Наперекор земному притяженью

Приказ народного комиссара просвещения РСФСР № 349

от 17 февраля 1939 года

§ I

На проведенных, согласно постановлению Президиума Совета Осоавиахима СССР и РСФСР, а также моим указаниям, учебных соревнованиях ПВО школа № 336 им. Радищева Красногвардейского района г. Москвы заняла первое место по СССР среди учебных заведений. Группа самозащиты школы отлично справилась с выполнением своих обязанностей во время учений…

Далее следовал список руководителей и учеников школы, которым подписавший приказ народный комиссар просвещения РСФСР Тюркин объявлял благодарность. Была там и моя фамилия. В моей жизни это был, пожалуй, первый столь официальный документ, в котором я прочитал свою фамилию.

…В конце концов наша курсантская учеба завершилась. Сдали экзамены. В моей записной книжке сохранилась карандашная запись: «Политподготовка — 5, строевая — 5, матчасть — 5, служба — 5, физподготовка — 5, уставы — 5…»

После экзаменов принимали присягу. Я стоял в строю, сжимая вспотевшей от волнения рукой ложе нашей заслуженной русской трехлинейки образца 1891–1930 года. На всю жизнь запали в память священные слова: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических 18

Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии…»

Через несколько дней началось распределение по заставам.

— Пограничник Ивановский — застава № 9, пограничник Прибылов… — помощник начальника штаба отряда коротко и предельно четко определял судьбу каждого. Да, всего через полгода стало ясно, что судьба наша была определена именно в тот день, тем самым: «Пограничник Петров — застава № 14, пограничник Федотов — маневренная группа…»

Застава № 9, куда я получил назначение, располагалась километрах в двадцати севернее Перемышля вниз по течению реки Сан. Точный почтовый адрес был таким: Украинская ССР, Львовская область, Ляшковский район, п/о Дуньковице, погранзастава села Михайловка…

Местные жители были выселены, дома пустовали. Само село, все в садах, раскинулось вдоль Сана. Застава — метрах в полутораста от берега. Чуть ниже по течению наш и противоположный берег реки связывал широкий металлический мост. К нему вела шоссейная дорога. Движения по мосту никакого не было. Граница. На нашей стороне у моста — высокая мачта. У ее основания, в деревянном ящичке — наш государственный флаг. Как говорили, на той стороне тоже у мачты лежит в ящичке флаг — немецкий, с фашистской свастикой. Это для вызова на переговоры в случае каких-либо инцидентов.

Нельзя сказать, чтобы участок пашей заставы был чересчур неспокойным. Задерживали, по словам «старичков», в основном контрабандистов. Они носили сахарин, золото, часы. В какой-то мере это относительное спокойствие объяснялось, вероятно, тем, что граница шла по реке, да и крупных населенных пунктов на нашей стороне близ границы не было. Не так-то легко скрыться у нас нарушителю, смешавшись с толпой или выйдя на бойкую дорогу. Во всяком случае, за год на нашей заставе задержаний было немного. Не то что на перемышльской — городской: там за тысячу перевалило. На одном из занятий политрук Крохалев нам об этом сказал. Вот на той заставе бойкая шла работа! Ничего не скажешь. А еще он говорил, что появился на границе новый вид нарушителей — тергруппы. Задачу они имели единственную: перейдя границу, укрыться где-нибудь недалеко от дозорки — тропы, по которой наш наряд пойдет, — дождаться пограничников и убить их из маузеров, в упор. А тела потом утащить на свою сторону: «Ваши пограничники нарушили границу и в перестрелке были убиты!» А это уже погранинцидент. Как выяснилось позже, террористы таким образом добывали с определенной целью подлинные документы наших пограничников, обмундирование и наше оружие…

Дорога через мост уводила на ту сторону, к небольшому городку Радымно и дальше к городу Ярославу. Как-то, рассматривая карту, я прикинул: от Радымно до нашего Львова по шоссе всего-то сотня километров. Чуть больше, чем от Перемышля. Действительно, два шоссе — одно от Перемышля, второе через участок нашей заставы — устремлены прямо на Львов, а оттуда на Винницу и Киев. Но тогда я отметил это просто так, не подозревая того, что через полгода эти километры станут первыми километрами смерти на нашей земле. Ничего мы тогда не могли предполагать, ничего…

«…Есть, приказано выступить на охрану границы Союза Советских Социалистических Республик…» Я повторил слово в слово приказ помощника начальника заставы лейтенанта Трусова.

