Настоящий американец 2

Рентгеновский аппарат в Реджо ди Калабрии, как сообщил мне портье, был в единственном экземпляре и находился в городской больнице. Туда я и заявился. Без знания итальянского языка мне пришлось нелегко объясниться в местной регистратуре, но я все же сумел пробиться на прием к врачу, который, о чудо, немного знал английский.

Рентген никаких патологий в моем скелете не выявил, и врач выписал мне только обезболивающее и какую-то ускоряющую заживление мазь. Еще велел пару дней не напрягаться и соблюдать постельный режим.

— Сеньор, Ринади…, - дальше было по-итальянски, и я не понял. В кабинет врача заглянула медсестра из регистратуры.

— Прошу меня извинить, сеньор Уилсон, но пришли русские, а они по-итальянски не говорят, вот приходится мне на английском с ними общаться, хотя их английский тоже неважный, — закатил доктор глаза к небу.

— Русские? — удивился я.

— Ага, моряки с сухогруза. Неделю назад их мичман был доставлен в нашу больницу, воспаление аппендикса. На обратном пути из Неаполя они должны были его уже прооперированного забрать. Так что мне нужно идти, помогать нашему хирургу.

— Да конечно. Еще раз спасибо за помощь, сеньор Галли, — раскланялся я с врачом, после чего, немного отстав, пошел следом за ним на первый этаж, якобы в кассу для оплаты медицинских услуг, но на самом деле мне было интересно посмотреть на русских, то есть советских моряком.

Их было двое, судя по трем полосам, одна из которых узкая и ромбу на погонах старший помощник капитана и обычный матрос в синей матросской робе и пилотке.

— Вы не можете забрать пациента Игнатова прямо сейчас, — перевел слова хирурга доктор Галли коверкая русскую фамилию. — Ему только сегодня сняли швы и началось воспаление, так что не ранее, чем завтра я его не выпишу.

— Товарищи, мы не можем задерживаться, к тому же на корабле есть врач и он окажет нашему человеку необходимую медицинскую помощь, — не соглашался с решением хирурга старпом.

Препирательства продолжались минут десять, но победа осталась за медучреждением, так что морякам пришлось уходить не солоно хлебавши, но они обещали вернуться за мичманом уже утром.

Позабыв об аптеке, я рванул на машине в порт, чтобы убедиться в наличии советского корабля. Все дело в том, что я понял как передать Советам свое следующее послание. До этого я думал о том, что вновь придется штурмовать советское посольство, но уже в Риме, а тут такой подарок судьбы. Было глупо им не воспользоваться.

Грузовой теплоход стоял на рейде, а не на пирсе, но я смог разглядеть его название:

— «Нежин». А это не на нем снимали «Пиратов XX века»? — просигналила мне моя память.

Нахлынувшие воспоминания из прошлого и русский сухогруз в зоне видимости сыграли со мной злую шутку — пробудили ностальгию по Родине. Захотелось все бросить и вернуться, обнять березку и разрыдаться на ее белом стволе.

— Брр, — стряхнул я морок. Что-то тебя, Федя, уже второй день на эмоции клинит. Это, наверно, от долгого воздержания. Значит пора решить эту мелкую, но мешающую достижению основной цели проблему.

Причину я, конечно, нашел так себе, но она меня вполне устроила. И в город я уже возвращался в предвкушении праздника для тела. Аптеку удалось обнаружить по общеизвестной вывеске, а вот чтобы найти магазин товаров для художников мне пришлось возвращаться в отель и выпытывать информацию у портье. В этом приморском городишке народ в большинстве своем по-английски не говорил. Слишком недолго, на мою беду, продолжалась оккупация.

— Мистер Уилсон, — ко мне с раскрытой ладонью шагнул Ник Спатари. — Вы тоже рисуете? — его взгляд мазнул по кистям, которые я в этот момент выбирал.

— Ага, вот решил пейзажи пописать. Красивые у вас тут места, — сообщил я местной знаменитости, немного раздраженный тем, что меня отвлекли. Нет, никакого негатива к этому молодому парню я сегодня не испытывал, даже в душе смеялся над собой из-за своих вчерашних кровожадных планов в отношении него. Но у меня появилось важное дело, даже два и я хотел их по-быстрому провернуть, да свалить отсюда. В общем, не до светской трепотни мне сейчас.

