Но в их голосах не было заметно раздражения, скорее, было согласие, они кричали от избытка утренней энергии, как кудахчут по утрам куры, спрыгнувшие с насеста, или поют птицы. Кричало радио, громко и хрипло — казалось, что помятый бумажный репродуктор, круглый, как синяя тарелка, спрыгнет сейчас со столика.

Георгий ждал. Лошадь скучала, белела у подъезда. Алиса открыла двери. Георгий вошел. Она сегодня свежая, тщательно причесанная. Но все же для своих тридцати лет невероятно толста и поэтому кажется гораздо старше. Глаза добрые. Смотрят на Георгия несколько смущенно.

— Вы тепло оделись?

— Да…

— Но у меня есть для вас доха. Правда, день будет теплый, не больше двадцати пяти градусов.

— О боже…

Он подал ей пальто с меховым воротником. Они вышли и сели в сани на сено.

— Поехали. Рассвет смотреть опоздали. Да и не увидели бы. День мглистый. А перед рассветом снега, река, сопки становятся тут совершенно синими, чистый аквамарин.

Да, живописцы дорожат рассветом. Но для нее рассвет уже давно был тем временем, когда расходились компании. Это конец встречи, итог какого-то очередного собрания друзей. Приятная истома, иногда опьянение, куча окурков в пепельницах. Иногда — новые ощущения. Радующие впечатления, которые потом, к вечеру или на другой день, вдруг становились неприятными.

Рассвет тут — это красота природы, не окончание дня, а его начало, здесь совсем не так, как дома.

Алиса начинала как график. За последние годы имели успех ее критические статьи. Но она все-таки любила свое дело. Больше того, она любила всякое дело.

— Вы бывали в Гаграх? — спросила она.

Она умолкла. И он умолк. О красотах юга разговоры его мало трогали. Может быть, потому, что обычно слышать их приходилось от людей, которыми Георгий не интересовался. Эти люди не любят Сибирь и хотят всегда уехать из нее. Поэтому и сам юг казался ему прибежищем подобных личностей, далеких и чуждых краю, где трудился Раменов.

Но после того как он встретил Нину и полюбил ее, это было уже после службы в армии, и его потянуло на юг. Она родилась там и выросла, и ее рассказы приоткрыли ему совсем иные стороны южной жизни.

Сам Георгий — из семьи старого сибирского врача…

Алиса совсем не хотела сравнивать красоты здешней природы с южной и не собиралась упрекать Георгия. Она просто вспомнила то, от чего ожило сердце и согрелся уголок его. И она не раз любовалась рассветом. Не на вершине хребта, правда, а в парке, в Гаграх. Глядя на горы и на море.

Если бы Раменов знал, как она благодарна ему за напоминание о рассвете, об этом сказочном мире, в котором и она побывала в своей жизни. Это осталось чистым воспоминанием, не похожим на жизнь, которую ведут люди ее круга, разговаривающими компаниями.

Она чувствовала, что Георгий всегда жил в чудесном, здоровом мире.

Она помянула о Гаграх, как бы приоткрывая ему что-то свое, и от этого Раменов стал ей еще милей и ближе в этот мглистый, странно таинственный день, похожий на лунную ночь среди огромной реки на льду.

— Мы живем в Москве в спорах. Как хорошо, что вы их не знаете. Это дает вам возможность трудиться независимо и независимо судить о нас, без ревности и пристрастий.

— Да, это верно. Но у меня тут другая опасность.

— Да, да. Я понимаю, — поспешно и сочувственно сказала Гагарова, как бы умоляя его не говорить дальше, не рассказывать, не бередить больных мест, как она сама их сейчас не трогает. И так хорошо в этот день, на природе…

А что это за больные места? Что она могла бы сказать? Многое. Например, что… Она обязана была бы это сказать и еще кое-что скажет, наверно.

«Вы в очень обособленном положении. И я удивляюсь, как перед вами не ставятся задачи, те же, что перед всеми».

«Какие?» — ответит он. Она знала обычно возможные ответы своих собеседников, — вероятно, могла бы играть в шахматы, рассчитывая ходы других.

«Ваше творчество несколько сентиментально и… может показаться аполитичным. Хотя мне нравится».

«Как аполитично? Ведь это стройка нового мира?» — ответит он.

«Да. И ваши современники из нового города поданы совершенно не в той манере, в какой принято сейчас писать». «Лес, цветы, земля и горы — это, право, еще не наше понимание родины. Нужны акценты. Бьющие в глаза! Устремленность! От таланта мы вправе требовать. Талант — это оружие!» Так сказала бы Лосева.

«Пошло — не делать того, что делают все, даже если это плохо или не очень хорошо. Даже если это безвкусно, но принято в Москве. Какой бы вам привести пример? Ведь даже про элегантные манеры или про учтивость говорят: это старомодно! Хотя сами по себе такие манеры милы, но вышли из употребления в обществе. От них отдает чем-то далеким. Они утомительны, нельзя быть учтивым при современном городском транспорте. Энергия теперь расходуется экономней.