День был ясный, кругом снежная целина. Ни к хатам, ни к сарайчикам — ни одной тропинки, ни одного человеческого следа. Только заячьи да лисьи. Ну а под такие следы нарушители подделываться еще не научились. Четыре часа прошли незаметно. К двум часам дня нас должны были сменить. К этому времени обычно наряды невольно подтягивались к началу своих участков, чтобы, сменившись, поскорее вернуться на заставу. Да и время это было обеденным. Так что паше нетерпение можно было понять.

Без пяти два на тропинке из-за большого яблоневого сада показались две фигуры. Наши. Подошли ближе, встретились.

— Давай-ка, парень, на заставу бегом, замполит тебя срочно требует! — не расспросив даже о том, как прошло наше время, с ходу бросил мне старший смены.

— Зачем?

— Не знаю. Приказал передать, чтобы сразу к нему, а потом уже обедать и отдыхать. Понял?

Через пятнадцать минут я уже был в канцелярии у замполита.

— Товарищ младший политрук, пограничник Ивановский…

— Вольно, вольно, — остановил он меня, — в пятнадцать ноль-ноль быть готовым к поездке в комендатуру. Там сегодня комсомольское собрание. Вам, как комсоргу заставы, необходимо быть там. Вопросы будут?

— Есть, быть готовым к пятнадцати ноль-ноль. Что взять с собой?

— Комсомольский билет, естественно, и оружие. Все. Выполняйте. Машина будет.

Основным вопросом повестки комсомольского собрания нашей третьей комендатуры было: «Повышение авангардной роли комсомольцев в охране государственной границы». Доклад делал заместитель коменданта по политчасти политрук Лебедев.

Вторым был оргвопрос — довыборы в состав комсомольского бюро комендатуры из числа прибывшего на заставы пополнения.

Вот тут-то меня и подстерегал сюрприз. Совершенно неожиданно кем-то из президиума была предложена моя кандидатура. «Откуда меня-то знают? — пронеслось в голове. — Ведь я же на заставе без году неделя». Но все уже дружно голосовали «за». Так в марте 1941 года я стал членом комсомольского бюро нашей комендатуры.

В ночь с 11 на 12 апреля 1941 года…

В ночь с 11 на 12 апреля 1961 года… Для всех людей планеты это была обычная ночь. Необычной она была лишь для людей в зааральских степях космодромных. Мы понимали, что свершается необычное, чего не делал никто никогда. Но здесь, на космодроме, обстановка не побуждала к необычному восприятию происходящего. Она была строгой, деловой, будничной. Мы делали свое дело — готовили к старту ракету с кораблем-спутником «Восток». Необычность происшедшего пришла в сознание только 12 апреля 1961 года.

…В ночь с 11 на 12 апреля 1941 года мы с напарником Юсовым получили задание выйти на охрану государственной границы в район моста через Сан и занять место в секрете, неподалеку. Это место мы хорошо знали. Из канавы, под прикрытием буйно разросшихся кустов, хорошо просматривался весь наблюдаемый нами участок.

В секрете одна задача: смотри, слушай, дыши в полноздри, не вздумай чихнуть или кашлянуть. Если простудился — в секрет не пошлют. Ложились всегда спина к спине, чтобы смотреть в разные стороны. Впрочем, ночью больше слушаешь, нежели смотришь, — темно. Видны лишь знакомые силуэты моста и. деревьев на фоне неба.

Я уже рассмотрел однажды днем, что ровно посередине моста действительно белой краской проведена пограничная черта. А поперек моста растянута густой витушкой колючая проволока — «спираль Бруно», как ее называли. Вот и все препятствия на стыке двух государств.

Ночь была тихая. Небо в тучах, но дождя не было. Первый час прошел спокойно… Я лежал лицом к мосту. Было по-прежнему тихо. Лишь изредка доносился с той стороны собачий лай из Радымно. Прошел, наверное, еще час, а может, и больше. Часов-то ни у меня, ни у Юсова не было. В какой-то момент мне показалось, что в переплетах моста движется некое темное пятно. Напряг зрение — нет, вроде ничего не видно, значит, показалось. Прошло еще с десяток минут. Не свожу глаз с моста. Нет, не померещилось! Действительно, по мосту, чуть пригибаясь, осторожно идет человек!..