— Значит вы тоже художник! — его восторженный тон зародил во мне нехорошие предчувствия. — Вы обязательно должны взглянуть на мои работы! — вот оно. — Я не приму отказа! — надавил он, видимо, уловив желание увильнуть в моих ошарашенных предложением глазах.

— О, как я вам завидую! — воскликнула, греющая уши, продавщица предбальзаковского возраста. — Сеньор Спатари необычайно талантлив! — она утопила Ника в мечтательно-влюбленном взгляде.

Ник смущенно рассвел, но поспешил убраться из зоны поражения и меня за собой утащил, бесцеремонно схватив за рукав моей куртки.

— Да подожди ты, — вырваться мне удалось только на улице. — Дай хоть куплю зачем пришел!

— Извини, она меня пугает, — еще больше смутившись, признался он. — Я тебя здесь подожду.

— Ага, жди, — вздохнул я, поняв, что отбрехаться от похода в ателье художника не выйдет.

Взяв гуашь, бумагу, металлическое перо и на всякий случай кисти, я сложил все это в фирменный пакет, подальше от чужих глаз, нацепил на лицо улыбку и вышел к решившему похвастаться своими работами Спатари.

Мастерская находилась в доме на соседней улице, на последнем этаже пятиэтажного дома. Большое и светлое помещение, наполовину заставленное работами. Здесь были как скульптуры, так и картины. Первые занимали почти все горизонтальные поверхности, вторые висели на стенах и часть из них стояла на полу.

— Отличные работы, — прошелся я вдоль стен. — С кого писал? — остановился я возле картины с обнаженным женским силуэтом на фоне лунной дорожки на морской глади.

— Да есть тут одна красотка, — плотоядно отозвался Ник. — Лучиана, — ее имя он мечтательно протянул.

— Тело у нее шикарное, — я поцокал языком.

— Ага, позировать она мне наотрез оказалась, пришлось рисовать по памяти, — припомнив нанесенную красоткой обиду, вздохнул художник. — Так, говоришь, картина тебе нравится? — встряхнулся он.

— Нравится, — не ожидая подвоха, признался я.

— Хорошо, я согласен. Сто долларов, и она твоя.

— Эээ, — опешил я от такого коварства. Что-то я не припомню художника по фамилии Спатари, чьи картины в мое время продавали на аукционах за миллионы, а это значит, что он так и остался местечковой знаменитостью. Так и зачем мне работа безызвестного в мировом масштабе художника?

— Девяносто, — не так расценил мою заминку Ник.

— По рукам, — отказываться было как-то невежливо, а я еще хотел узнать от него о Лучиане.

— Сегодня наши вечеринку устраивают, — сообщил мне Спатари.

— Ваши — люди искусства в смысле? — уточнил я.

— Ага, соберутся художники, скульпторы, поэты, музыканты и их музы, — на последнем слове Спатари даже причмокнул. Хотел Вайлетт пригласить, но она, ночью улетела. Представляешь, за ней семья целый самолет прислала. Северяне богачи, — с завистью произнес он, — не то что мы, голодранцы, — а теперь в его голосе я отчетливо услышал сословную злость. Так тебя ждать? — вернулся он к вопросу вечеринки для бомонда.

— А Лучиана на ней будет? — ответил я вопросом на вопрос. Мне так-то и вчерашней вечеринки за глаза хватило, но вопрос с гормонами надо было срочно решать. А где еще можно подцепить относительно приличную красотку, как не в обществе людей искусства? Ведь именно на эту богемную прослойку так падки женские сердца.

Ник одобряюще загоготал.

— Приложу все усилия, — заверил он меня.

Поменяв нужные доллары на ненужную картину, я покинул ателье, обещав к полночи подъехать в соседнее здание, где снимал квартиру коллега Спатари и где, собственно, будет проходить вечеринка.

Но до нее мне нужно было сделать еще одно дело, вернее, два — составить послание КГБ и подкинуть его мичману, который, как я узнал, до утра будет находиться в больничной палате.