Не исключено, что когда-нибудь будет считаться старомодным и поэтому очень неприличным писать хорошо, сочно, ясно? Повторяю, не делать того, что делают все, — это уже провинциализм. Даже если в столице царит безвкусица — это обязывает». Он понял бы, что я хочу сказать? Да, он очень мил. Я думаю, понимает шутки.

«У меня есть картины о начале стройки, — ответит он. — Это тоже важное событие в жизни страны. И они достаточно безвкусны и традиционны, — чем же я хуже москвичей?»

Лед обдут ветром и растрескался на огромные, почти квадратные плиты. Одни белы, — Георгий сказал, что вода проступала в трещины и замерзла, как молоко. Другие плиты как бетонированные…

— Нет, они похожи на серый и черный гранит! — заметила Гагарова, увлекаясь.

— Черный лед — это так называемый становой, речной, чистый, как темное стекло. Сквозь него далеко видно. Я иногда воображаю, что еду по какому-то древнему городу, по площади, вымощенной громадными плитами, — может быть, в Египте есть такие. Где не жалели труда рабов. Как вы думаете? Правда?

— Да, я сама иногда воображаю что-нибудь…

В самом деле берегов не видно, а из мглы появляются все новые и новые плиты, и конь везет по ним сани, и кажется, что они выложены человеком. Над всем этим где-то очень близко, фантастически странным желтым и мохнатым пятном светится солнце с косами, падающими во мглу.

Страшно и потрясающе красиво! Жаль, что так холодно. Если бы такое желтое косматое солнце к нам! Его бы мог писать мой муж! Он жалуется, что нечего писать… Сюда он не приедет, если не будет каких-то особенных событий.

А мороз жесток, и Георгий еще в начале поездки, накинувший на гостью доху, помог надеть ее в рукава и сказал, что надо закутаться в воротник. Алиса подумала, какие у него добрые, ласковые руки.

— А что это падает? Снег? — Теперь ей все хотелось знать.

— Нет. Это изморозь.

— Что такое изморозь?

— Крупа.

Алиса пожала плечами.

— Ведь день солнечный, туч нет. А эта мгла все застит. Вернее, не мгла, а при сильном морозе влага из воздуха вымораживается и падает все время — кажется, что снег идет. От этого и мгла такая ужасная.

— Долго еще ехать? — спросила она через некоторое время.

— Берегов не видно, но дорога подходит постепенно налево к правому берегу, скоро заметны будут сопки. Река тут шириной в двенадцать километров, мы на изгибе реки. Вон видна скала, бык по-здешнему. Если начнете сильно мерзнуть, скажите мне.

— Нет, пока не холодно.

Георгий вспомнил, как он впервые шел сюда на пароходе вместе с женой в тревожный, тяжелый год. Ехали сейчас на санях над самым фарватером. Вот эта скала, из-за которой открылся вид на новый город. Тут они плыли с Ниной и, сидя в креслах, ждали и целовались в кают-компании.

— Природа здесь учит нас, — через некоторое время заговорил Георгий. — Может сложиться свое направление. С несколько литературным характером. Не Гоген, а, скорее, Джек Лондон, Арсеньев или Джозеф Конрад. Художники много пишут природу и людей природы, то есть то, что их больше всего поражает, как приезжих.

— А вас?

— И меня. Я ведь тоже достаточно отвык на «западе». Следующий шаг — мотивы освоения этой земли, труд, созидание… И вот я думаю, какие будут следующие наши шаги. Нашего общества.

Алиса посмотрела пристально и с удивлением.

— Между прочим, как вы думаете, Алиса Львовна, если попробовать написать какое-то чувство само по себе…

— То есть?

— Например, радость.

Алиса еще сильнее насторожилась.

— Вот это и будет абстракция, — поспешно сказала она. — Можно написать березу. Будет не береза, а чувство…

Из мглы проступил и стал надвигаться бок лесистой горы, весь в черных скалах.

— Так вы полагаете, что мои первостроители старомодны?

Он вспомнил Перёмина, его толстые щеки. На картине у него настороженность в глазах, словно он боится, что сейчас его заставят отвечать на тысячи вопросов. И большой живот, подхваченный ремнем. И «вострый» носик. Даже самому Перёмину нравится. Но Алиса ведь не знала его прежде… А Георгий знал и смеялся в душе, как верно удалось схватить происшедшую с человеком перемену. Главное у него это сочетание выражений испуга и властности.

— Я не уверена в том, что старомодны, — сказала Гагарова, с неохотой отвлекаясь от картин природы. — Видите, вы по-своему очень верно почувствовали то тяжелое, инертное, что есть в людях, несмотря на весь героизм современности. Может быть, причины не в старомодности, а просто вы как-то дали почувствовать реальность труда этих людей, подлинную цену подвига, их усталость, которую они переносят с большим воодушевлением. И не только тяжесть — однообразие. В этом, может быть, ваше отступление от общепринятого. — Она сказала и вдруг прищурилась одним глазом.