Сердце сразу забилось так сильно, что показалось — его слышно и на мосту. Я легонько щелкнул прицельной рамкой на винтовке — знак напарнику: «Внимание!» И тут же интуитивно почувствовал, как дрогнула спина Юсова. Он осторожно повернулся лицом ко мне. Я кивнул в сторону моста и по движению его головы понял, что он тоже заметил силуэт. Не шевелясь и даже стараясь как можно тише дышать, словно и дыхание наше можно было услышать за 200 метров, мы сосредоточенно ждали, что же будет дальше.

Предпринимать что-либо пока рано. Нарушитель мог тут же вернуться на свою сторону. А стрелять в него без предупреждения не положено, а потом и пули бы полетели на ту сторону, а это уже погранинцидент. Оставалось одно — ждать.

Человек продолжал идти по мосту. Он не маскировался, не полз, не прятался. Шел открыто, но осторожно. В голове промелькнуло: «Умело идет!» Стало быть, не просто местный житель к родне на нашу сторону решил пожаловать. Цель у него какая-то другая.

Осторожно пробравшись через проволочную спираль, нарушитель перешел на нашу сторону. Мы продолжали наблюдать. На заставу, дежурному, о нарушении границы я доложить не мог. И телефонная трубка у меня была, и рядом, метра за четыре, в одном из пней, прикрытое куском коры телефонное гнездо, но воспользоваться телефонной связью я не рискнул. Голос наверняка спугнул бы нарушителя — уж слишком тихая была ночь.

Человек сошел с моста, осмотрелся вокруг и, видимо не заметив ничего подозрительного, подошел к мачте. Он был в сотне метров от нас. И тут мы скорее догадались, нежели увидели, что у мачты он открывает ящик, где лежит наш флаг. Тишину нарушил треск разрываемой материи.

«Ну, это уж слишком!» — от негодования у меня даже испарина выступила на лбу. Нужно было что-то срочно предпринимать. Я притянул Юсова к себе, зашептал ему на ухо:

— Лежи здесь, следи. Я отползу ближе к реке. Огнем отсечь, если обратно на мост пойдет… Если сюда, по дороге, подпусти на штык, понял? И окликни тихо, шепотом, понял? Как учили…

Чуть ли не врываясь носом в сырую весеннюю землю, я пополз по дну канавы, заросшему кустами. Канава тянулась от нашей «берлоги» до берега Сана. Мост оставался правее. То, что нужно. Я прополз метров тридцать. Слышнее стало тихое, мирное побулькивание воды в реке. Течение-то здесь небыстрое. Осторожно приподнял голову. Силуэт нарушителя отчетливо виднелся все там же, около мачты. У меня внутри все кипело: вот сволочь! Так надругаться над нашим флагом! Да и что ему здесь надо, у нас?

А главное, идет по нашей земле эдак по-хозяйски, будто по собственному парку прогуливается. Ну, пусть, пусть пройдет еще шагов тридцать — сорок, и я окажусь между ним и мостом. Только бы Юсов раньше времени его не спугнул, не выдал себя!

Прошло еще несколько томительных минут… Я сдерживал себя из последних сил. Наконец раздался сдавленный окрик Юсова:

— …ой! — это было все, что осталось от грозного и властного «Стой!».

Нарушитель от неожиданности вскрикнул, прижался к кустам. Меня пружиной выбросило из канавы. Пробежать два десятка метров и встать за его спиной, выставив вперед штык, было делом секунд.

— Руки! Брось оружие!

— Ниц сброи, то-товарищу, нимае, ниц! — не очень уверенно, но при этом излишне громко, как мне показалось, ответил задержанный.

— Юсов, обыщи!

На той стороне сразу послышались голоса, какая-то возня, и тут же все смолкло. Положив нарушителя на землю лицом вниз и оставив около него Юсова, я пошел к тому заветному пню с телефонным кабелем. Доложил дежурному по заставе о задержании. Поскольку мы здесь себя уже открыли, да и время наряда подходило к концу, дежурный разрешил нам самим конвоировать нарушителя на заставу.

Кем он оказался, узнать мне так и не довелось. Утром меня разбудил дневальный:

— Вставай, быстро к начальнику.

— Товарищ начальник, пограничник Ивановский…

— Вольно-вольно! Молодцы вы с Юсовым. Поздравляю с первым задержанием. Только, наверное, поспешили вы малость. Может быть, за ним еще гости бы пожаловали. Ну да ничего. Вечером при всех благодарность объявим. А пока… — и тут лейтенант Слюсарев протянул мне листок бумаги.