В больницу я решил нагрянуть, не как тать ночная, в моем потрепанном состоянии только в окна лазить, да от охраны бегать, а под вечер. Буду изображать заблудившегося иностранца.

Вышло даже легче того, на что я рассчитывал. Врачей и пациентов в это время уже не было, а дежурная медсестра отвлеклась на телефонный разговор, и я прошмыгнул в то крыло, куда после разговора зашел хирург, где и начал заглядывать во все подряд палаты.

Мичман лежал в одиночестве. Он спал, а на пустую соседнюю кровать были свалены приготовленные на выписку вещи пациента. Среди них меня больше всего привлек бушлат, в его карман я и сунул послание.

* * *

— Товарищ Игнатов, давайте еще раз и поподробнее, где и при каких обстоятельствах к вам попало это письмо? Постарайтесь вспомнить, — мичман, не смотря на перенесенную операцию стоял на вытяжку напротив капитала и первого помощника.

Мичман Игнатов задумался, а затем повторил ровно тоже самое, что он говорил до этого.

— Товарищ капитан, я этот конверт нашёл в кармане бушлата, когда уже вышел из больницы, сунул руку, а там это. Ну, а дальше, как и положено сообщил по команде.

— Вспоминай Игнатов! — недовольно прикрикнул на подчиненного старпом, который из-за возбуждения не мог стоять на месте и расхаживал по кают-компании. — Ты же сам должен понимать, чем дело пахнет! Советскому моряку на территории кап. страны подбрасывают подозрительное послание в карман. Ведь это может оказаться чем угодно! Провокация, попытка втянуть нас в какую-то шпионскую игру или даже способ вызвать дипломатический скандал. Где гарантия что сейчас, вот прямо сейчас к нам не идёт парочка катеров местной береговой охраны из-за этого письма? Или ты забыл, что до команды доводили до выхода из Одессы? Хочешь, чтобы с нашим «Нежином» случилось тоже самое что с «Туапсе»?

От последних слов старпома капитана передернуло. Он вспомнил, что перед самым выходом в море с командой Нежина действительно долго и обстоятельно общались неулыбчивые товарищи в штатском. Слишком свежа была та история с танкером «Туапсе», который чанкайшисты незаконно арестовали в нейтральных водах на пути к Шанхаю.

Люди из КГБ буквально замордовали команду инструкциями и расписками на тему как и что делать в случае возникновения любой нештатной ситуации. И вот она произошла.

Несмотря на то что капитан Углов был настоящим советским человеком, а не каким-то там мракобесом, в партию он вступил еще в 1925 года и с тех пор незыблемо верил только в нее, но даже он от такого жесткого инструктажа инстинктивно подумал, что не к добру такое количество предупреждений, как бы это всё не накликало беду.

И вот случилось то, чего он так боялся. Беда пришла, пусть и не в виде вражеского эсминца, стреляющего по его судну, но и от этого конверта с написанными латиницей по-русски «KGB» тоже ожидались исключительно неприятности.

— Товарищ капитан, — подал голос старпом, — предлагаю пока отпустить мичмана Игнатова, он всё равно сейчас ничего нового не родит. По предписанию врачей ему показаны только лёгкие работы, так может пусть пока он вообще посидит в одиночестве, да подумает, как следует. Глядишь, да и всплывёт что-нибудь в памяти.

— Согласен с вашим предложением, товарищ Еременко, — боцман, проводите товарища Игнатова в сан. часть. Сейчас она пустует, вот пусть он там и посидит.

Оставшись наедине со старпомом Углов придвинул к себе пепельницу и закурил.

— А ты сам-то, Иван Иванович, ничего подозрительного в этой больнице не видел?

— Ничего, — помотал старпом головой. — Все как обычно было. Никаких посторонних возле нас не крутилось. Приехали на такси, забрали мичмана, да уехали. Но не врач же ему это клятое письмо в карман засунул! — в сердцах долбанул кулаком по столу Еременко, мимо которого в очередной раз проходил, от чего пепельница подпрыгнула.