— Но не волнуйтесь! Может быть, эту картину за личное сходство с подлинными героями у вас купят здесь или в краевом центре за большие деньги. И картина будет висеть… — Она что-то не договорила.

— Да? — спросил Георгий.

Она, казалось, ждала вопроса и не ответила.

— Не только ощущение несовременности труда. В ваших строителях чувствуются какие-то старые отношения. Конечно, это реалистическая картина. В то же время много в них и нового, но они еще не совсем новы. Все зависит, видимо, от производственных отношений, от развития человеческого общества, и тут-то необходим тот страстный энтузиазм, изображения которого от нас требуют.

— Я вам честно скажу, Алиса Львовна, что я вижу ежедневно людей, которые работают очень хорошо. Этих новых людей гораздо больше, чем мы думаем. Своей картиной я не хотел сказать, что у нас нет новых отношений. Нет, напротив, хотел объяснить, как нужно все новое, но как еще трудно… И трудности закаляют.

— Не надо преувеличивать! — холодно сказала она.

Несколько человек стояли у самой дороги около проруби, которая пробита в очень толстом льду. Прорубь идет вкось, покато, похожа на маленький туннель, в глубине которого плещется желтая вода. Крылья невода, который рыбаки вытягивали из проруби, обледеневая, ложатся на снег двумя огромными черными кучами. Замерзая, сетчатка становилась жесткой, как железная.

— Чудесно общество человеческое устроено! — сказал Георгий. — Вот вы говорили про открытие новых красок. В самом деле, где-то должны вырабатывать их. Но бывают краски на небе… на реке… которых еще не может найти художник…

Он подумал, что все это надо привезти в Москву со временем — и этот туннель во льду с желтой водой, и черно-железные крылья неводов. Захотелось работать, он схватил альбом, но мороз зверский, пальцы коченеют, придется запоминать.

— Барабашка! — сказал Раменов маленькому чернолицему рыбаку, сидевшему на корточках и державшему руки в воде, в то время как его товарищи работали.

Вода в проруби дышала, она то вздымалась, то опускалась, река подо льдом вздыхала, как море. И она шла в море, эта река, сама как море.

— Ты что делаешь, Барабашка?

— Маленько руки замерзли, надо погреть, — отвечал Барабашка. На нем короткий ватник, затянутый ремнем.

— Кто же в холодной воде руки греет?

— Ты чё, Гошка, глупости говоришь? Разве вода бывает холодной! Ты был бы рыбак — понимал. У тебя пальцы замерзли, ты рисовать не можешь, иди сюда погрей…

Раменов радостно посмотрел на Алису, как бы приглашая ее полюбоваться и послушать.

— Как спектакль, — ответила она.

И вдруг в широкой пасти проруби появилась мотня — мешок с рыбой. В нем масса, живая, серебристая, с желтой водой в пузырях.

Подошел низкий круглолицый человек в полушубке. Георгий познакомил с ним Алису. Это был председатель колхоза. Раменов называл его Максимом.

— Видишь, сколько пузырей на воде, душно рыбе, она стала задыхаться и погибла бы, но мы ее вовремя взяли, — сказал председатель.

Рыбаки стали быстро вычерпывать рыбу сачками, сетками на ободах и большими черпаками.

— Тянуть такую массу рыбы из проруби невозможно, никакая дель, то есть сетчатка, не выдержит, — пояснил Георгий.

— Это хорошая рыба? — недоверчиво спросила Алиса.

— Отличная, — ответил Георгий.

— Сегодня попробуете у нас, — ответил председатель и впервые поглядел Алисе в лицо.

— Это очень хорошая рыба, вкусная, питательная, — пояснил Георгий.

— А куда идет эта рыба? — спросила Алиса.

Георгий как-то никогда не думал, куда все идет.

— Организациям поставляется, — сказал председатель, не глядя на Гагарову.

Максим стал тянуть верхнюю подбору невода. У него маленькая рука с короткими пальцами, припухшая, багровая. Георгий полагал, что такие руки хотя и некрасивы, но не поддаются морозу.

Раменов тоже схватился за невод и тоже откидывался, чуть не падая на снег, как все рыбаки. Часть рыбы из мотни отчерпали, и теперь можно было вытягивать. Алиса в кучерских рукавицах взялась за подбору. Она, кажется, сильна, потянула здорово, рыбаки это заметили, но никто не улыбнулся и не подал вида.

Мгла рассеялась. Стала видна гора, похожая на огромный сугроб, подножье ее заострено маленькими деревянными домиками, похожими на ульи. Вокруг огороды. Из труб клубится дым.

Около проруби навалили огромную груду рыбы, которая обмерзала и становилась похожей на куски льда.

Барабашка хотел идти за лошадью, но Георгий сказал, что надо нагрузить подводу, все равно лошадь стоит без дела.

— Это ведь горисполкомовская, — с опаской заметил Барабашка.