Помоги проекту - поделись книгой:
— Нина Александровна, будьте хозяйкой стола, — Петров с легким поклоном предложил Раменовой место.
На разостланной скатерти банка с большими красными лилиями — таежными саранками. Все нарезано и разложено аккуратно.
Петров налил женщинам красного вина.
— А нам?
— А нам водочку…
Петров взял бутылку водки и наставил на Георгия, как пистолет…
— Я не пью! — воскликнул Раменов.
— Может быть, портвейн?
— Я вообще ничего не пью…
— Какой же ты мужчина? — спросил Модулин.
— Я и так всегда пьян, разве вы не заметили?
— Это верно, между прочим, — подтвердила Нина. Модулин охотно улыбнулся ей в ответ. — Он пьянеет от работы, от воздуха, от купания, — добавила Раменова.
— А еще от чего? — подмигнул Модулин.
Нина подняла робкие глаза на Петрова.
— Зачем же было ехать с нами? — с укоризной молвил секретарь горкома. — А еще художник, путешественник! Мы все пьем! — вскинул он с деланным удальством свободную руку.
— Наливайте.
— Портвейн?
— Водки.
— Вот так не пьет. Ха-ха! — раздался взрыв смеха, когда после первого официального тоста Георгий отставил пустой стакан.
Петрову все больше нравился Раменов.
Нина Александровна подтверждает, что муж не пьет. Залог большого будущего, возможно. С женой они — ровесники. «Равные дети хорошо играют», — вспомнилась пословица, слышанная когда-то за границей.
Петров выпил вина, стало легче. Подумал, какая хорошая растет молодежь. Не знают ужасов войны! Довольствуются малым, без колебаний, воспитаны в труде. Люди цельные, твердые, убежденные. Чище и гуманней старшего поколения. И в эти годы не переменились…
Петров разговорился с Ниной о цветах. Рассказал, что в Забайкалье растут эдельвейсы, помянули про пионы, лилии, тюльпаны в здешней тайге.
— В них что-то есть от красок Японии.
— Говорят, что в Японии культ цветов… Я читала, что там существует праздник, посвященный цветению розовой вишни.
Он помнил, какие цветочные клумбы, грядки перед домиками в Шотландии, в Швеции… Да зачем далеко ходить, — у нас на Кубани! Как увиты цветами террасы!
— Нельзя ли у нас в городе построить со временем оранжерею и привезти семена цветов с Запада?
— Оранжерея уже построена… Осенью будут хризантемы. На Октябрьские праздники поставим в президиум. Мы из Владивостока выписали редчайшие сорта, каких нет и на Западе, — с тихой гордостью ответил Петров. На душе у него стало еще теплей.
Хотелось бы сказать: «Я пришлю вам с Георгием прекрасных цветов…»
«Представят ли, поймут ли потомки наше напряжение, — думает Петров. — Строится три новых завода. На построенных осваивается техника и выпуск новой продукции. Пустые, стертые слова. Завтра прибудет две тысячи молодых ребят и сразу пойдут учиться к станкам. Строится жилье, лесопильные и цементные заводы, рубится лес, в тайге расчищаются пашни для посевов картофеля и овощей. Организованы для этого два пригородных хозяйства. Придут баржи с тракторами. Открыты техникум, больница. Достраивается родильный дом… Сегодня мы на отдыхе. Мы на отдыхе, а Раменов на работе. Может быть, не очень хорошо, если он познает актив? На отдыхе…»
Далеко-далеко над тайгой белели снежные зубцы…
Черноволосый толстяк Тишков, поджав под себя ноги, стал играть с Петровым в шахматы.
Георгий присел у ног Нины. Он всегда чувствует себя в жизни так, как будто сидит у ее колен, а смотрит вдаль. С другой стороны устроился Владимир Федорович и сделал вид, что хочет положить голову на ее плечо. Но не посмел и, подняв брови, взглянул испытующе. Нина улыбнулась, как будто ответила, что понимает шутку.
— По пути к этим вершинам, — рассказывал Георгий, — растут леса черемухи и сирени. Целые километры я шел как в белом пушистом облаке. Когда-нибудь там будут дома отдыха. «Черемуховый мир» и «Сиреневый мир»… И туристские базы… Спортивные лагеря комсомольцев, заиграют горны. По тропам, в вершины гольцов пойдут пионеры в зеленых костюмах.
— Если товарищ Тишков в борьбе за красное знамя строителей и за перевыполнение плана не вырубит там весь сиреневый мир! — заметил Модулин.
— Неужели вы и туда добрались? — воскликнула Ольга Вохминцева.
Почти все жители нового города — приезжие с запада. Они не знают края и привыкают к нему, это для них новая страна. До сих пор далекие зубцы гор казались им лишь декорацией. Нашелся человек, который, оказывается, забирался туда и теперь рассказывает об этом, и это были не декорации, а что-то подобное Кавказу. Все слушали с удовольствием.