— Это плохо, — вздохнул капитан, морщась и от неаккуратности помощника, и из-за непонятной ситуации. — Что делать-то будем, Иваныч? Может в печку это письмо и ничего не было? Для спокойствия, — на эти мысли его навел вид рассыпавшегося по столу пепла.

— Можно и в печку, вот только ты уверен, что так правильно будет? Кто знает, что в этом письме на самом деле? Вдруг что-то важное.

— Ну хорошо, что ты предлагаешь? Радировать в Одессу, а пока положить его в сейф в моей каюте?

— Я бы для начала открыл и посмотрел, что там внутри. Может информация такая, о которой нужно сообщить немедленно, не дожидаясь прибытия домой. Тем более, нам еще в Дубровник заходить. Дома будем не раньше чем через месяц, сам понимаешь.

— Любопытство сгубило не только кошку, Ваня. — капитан совершенно не желал погружаться в это дерьмо еще глубже. — Вот снимут нас с судна из-за этого письма, что тогда делать будешь?

— А это не любопытство, а здоровая инициатива и целесообразность. Но решать вам, товарищ капитан.

— Ты еще о партийной сознательности вспомни, — проворчал Углов, но доводы Еременко принял. — Давай уже посмотрим, что в этом конверте, а там видно будет.

Через несколько минут перед капитаном и старпомом лежал лист бумаги с аккуратно нарисованными китайскими иероглифами.

Увидев эти закорючки оба в ужасе отшатнулись от письма. Незавидная судьба «Туапсе» нависла над ними пугающей тенью.

Совладав с разыгравшимся воображением, капитан Углов тяжело встал из-за стола и обреченно направился в рубку к радистам, откуда, выгнав всех посторонних, связываться с Одессой.

А через полчаса получил инструкции: в порту Дубровника ему следовало лично передать письмо сотруднику советского посольства, который специально приедет за ним в этот приморский югославский город.

Глава 9

Это было мое первое пробуждение без боли за последние дни. Синяки зажили и больше не хотелось с утра обложиться льдом и уйти в стазис. Вчера я, наконец, достиг на своей малолитражке Турина и заселился в Grand Hotel Principe di Piemonte.

— Ну вот, не одно, так другое, — я неодобрительно посмотрел вниз на Фрэнка младшего, с тоской вспоминая знойную красотку Лучиану, которой больше не было под боком. И сразу же пришло сожаление о том, что я не внял мольбам девушки, не желающей расставаться с таким молодым и щедрым мною, и не взял ее с собой в поездку на Север. Вот, Фрэнк, к чему привело тебя твое жестокосердие. Теперь иди и сам решай свою проблему.

— Сеньор Уилсон, вы просили разбудить вас в девять утра, — сообщил мне по телефону портье, когда я вышел из ванной.

— Grazie, — поблагодарив, я нажал на рычаг и стал накручивать номер Винченцо Ромео. Длинные гудки были мне ответом.

Спит он там что ли? Ладно после завтрака еще раз позвоню.

Быстро оделся и спустился на первый этаж, где размещался ресторан, в который для постояльцев был предусмотрен отдельный вход.

— Сеньор Фрэнк Уилсон? — сперва я услышал свое исковерканное ужасным английским имя, а затем передо мной возник и сам обладатель гнусавого голоса. У него было типичное лицо парня, с которым лучше не связываться: смуглое, с резкими чертами. Я уже подумал, что сейчас опять какой-нибудь гоп-стоп случится, прямо в холле пятизвездочного отеля, но все разрешилось цивилизованно. Мне всего лишь передали приглашение.

— Сеньор Аньелли, просил дождаться от вас ответа, — уведомил меня курьер, вроде бы старался сделать это учтиво, но получилось угрожающе.

У этих Аньелли вообще приличные люди в штате есть, от вида которых не возникает желание перепрятать свой кошелек и вызвать полицию?

Сеньор Франческо Аньелли желал отужинать со мной сегодня вечером в ресторане Antica Zecca. Быстро он меня нашел. Похоже эта семейка знает всё, что происходит в их городе.

Ну что ж уважим сеньора. Ресторан — место людное, да и интересно мне, о чем он решил со мной переговорить.

— Я приду, — коротко бросил я курьеру.