«Пограничника Ивановского О. Г., — прочитал я, — откомандировать в штаб отряда для отправки в школу МНС служебного собаководства. Начальник штаба отряда капитан Агейчик».

Сдав оружие и получив нужные бумаги, вечером я уехал с заставы в Перемышль. А уже на следующий день

наша сборная команда выехала в город Коломыю, тогда Станиславской области.

При распределении собак мне досталась красивая, рослая овчарка. Звали ее Ашкарт. Началась учеба. Распорядок дня выглядел примерно так: в 7 часов подъем, бегом на зарядку, на зарядке — бег, с зарядки бегом на собачью кухню, оттуда с бачками с едой бегом к собакам в вольеры, оттуда бегом с пустыми бачками обратно на кухню и бегом в казарму. Умывшись, бегом на завтрак и с завтрака бегом на занятия. Да и на занятиях 80 процентов всего времени занимал бег. На территории школы в свободные от занятий часы разрешалось ходить или строевым шагом, даже если шел один, или бежать. Так пас готовили к работе с собаками на границе.

У нас с Ашкартом установилось полное взаимопонимание. Я не без гордости представлял, как после учебы приеду с ним на заставу. Дух даже захватывало!

До окончания школы оставалось всего несколько месяцев…

Прошел май, стоял жаркий, сухой июнь. В первых числах, получив увольнительную, я с тремя товарищами выбрался в город. Надо было сфотографироваться, чтобы потом послать домой свои «фотокопии».

В следующее воскресенье, 15 июня, в город за карточками выбраться не удалось.

— Не прокиснут ваши фотографии. Пойдете двадцать второго, а сегодня другим надо сходить, — изрек тоном, не допускающим возражений, наш старшина.

Отступление

…Сильные взрывы смели нас с коек. Окна в казарме за какое-то мгновение остались без стекол. Недоуменно глядя друг на друга, спросонья мы ничего не могли сообразить. Было около пяти часов утра. С улицы доносился 26

разноголосый собачий лай. Наспех одевшись, мы все выскочили во двор.

— Дневальный! Ко мне! — крикнул наш старшина.

Бывший на посту курсант подбежал, остановился по-уставному в двух шагах и четко произнес:

— Дневальный курсант Михальчов. За время несения службы происшествий не было!

— Как это — не было? А что за взрывы? Стекла из окон выбиты…

— Да кто их знает, — спокойно ответил Михальчов, — это на аэродроме. Наверное, учеба была, ну и не рассчитали ребята.

— Я же вам говорил, — поддержал один из курсантов, — что они кидать бомбы ночью будут. Ничего и не увидим…

— А какой самолет летал? — продолжал допытываться старшина.

— Да не наш «ястребок». Какой-то двухмоторный. Санитарный, наверное. Кресты на нем были…

— Как «кресты»???

— Да на крыльях нарисованы.

— На крыльях кресты? — переспросил я. — Ребята, если на крыльях кресты — это немецкий самолет… — сказал и сам испугался.

— Вы что, товарищ курсант, — вперив в меня неморгающие глаза, стальным голосом произнес наш старшина. — Вы что, не знаете, что у нас с Германией договор о дружбе? Вы что, на политподготовке спали? Я вам что читал? Или вы специально?..

— Товарищ старшина. Разрешите доложить… Я тоже помню, на плакате видел, — кто-то из курсантов осмелился вмешаться в разговор, грозивший закончиться большой неприятностью, — это у немцев на самолетах такие опознавательные знаки…

— Отставить разговорчики! Марш в казарму. И спать до подъема! Потом разберемся…

Сразу ни улечься, ни успокоиться не смогли. Но до подъема все было тихо. Никаких тревог. Поскольку 22 июня приходилось на воскресенье, то подъем полагался на час позже обычного.

Встали в восемь. Надраив до блеска курсантские кирзачи и подшив свежий подворотничок, я вместе с тремя товарищами предстал перед старшиной на предмет внешнего осмотра. Обещана же нам была увольнительная в город на прошлой неделе! Замечаний по внешнему виду не оказалось. Только на меня старшина как-то подозрительно покосился, очевидно вспомнив те крамольные слова, произнесенные на рассвете.

— Чтоб к шестнадцати ноль-ноль были на месте! Ясно?

— Ясно, товарищ старшина! Есть быть на месте в шестнадцать ноль-ноль.