— Меня вел Никифор, председатель колхоза. По склонам хребтов текут каменные реки, а между ними голые поляны в глубоком мягком белом мху. Это ягель, который очень любят олени. Эвенки гоняют оленей на ягельники и выкармливают их там. Зимой олени сами разгребают снег и достают пропитание. Там можно развести десятки тысяч оленей, прокормить наши города. Меня угощали оленятиной жареной, вяленой, оленьей печенкой… Когда мы пришли, то увидели берестяный чум, летнее жилище, в нем живет дочь Никифора. Черноглазая, высокая, похожая на испанку. Всегда с ружьем.
— Ах вот он что там исследовал! — заметил Сапогов.
— Отец говорит, что она не боится ходить ночью по тайге, на что не всякий мужчина осмеливается… Утром солнце выкатилось по камням и застряло на рогах оленя.
— Вы это нарисовали? — сказала Ольга. — Я видела!
— А поодаль стоял другой дикий самец, как каменный. Дочь Никифора сказала мне, что от пришлых из тайги диких оленей родятся самые сильные оленята.
— Так бывает не только в тайге! — заметил Модулин.
— Вам надо выставку о каждой поездке делать, — сказал Вохминцев.
— На обратном пути попали в горелый лес. Травы нет еще до сих пор, хотя горела два года тому назад. Черная хвоя, чистое небо, бледное, и черные, совершенно черные и голые огромные деревья, колоннада, которой нет конца, все страшно и торжественно, как в грандиозном разрушенном древнем храме где-нибудь в Египте. И вдруг — река, а за ней зеленый мир, листва, свежая, голубая хвоя елей, лиственницы, птицы поют, сказочный мир весь в цветах. Болота и кочки в длинной светлой траве, как головы белокурых красавиц…
«Бездельники эти художники и писатели! Белокурых красавиц увидел!» — вырывая черного коня с доски, подумал Тишков и сказал:
— А вы знаете, что там зона вечной мерзлоты под вашими белокурыми красавицами?
— Да, я был на новой станции «Почин», которую вы, Иван Иванович, строили, там под зданиями оттаяла вечная мерзлота, и все они валятся набок, как пьяные, — ответил Раменов.
Раздался оглушительный взрыв хохота.
Тишков выдержал характер. Он слушал и молчал.
— А когда я возвратился, наш город показался мне прекраснее всего, что я видел за эту весну. Рельсы проложены прямо по улицам, разгрузка платформ, грохот бревен по ночам… Я люблю красные бревна лиственниц. Город — самое совершенное… произведение самой природы, часть тайги…
— Вы действительно любите наш город? — спросила Ольга ревниво.
— Он же художник! — сказал Тишков. Он снова сорвал фигуру с шахматной доски.
Петров казался рассеянным, Иван Иванович, не упустив случая, разгромил в шахматы первого секретаря горкома.
Потом, заискивающе улыбнувшись, сказал:
— Владимир Ильич тоже, случалось, в шахматы проигрывал!
Петров позвал Сапогова побродить в чаще трав, там должны быть озерца с рыбой, остров покрывало водой.
Тишков грубо свалил фигуры, сложил и застегнул доску, орлиным взором осмотрелся вокруг.
Георгий и Вохминцев стали прыгать с места в длину. На широком песке удобно.
Вохминцев желт от загара. Ноги упругие, как стальная пружина.
Раменов встал на руки, похлопал ногами в воздухе, перевернулся через спину и опять, ногами вверх, подошел на руках к жене, спросил:
— Почему ты не купаешься?
Нина нагнулась, накрест сложенными руками захватила полы желтенького платья. У нее гибкая нежная шея и чуть желтоватое тело, напоминающее цвет персика.
Георгий прокатился колесом и, рухнув в песок, стал валяться.
— Пошли! — Нина взяла его за руку. Она мягко вошла в воду и, опустившись, уверенно поплыла. Она могла так плыть бесконечно, и Георгий, нырявший вокруг, устал бы неизбежно.
Когда она вместе с Ольгой ушла на катер переодеваться, из чащи трав вышли «бродяги».
— Где ты был, идиот? — сказал Тишков своему управляющему. — Здесь раздевались красивые женщины.
На обратном пути Ольга сидела, обнимая Нину. Мужчины пели.
Ольга была пьяна и от воздуха, и от вина, и от необычайных рассказов Раменова. В них открывался мир, в котором она до сих пор только трудилась, не имея досуга оглядеться. Может быть, когда-нибудь ее дети пойдут в те далекие горы?
Подошел Степан, она взяла его руку и не отпускала до самого города.
С этим ощущением любви, счастья и опьянения она сошла на пристани. Вечереет, лучшее время.
Она, казалось, смотрела на свой новый город поэтическим взором Раменова. Она — инженер. Начала здесь простым землекопом. И училась. Заканчивала заочно. Никогда не думала, что так красивы эти ряды двухэтажных домов из бревен красноватой лиственницы и эти остатки болот со вздымавшимися из них чудовищными корневищами. Чувствовала, но никогда не думала.
Вот и большие каменные дома. А в окнах уж зажигались огни.