После завтрака дозвониться до виллы Ромео все же удалось, но лишь для того, чтобы выяснить, что Винченцо в Милане.

Ничего не понимаю, я же его предупреждал о своем приезде, еще из Реджо ди Калабрии. Разрешилось недоразумение только через час, когда мне отзвонился сам Винченцо. Извинившись он объяснил, что был вынужден срочно уехать по делам и пригласил меня в Милан на автозавод Stabilimento Alfa Romeo del Portello.

— Хорошо, завтра с утра подъеду, — пообещал я.

Ресторан, куда я прибыл в начале девятого, размещался в трехэтажном здании горчичного цвета с черепичной крышей. Рядом были припаркованы только дорогие автомобили, почти все новых моделей, что указывало на элитность заведения.

Расплатившись с таксистом, я зашел в распахнутые передо мной швейцаром двери. Далее меня перехватил метрдотель и, узнав к кому я пришел, попросил следовать за ним. Мы прошли через заполненный гостями зал со сводчатыми потолками, круглыми столами и каменными закругленными скамьями и оказались на винтовой лестнице, которая вела наверх. На втором этаже были скрыты от посторонних глаз отдельные кабинеты. В один из них меня и завели.

— Мистер Уилсон, — Франческо вышел из-за стола и, улыбаясь, протянул мне руку.

— Сеньор, Аньелли, — в свою очередь поприветствовал я его.

— Я позволил себе сделать заказ за вас, — уведомил он меня, когда мы заняли места друг напротив друга на удобных с мягкой обивкой стульях с подлокотниками. — Хочу вас познакомить с нашей местной пьемонтской кухней.

— Отлично, я не против попробовать чего-то нового, — благожелательно отозвался я, осматриваясь. Обычные белые стены со скромным декором в виде гравюр с изображением холмов Монферрато и Альп, деревянные плашки пола, приглушенный свет немногочисленных светильников и одностворчатое окно. Помимо стола со стульями здесь еще стояла софа с ажурными ножками и плетенное кресло. В целом, удобное место для различного рода встреч.

Первым делом официанты принесли вино Barbera и Gavi, сразу за ним подали различные зажаренные на гриле овощи и аньолотти — квадратные мясные пельмени, знакомым видом которых я воодушевился, но затем передо мной поставили тарелку с художественным образом выложенными тушеными улитками, чем сбили мне благостный настрой. Соус к этим трем совершенно разным блюдам был один — размягченное сливочное масло с шалфеем.

— Уверен, вам понравится, — заметив мою заминку, подбодрил меня Аньелли.

В ответ я изобразил предвкушение от знакомства с новым вкусом. Сразу вспомнился мой первый раз с устрицами. Брр. Так и не распробовал я их в своей прошлой жизни. Так и остались они для меня мерзкими слизнями. Но это не мешало мне заглатывать устриц на светских приемах и закатывать глаза от удовольствия. Поэтому с улитками я расправился не менее храбро.

— Фрэнк, можно к тебе так обращаться? — осведомился Франческо когда первый голод был утолен и происходила перемена блюд. На этот раз мне принесли тарелку с менее экзотическим содержимым — телятиной с фасолью в мясном соусе. — Я пригласил тебя, чтобы поблагодарить за спасение Виолетты. Она моя единственная дочь и самая любимая из детей. Надеюсь, ты понимаешь мои чувства, когда я увидел ее той ночью всю в крови и изодранном платье. Тебя я воспринял как причину постигших дочь несчастий. Поэтому и не сдержался. И я сожалею, что дал тогда волю своим эмоциям. Ты ведь не затаил обиду на несчастного отца? — впился он в меня проникновенным взглядом.

— Не затаил, — уверил я его в своей беззубости.

— Я рад, что между нами больше нет недопонимания, — удовлетворенно выдохнул собеседник и ослабил напор. — Вражда нам обоим ничего не даст, а вот сотрудничество может открыть для нас двоих небывалые перспективы. Ну что же это я, совсем забыл! — спохватился он. — В знак благодарности позволь преподнести тебе скромный подарок. — Франческо поднялся и подошел к окну. — Фрэнк, посмотри на эту красавицу!