И мы зашагали к большаку, проходившему неподалеку. Большак удивил нас необычной оживленностью. И прежде всего — колонной грузовиков с красноармейцами в касках, с винтовками в руках. Причем лица у всех какие-то сосредоточенные, строгие. И едут непривычно молча, без песен. Как-то тревожно стало. Но прошла эта колонна, улеглась поднятая машинами пыль. Мы зашагали дальше. Навстречу попадались только повозки, или, как их здесь называли, фурманки, с местными жителями.

— Ну, на базар тронулись, — заметил один из нас.

Среди повозок, двигаясь еле-еле, не имея возможности обогнать их, урчала мотором трехтонка. На подножке, держась за полуоткрытую дверцу, стоял военный в зеленой пограничной фуражке.

Мы поравнялись с машиной. Командир, а мы разглядели три кубика на его петлицах, посмотрел в нашу сторону и вдруг хриплым голосом крикнул:

— Стой! Откуда? Из школы? Кру-гом! Бегом в расположение школы! Приказываю… немедленно кругом!

В выражении лица и в интонациях его голоса было что-то такое, что не позволяло допустить и тени сомнения в необходимости беспрекословного выполнения приказа.

Вбежав в расположение школы, мы, к немалому удивлению, увидели наших товарищей стоящими в строю. Только-только успели занять свои места, как из двери здания вышел тот самый старший лейтенант, который вернул нас.

_ Товарищи курсанты… — голос его осекся, он закашлялся, но уже через мгновение продолжил: — Товарищи курсанты. Сегодня в три часа немецко-фашистская Германия напала на нашу страну. На границе идут бои. Жестокие бои.

Война… Как война? Почему? Ведь договор же… Как же теперь? Нет, этого не может быть. Это какая-то провокация! Ну, прорвался кто-то через границу — чего не бывало… Отбросят наши ребята. Части Красной Армии подойдут. Вон утром через мост сколько машин с пехотой прошло — с десяток или больше… Нет, не может быть… Война… Что же сейчас в Перемышле? На нашей заставе? Ведь там мост через Сан. Что там? Как мои товарищи? Ведь я мог быть там, с ними…

«Беспримерны мужество и героизм, которые проявили в этих неравных боях советские пограничники. О том, как они сражались в первые часы войны, можно судить хотя бы по действиям 9-й заставы 92-го отряда. На рассвете ударный отряд противника атаковал пограничные наряды этой заставы, находившиеся у моста через реку Сан в районе Радымно (18 километров севернее Перемышля), и, захватив мост, окружил их. Личный состав заставы в количестве 40 человек под командованием начальника заставы лейтенанта Н. С. Слюсарева в результате рукопашной схватки отбросил врага с советской территории и занял мост. Затем мост вновь был атакован разведывательным отрядом одной из пехотных дивизий 52-го армейского корпуса 17-й немецкой армии при поддержке 10 танков. Пограничная застава отразила первую атаку пехоты, но была целиком уничтожена прорвавшимися через мост танками»[1].

Такова судьба моей заставы. И если бы не учеба, я был бы там, среди своих ребят, которые первыми приняли бой за нашу землю. Никого из них не осталось в живых, поэтому некому рассказать о тех страшных утренних часах на берегу Сана 22 июня 1941 года. Почти не оказалось и документов, по которым можно было бы восстановить цепь событий: некогда было писать донесения о боях, некому было их передавать. Уже после войны, считая своим долгом хоть что-то узнать и рассказать об участи моей 9-й погранзаставы, я разыскал скупые документальные свидетельства того трагического момента начала военных действий в районе Перемышля.

В дни, предшествующие началу военных действий, за Саном продолжалась концентрация немецких войск. Агрессивность и наглость гитлеровцев росли с каждым днем: самолеты ежедневно безнаказанно нарушали воздушную границу. Стрелять же по самолетам категорически запрещалось.

В апреле кульминационным моментом на участке нашего 92-го отряда была переброска шестнадцати человек в красноармейской форме из диверсионной дивизии «Бранденбург» для наблюдения за строительством оборонительных укреплений. Эта группа была обнаружена и оказала отчаянное вооруженное сопротивление. Дело закончилось тем, что одиннадцать диверсантов были убиты, пятеро задержаны.

11 июня погранотряд 14-й городской заставы в Перемышле обнаружил телефонный кабель, проложенный под водой через Сан.

В ночь на 20 июня пробравшаяся через границу группа диверсантов из двенадцати человек, вооруженных автоматами, пистолетами и гранатами, снабженных взрывчаткой и авиаполотнищами, была задержана. На допросе диверсанты показали, что 22 июня фашистская Германия нападет на СССР.