С охапкой цветов Ольга вошла в квартиру на четвертом этаже, застекленная дверь открыта на балкон с железными грубыми прутьями, город шумел внизу и жил, тысячи людей возвращались из тайги и с реки, в окнах горели огни в разноцветных абажурах, слышалось радио, музыка.
— Тебя тронули рассказы Георгия? — спросил ее муж.
— Да, а тебя?
Ольга горячо обняла Степана и здесь же на балконе стала целовать его крепкие губы.
ГЛАВА III
Петров прислал в заводоуправление заявку на пропуск. Секретарь парторганизации завода, парторг ЦК — высокий молодой инженер. У него бледное лицо.
Попросил Георгия пройти по заводу, посмотреть цеха, красные уголки и дать совет, как все «оформить».
«Намерение хорошее, — подумал Георгий, входя под торжественно гудящие стеклянные своды. — Ну что я тут смогу сделать? Надо подумать…» Парторг сказал, что можно смотреть все и рисовать все… кроме… «Вы знаете сами…»
Женщины, обе молодые и плечистые, ворочают обломок стального вала. Дальше ворота в соседний цех. Печи. Дальше идет отливка винтов.
«Как и чем я помогу тут?» — нервно думал Георгий.
Грохот металла, тарахтение пневматических молотков. Что-то огромное, некрасиво красное, в грязи и сурике, громоздится под крышу — сразу не поймешь, что борт крейсера. Треск, как будто огромные мотыльки опаляют крылья. Вспыхивает голубое пламя электросварки. Стыдно за себя! Тут действительно современный мир. Пока это так, а через двадцать лет будут строиться танкеры, пассажирские суда. Но как подступиться с кистью к этому величественному современному миру?
По качающимся трапам рабочие сходят куда-то вниз, там, как огромные серые сигары, среди дыма и пыли улеглись в гнездах пола узкие корабли. Собираются и свариваются их корпуса.
— Здравствуйте, Георгий Николаевич! — среди грохота, как из преисподней, появляется молодой человек в очках, с темной шевелюрой. Ему лет двадцать восемь, но выражение лица какое-то детское, губы пухлые.
— А-а! — обрадованно вскрикнул художник, но тут раздался резкий и настойчивый звон, пошел кран, под ним на цепях неслись листы металла. Звон упрямый, словно кто-то там наверху старался обратить на себя внимание. Георгий оказался отделенным от Шестакова. Способный журналист, много ездит по тайге. У Шестакова красивая жена, родом с юга. Что-то он пишет большое — может быть, роман, но никому не говорит. Печатаются его очерки и фельетоны. Живой собеседник. Везде бывал, все знает, все читал. Над всем посмеивается. Иногда молчит серьезно, как сыч.
Георгий пытался писать его, лицо получалось мелкое и злое, хотя черты довольно крупные. Почему не писалось — неизвестно. Есть такие физиономии! Прямо какая-то мистика, как заколдованное место, так и воротит кисть в другую сторону.
Кран прошел обратно, промчались облегченные лязгающие цепи, плыл звон. Шестаков отыскался в полутьме.
— Чудо-завод! — сказал он. — Знаете, я тут впервые.
— И я впервые!
— Корабли пойдут на север по реке, в Ледовитый океан, потом в Мурманск и Владивосток. Вот размах… Инженеры очень интересные люди, их семьи, рабочие — все это золотая россыпь для нашего брата. Скоро прибудут моряки. А мне впору писать исторический роман, потому что все засекречено, обидно даже, потом могут спросить — почему не подымаешь современность… Для газеты напишу очерк о людях и обозначу, что с предприятия, где начальником огородной комиссии товарищ Козлов.
Опять раздался звон, и журналиста с художником окончательно разъединили.
— На днях еду в Москву, — успел только услышать Раменов.
На кране, в рубке открывается дверь. Из-под крыши дока по лестнице быстро и проворно слезает крановщица и смотрит на Георгия изумленным взором. Туго повязанная косынка на гладких русых волосах подчеркивает форму носа, лба, скул. Все вылеплено с чувством. Угадывается сильное тело. Видна красивая рука с длинными пальцами.
— Пойдемте ко мне. Сверху все так интересно. Вы нарисуете наше производство. Оттуда оно гораздо красочней.
— А вы знаете меня?
— Как же! Вы — художник. Очень хорошо рисуете. Все радовались, когда вы поместили карикатуру на завскладом горторга. Вас все знают. Ну, пойдемте ко мне.
По трапам подымались рабочие в брезентовых робах, в шлемах для электросварки. Человек маленького роста, в кепке на ходу пожал руку Георгию. Сбитнев — главный строитель корабля и главный конструктор завода. Шестакова нельзя написать по необъяснимо странной причине, а за этого и браться нечего. Лицо бесцветное, мерклое — кажется, он всю кровь свою отдал красному строящемуся крейсеру.
Сбитнев живет в скромной квартире. Жена возится с тремя детьми, сам он сутками на заводе, всегда уставший. В доме никаких бумаг не держит. Голые стены, голые столы — кажется, что картины, цветы и часть мебели тоже хранятся где-то в сейфах.
Поделиться книгой: